Серия «Восточные сказки, зачем ты мне строишь глазки »

Самшит не любил войну, ибо знал, что она приносит лишь слезы беднякам и разорение цветущим садам. Но ослушаться приказа Грозного повелителя было невозможно. Войско двинулось в путь.

Через три месяца тяжелого перехода армия подошла к неприступной столице Шахрияра. Город был окружен исполинскими каменными стенами, а единственные ворота были отлиты из чистой бронзы толщиной в три обхвата. Правитель Шахрияра, укрывшись за стенами, лишь смеялся над османским войском. Осада затянулась. Наступила суровая зима, припасы таяли, среди янычар начались болезни, а султан Махмуд ежедневно присылал Самшиту гневные письма, требуя немедленной победы и обещая казнить каждого десятого воина, если город не падет до весеннего равноденствия.

Однажды ночью Самшит сидел в своем походном шатре, размышляя над картами и ища способ избежать кровопролития. Вдруг он заметил, как из-за сундука с бумагами выскочил маленький серый мышонок. Он был голоден и отважно грыз сухую корку хлеба, оставшуюся на столе советника.

Самшит улыбнулся и протянул малышу кусочек сладкого рахат-лукума.

— Ну что, серый воин, — тихо прошептал мудрец, — у тебя тоже кончаются припасы? Твоя осада моего стола оказалась успешнее, чем моя осада этих великих стен.

Мышонок схватил лакомство и юркнул в крошечную норку у основания деревянного шеста, поддерживающего шатер. Самшит проводил его взглядом, и вдруг его лицо озарилось пониманием. Он вспомнил, что походный лагерь разбился на древнем плато, под которым, по слухам, веками пересыхали старые подземные каналы, когда-то питавшие город водой.

Утром Самшит не стал приказывать строить стенобитные орудия. Вместо этого он призвал к себе местных бедных рудокопов и землекопов, которые плелись вслед за армией в надежде заработать хоть немного на пропитании воинов.

— Слушайте меня, мастера земли, — сказал Самшит. — Видите ли вы этих серых мышей, что бегут из города в наш лагерь? Они знают тайные тропы под землей. Мы не станем ломать стены. Мы пойдем за ними.

Самшит щедро заплатил беднякам из походной казны и приказал им копать вглубь, ориентируясь на ходы, прорытые подземными грызунами. Через пять дней упорного труда землекопы наткнулись на заброшенный, высохший водопровод, который вел прямо в самое сердце осажденного города — в подвалы главного дворца Шахрияра.

В следующую ночь Самшит взял с собой лишь сотню самых ловких воинов. Без шума и единого выстрела они проникли по подземному ходу во дворец и застали стражу врасплох. Охрана и сам правитель Шахрияра сдались, едва увидев османов в своих спальнях. Ворота города были открыты изнутри. Великий поход завершился победой, в которой не пролилась ни одна капля крови простых жителей.

Несметные богатства горного султаната — горы золота, сундуки с изумрудами и ковры, шитые жемчугом — перешли в руки Махмуда Грозного. Султан ликовал, его величие было вознесено до небес. Он объявил Самшита величайшим полководцем империи.

Но Самшит поступил по-своему. Когда пришло время делить трофеи, он убедил султана оставить половину богатств в самом городе, чтобы восстановить разрушенные хозяйства и открыть новые торговые пути. Рудокопы и землекопы, нашедшие путь, получили столько золота, что смогли купить себе дома и земли, навсегда позабыв о нищете.

Перед уходом из завоеванного города Самшит вернулся в свой шатер. Он поставил у мышиной норки целое блюдо, наполненное лучшим сыром, орехами и сладостями.

— Ты спас тысячи жизней, маленький серый визирь, — с улыбкой произнес Самшит. — Твой голод оказался сильнее упрямства королей.

Когда армия вернулась в столицу, весь Восток только и говорил о великом походе. Но в песнях сказителей Самшит прослыл не грозным завоевателем, а самым остроумным и добродетельным мудрецом, который сумел победить неприступную крепость, обогатить бедняков и умилостивить грозного султана, используя лишь терпение, щедрость и подсказку маленького серого мышонка.

Тогда Самшит, чей разум в час беды стал острым, как дамасский клинок, первым поднялся с колен. Он подбежал к трепещущему от страха купцу Кара-Али и воскликнул:

— О хозяин мой! Оставь слезы о сгоревшем шелке. По коням! Мы устремимся в самое сердце империи, к великому визирю султана. Я знаю, как спасти наш народ и вернуть твое богатство!

Многие недели скакали они сквозь зной и бури. Купец, томимый жаждой и страхом, непрестанно вопрошал: «Зачем мы едем к владыкам, Самшит? Наш город стерт с лица земли, иноземцы пируют на наших руинах! О горе нам!» Но мудрый невольник лишь таинственно улыбался и отвечал: «Верь мне, хаджа. Я спасу наш край».

Наконец, предстали они пред грозные очи великого визиря, которого звали Сулейман-паша Мудрый. Зал приемов был великолепен: пол его был выстлан мрамором, прозрачным, как лед, а за тяжелыми парчовыми занавесями скрывалось тайное окно, где, по обычаю, любил незримо восседать сам Повелитель Правоверных, султан Махмуд Грозный.

Великий визирь нахмурил брови, подобные двум саблям, и спросил: «Что привело раба и купца с разоренной окраины?»

Самшит склонил голову до самого полу, но голос его прозвучал твердо, как удары литавр:

— О солнце справедливости, великий визирь! Не о сожженных домах пришли мы плакать. Наш город разграблен, но не это ранит наши сердца. Худшая беда стряслась: соседние деревни на окраинах наполнились ядовитыми речами! Люди, чьи языки подобны жалящим скорпионам, шепчут: «Слабо плечо нашего султана! Долго идет его воля до дальних земель. Не сберег он нас, ибо нет у него прежней силы растолкать вражеские войска по отхожим местам и утопить их в бесчестии!»

При этих словах Сулейман-паша побледнел и схватился за рукоять кинжала, готовый отсечь голову дерзкому рабу за такие речи. Но Самшит, не дрогнув, продолжил:

— Но я, ничтожный раб, и хозяин мой Кара-Али, мы молились и плакали, закрывая уши! Мы кричали им: «Лжёте вы, безумцы! Наш султан всемогущ, милость его бескрайняя, как океан, а гнев — как кара Господня!» Но увы, они не верят нам, пока враг пирует в наших домах...

Не успел великий визирь отдать приказ страже, как парчовая завеса с шумом распахнулась. На середину зала выбежал сам султан Махмуд Грозный. Лицо его было багровым от ярости, очи метали молнии, а борода тряслась от великого гнева.

— Кто сказал, что моя воля слаба?! — закричал повелитель, так что содрогнулись стены дворца. — Кто смеет сомневаться в силе моего оружия?! Да я им покажу! Лично возглавлю походы и предам врагов мечу!

Спустя три дня земля содрогнулась от поступи десятитысячного султанского войска. Впереди на белом скакуне ехал сам султан, а по бокам от него — притихший от ужаса купец Кара-Али и Самшит, который искусно утирал слезы умиления, являя монарху великий трепет.

Прибыв на окраину, султан первым делом пошел по окрестным деревням. Он собирал испуганных мужиков и, потрясая саблей, грозно вопрошал: «Кто из вас сомневался во мне?! Голову отрублю каждому, в ком мало веры!» Бедные крестьяне, которые отродясь ничего подобного не говорили и лишь дрожали от страха, падали ниц и клялись в вечной верности. Самшит же стоял подле повелителя, горестно вздыхал и кивал, подтверждая «вину» селян.

Собрал султан еще десять тысяч ополченцев, и сокрушительная двадцатитысячная армия, подобно бурному потоку, обрушилась на врагов, праздно пировавших в захваченном городе. Враг был разбит, рассеян и предан позору. Но ярость султана, распаленная речами Самшита, не утихла: османское войско перешагнуло границы и в победоносном порыве завоевало еще семнадцать богатых городов, расширив пределы империи до невиданных широт.

С тех пор на дальних окраинах воцарились вечный мир, покой и изобилие, и никто — даже в самых сокровенных мыслях — не смел молвить, что султан слаб.

Султан же, помня, кто спас его царскую гордость и открыл очи на «смуту», щедро осыпал купца Кара-Али золотом, выкупив у него Самшита за цену, превышающую стоимость каравана. Таджикский невольник получил свободу, роскошные одежды из парчи и почетный титул. Он остался жить в султанских покоях, став мудрым советником правителя, и дни его текли в радости, пока не пришла к нему Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний.

Но это — лишь одна из жемчужин в ожерелье историй, о почтенный слушатель!

Поняв весь замысел врага, Самшит тихо улыбнулся в бороду. «Ваймеее, какую яму ты мне роешь, Ибрагим. Но упадешь в нее ты сам!» — подумал он. Мудрый таджик не поднял шума. Вместо этого, едва казначей скрылся, Самшит достал точно такой же второй хрустальный флакон и налил в него чистейшую ключевую воду, подкрасив ее точно таким же болотным мхом.

На следующее утро, когда все паши сидели в безмолвии подле трона, Ибрагим-эфенди со слезами на глазах упал на колени перед султаном Махмудом Грозным:

— О повелитель Вселенной! В твоем гнезде завелась змея! Этот таджикский выскочка Самшит замыслил недоброе! Мои люди прознали, что в его халате спрятана склянка со страшным персидским ядом, от которого плоть человека чернеет за три вздоха! Обыщите его, и ты увидишь его измену!

Султан Махмуд, чье имя заставляло трепетать королей, медленно поднялся с трона. Очи его налились кровью, и у всех присутствующих в зале кровь стыла в жилах.

— Стража! — взревел султан. — Обыскать его немедленно!

Янычары бросились к Самшиту и — о ваймеее! — ловкими движениями выудили из широкого потайного кармана халата ту самую хрустальную склянку с мутной, зловещей жидкостью. Султан Махмуд вырвал флакон из рук стражи, покрутил его перед глазами и в ярости занес саблю над головой Самшита:

— Что ты скажешь перед смертью, пес?! Вот она — твоя погибель, и вот он — яд, припасенный для меня!

В зале воцарилась леденящая тишина. Но Самшит даже не побледнел. Он склонился в глубоком поклоне и произнес:

— О владыка мира! Казначей сказал правду: это действительно самый страшный яд на свете. Но он припасен не для тебя! Каждую ночь мне снятся кошмары, что предатели подсыплют отраву в твой щербет. И я поклялся перед Аллахом: если наступит черный день, я выпью этот яд сам, чтобы умереть вместо своего любимого повелителя!

Самшит горько зарыдал, являя великий артистизм, и продолжил:

— Но казначей обвинил меня в измене, выставив мою верность за предательство. Моя честь осквернена! Чтобы доказать свою любовь к тебе, о султан, я выпью этот яд из склянки прямо сейчас, на твоих глазах! Но перед смертью у меня есть последняя просьба. Раз этот бдительный человек так заботится о твоем величии, пусть он разделит со мной этот кубок верности!

С этими словами Самшит со скрытым торжеством запустил руку в широкий рукав и достал вторую склянку, которую приготовил ночью сам:

— Вот второй флакон с той же погибелью! Пусть казначей Ибрагим-эфенди выпьет его до дна, чтобы доказать, что он искал правду, а не пытался оклеветать верного советника ради своей выгоды. Если мы оба верны тебе — Аллах убережет нас. Если же нет — мы оба умрем прямо здесь!

Вай-вай-вай! Ваймеее! — пронеслось шепотом по рядам визирей. Эк его вывернуло на хитрости! Какая словесная джигитовка!

При виде второго флакона лицо казначея Ибрагима-эфенди из белого стало зеленым, а затем синим. Его затрясло так, что застучали зубы. Он ведь прекрасно знал, что в первой склянке, которую только что выудили стражники, налита обычная безвредная вода со мхом. Но откуда взялась вторая склянка?! Ведь злой казначей второго флакона не делал и воду туда не наливал! В его подлом разуме мгновенно вспыхнула леденящая мысль: «Ваймеее! Этот таджикский колдун раскусил меня! В моей склянке была вода, но во вторую склянку он налил настоящий, лютый яд, чтобы убить меня на глазах у султана!»

Страх перед настоящей смертью парализовал казначея. Ибрагим-эфенди с диким воплем рухнул на мраморный пол, обнял сапоги султана и закричал:

— Прости, повелитель! Не надо яда! Я солгал! Я сам пробрался ночью в его покои и подложил первую склянку с болотной водой! Не заставляй меня пить из второго флакона, там истинная смерть! Это была зависть!

Султан Махмуд Грозный понял всё. Он гневно оттолкнул казначея ногой:

— Так значит, ты хотел погубить моего самого верного слугу? Стража! Раз казначей так боится яда — отрубите ему голову, а все его богатства, дома и золотые рудники передать во владение мудрому Самшиту!

Так бывший невольник Самшит Корантах одной лишь хитростью, ночным бдением и знанием подлой человеческой психологии уничтожил своего главного врага, стал самым богатым вельможей Дивана и доказал, что против острого ума бессильны любые заговоры.

Паши в страхе пятились назад. И тогда вперед выступил Ахмед-паша Лис. Он низко поклонился и с притворной улыбкой произнес:

— О повелитель Вселенной! Наш любезный Самшит вырос в далеких горах Востока, где мужчины рождаются в седле. Для него укротить этого коня — всё равно что испить глоток воды. Позволь ему явить свое мастерство!

Султан повернул свой грозный взор на Самшита:

— Это правда, Самшит? Ты укротишь коня для своего султана? Или ты трус, недостойный сидеть на Диване?

У всех присутствующих кровь застыла в жилах. Ахмед-паша Лис торжествовал: Самшит никогда в жизни не укрощал диких коней, и теперь бешеный жеребец растопчет его прямо на глазах у двора. Самшит спокойно поклонился султану и ответил:

— О солнце справедливости! Я сделаю это. Но дикий зверь требует почтения. Дай мне одну ночь, чтобы я мог поговорить с душой этого скакуна наедине, а завтра утром я выведу его к твоим стопам.

Султан согласился. Наступила ночь. Ахмед-паша Лис приказал своим слугам тайно следить за конюшней. Однако Самшит снова перехитрил шпионов. Он пробрался к деннику Аль-Бурака без оружия и веревок. Из своего укрытия лазутчики визиря во все глаза подглядывали, как Самшит достал из мешка большую спелую дыню, разрезал ее на куски и начал ласково разговаривать с жеребцом, скармливая ему сладкую мякоть. За ночь конь полностью привык к запаху Самшита и его голосу. Под утро, когда шпионы паши утомились и начали дремать, Самшит совершил главное: он взял старую уздечку, незаметно обмазал все внутренние ремни и удила густым, липким пчелиным медом, смешанным с ароматной мятой, и аккуратно повесил ее на гвоздь у входа.

Утром на дворцовой площади собрался весь Диван. Султан Махмуд восседал на золотом троне, а Ахмед-паша Лис потирал руки, ожидая кровавого зрелища. В загон вывели разъяренного Аль-Бурака. Самшит вышел на середину площади в легком шелковом халате, держа в руках уздечку. По пути он подошел к Ахмед-паше и вежливо произнес:

— Почтенный визирь, ты вчера так хвалил мое мастерство. Окажи мне честь, подержи эту уздечку одну минуту, пока я сниму халат, дабы не запачкать его перед султаном.

Ахмед-паша Лис, не почуяв беды, взял уздечку в руки. Но едва его пальцы коснулись ремней, как он — о ваймеее! — весь измазался в густом и липком меду. Старый визирь брезгливо поморщился, спешно вернул уздечку Самшиту и начал незаметно тереть руки о свои роскошные парчовые одежды, надеясь избавиться от сладости. Он не знал, что весь покрылся невидимым, но мощным ароматом горного меда и мяты.

Самшит взял уздечку, подошел к белому жеребцу и ласково свистнул. Конь, почувствовав знакомый запах ночной дыни и мятного меда, мгновенно затих. Он сам потянулся мордой к уздечке, лижа сладкие удила, и позволил Самшиту без единого усилия застегнуть ремни. На площади раздался вздох изумления!

— О повелитель! — громогласно крикнул Самшит султану. — Конь укрощен! Но посмотри, как велика его преданность твоей короне! Он своим звериным чутьем мгновенно определяет, кто во дворце верен тебе, а кто скрывает в сердце подлость и зависть! Настоящего праведника этот конь готов целовать, но если он почует изменника — он разорвет его в клочья! Хочешь проверить?

Султан, обожавший такие проверки, подался вперед:

— Проверь, Самшит!

Самшит слегка ослабил поводья и шепнул коню на ухо: «Ищи мед, мальчик, ищи сладкое!» Белый жеребец, ведомый сильнейшим запахом меда, дико заржал, повернул голову и уставился прямо на Ахмед-пашу Лиса, от которого за версту пахло сладким сиропом. Конь сорвался с места и с грохотом понесся прямо на старого визиря, оскалив зубы.

Вай-вай-вай! Ваймеее! При виде несущегося на него бешеного скакуна, Ахмед-паша Лис окончательно потерял рассудок от ужаса. Он вспомнил слова Самшита о том, что конь «силой мысли чует изменников», и в его трусливом разуме вспыхнула паническая мысль: «Ваймеее! Этот таджикский шаман заговорил коня! Животное действительно прочитало мои мысли о том, как я хотел погубить Самшита!»

Старый визирь с диким криком рухнул на колени прямо в пыль, закрыл голову руками и завопил на всю площадь:

— Пощади, великий султан! Убери зверя! Я сознаюсь! Я изменник! Это я заставил Самшита выйти к коню, чтобы его убили! Я завидовал его мудрости и хотел занять его место на Диване! Уйми коня!

Самшит легким движением натянул поводья, и Аль-Бурак замер в шаге от головы визиря, разочарованно фыркнув. Султан Махмуд Грозный гневно стукнул кулаком по подлокотнику трона:

— Так вот какая крыса сидела рядом со мной! Стража! Раз Ахмед-паша так боится гнева моего нового коня — заковать его в кандалы, отобрать все его земли на побережье, а самого отправить пожизненно грести на рабские галеры! А саму приморскую провинцию передать нашему мудрому советнику!

Так Самшит Корантах, используя лишь спелую дыню, горшок пчелиного меда и трусливую совесть своего врага, не только укротил царского скакуна, но и избавился от опасного министра, став единоличным хозяином султанского доверия.

Султан, томимый скукой, согласился. Наступила ночь. Султан Махмуд и Самшит, переодевшись в лохмотья странников-дервишей, тайно покинули дворец и вышли на темные улицы Стамбула. Из своего укрытия в тени старой мечети они подглядели за бедным водоносом по имени Юсуф. Этот старик с раннего утра и до глубокой ночи таскал на сгорбленной спине тяжелый кожаный бурдюк с водой, зарабатывая лишь жалкие гроши и стирая ноги в кровь о жесткие дорожные камни.

Самшит незаметно подошел к старику и купил у него глоток воды, расплатившись тремя редкими, тяжелыми медными монетами. Старик Юсуф, увидев такую щедрость от простых дервишей, упал на колени, со слезами на глазах целуя их пыльные накидки, и воскликнул:

— О добрые люди! Да благословит Аллах ваши пути! На эти три медяка я куплю себе на базаре новенькие кожаные сапожки — единственную отраду для моих измученных глаз и опору для слабых, исхоженных ног! Теперь я не буду мерзнуть и ранить стопы!

На обратном пути во дворец султан Махмуд вздохнул:

— Жаль мне этого старика, Самшит. Завтра же я прикажу казначею отправить в его лачугу целый мешок золота, чтобы он больше никогда не знал нужды.

Но Самшит хитро улыбнулся в бороду и ответил:

— О повелитель Вселенной! Прямое золото погубит его душу, а соседи и стражники отберут богатство, решив, что старик его украл. Давай завтра на площади устроим для народа забаву. Ты увидишь, как его новые сапожки принесут ему богатство, а твое сердце наполнится смехом!

Утром султан Махмуд Грозный приказал объявить на главных площадях города, что Повелитель Правоверных желает испытать удачу своих подданных. На площади перед дворцом расстелили огромный ковер, в центр которого положили три медные монеты — таки же, что Самшит отдал водоносу. Султан восседал на троне, а Самшит стоял подле него. По приказу советника стража отыскала на базаре Юсуфа. Тот как раз успел купить на медяки новенькие, чистые, пахнущие свежей кожей сапожки и шел, сияя от счастья и бережно ступая по мостовой.

Самшит вышел вперед и громко объявил:

— О почтенный водонос Юсуф! Султан прослышал о твоем честном труде. Посмотри на этот ковер. Если ты сможешь с завязанными глазами, сделав ровно десять шагов от края, наступить своей обувью прямо на три медные монеты в центре, султан подарит тебе столько золота, сколько весит твой бурдюк! Но если промахнешься — ты должен будешь бесплатно поить весь Диван целый год!

Вай-вай-вай! Ваймеее! — пронеслось шепотом по толпе. Бедный старик задрожал от страха. Наступить вслепую на маленькие монетки на огромном ковре было делом невозможным! Водонос упал на колени: «О господин, пощади! Я погублю себя!» Но султан грозно приказал: «Вяжите ему глаза! Пусть испытает удачу!»

Старику завязали глаза плотным шелком. Водоноса раскрутили три раза и поставили на край ковра. Из своего укрытия за спиной султана Самшит тайно подглядывал за бедняком. Юсуф сделал первый шаг, затем второй... Его шаги были кривыми, он косил далеко в сторону от монет. Толпа замерла, султан Махмуд подался вперед, уверенный, что бедняк проиграл. На девятом шаге старик был уже у самого края ковра, совсем в другой стороне от цели. И тут Самшит, подражая грубому голосу дворцового конюха, громко крикнул из-за трона на всю площадь:

— Эй, водонос! Стой! Куда прешь?! Там не ковер, там стражники ведро жидкой грязи разлили! Сапоги новые измажешь, пропадут твои сапожки! Правее прыгай!

Старик Юсуф, который больше всего на свете боялся испортить свою единственную в жизни дорогую обнову, от ужаса забыл обо всем на свете. Он резко, изо всех сил прыгнул в правую сторону на последнем, десятом шаге, спасая драгоценную обувь от выдуманной грязи... и всей своей новой кожаной подошвой со звучным грохотом наступил точно в центр, раздавив три медные монеты!

Когда с его глаз сняли повязку, Юсуф увидел, что стоит прямо на монетах, а его сапожки сухие и чистые. Старик упал ниц, восхваляя Аллаха. Султан Махмуд Грозный, пораженный тем, как забавно прыгнул водонос, спасая обувь по одному лишь выкрику Самшита, сначала замер, а затем... захлебнулся таким громовым, безудержным смехом, какого дворец не слышал тридцать лет! Султан хохотал так, что с его головы свалился тюрбан, а визири начали испуганно переглядываться.

— Вай, Самшит! Вай, эк ты вывернул! — сквозь слезы кричал султан. — Ты обхитрил его страх за новые сапоги и подарил мне лучший день! Стража! Немедленно наполнить бурдюк этого старика чистым золотом! Отныне он не водонос, а смотритель моих главных фонтанов!

Так мудрый Самшит Корантах, используя лишь три медные монеты, новые сапожки и великую любовь бедняка к своей единственной радости, не только исцелил султана от тяжелой хандры, но и сотворил великое благо, навсегда избавив честного старика от нищеты.

Его слуги распахнули занавеси богатого паланкина, и перед взором султана предстала Прекрасная наложница по имени Лейла. Кожа ее была бела, словно морская пена, очи сияли ярче звезд над пустыней, а голос, когда она запела, заставил замолкнуть даже средиземноморских птиц. Харун-бей высокомерно произнес:

— О повелитель Вселенной! Многие принесли сегодня золото и шелка, но богатство можно потратить, а коня — изъездить. Мой дар Самшиту — эта Прекрасная наложница, чья красота затмевает луну. Она стоит целого флота, и нет в мире подарка дороже!

Вельможи вокруг зашептались, пораженные таким великолепием, и султан уже готов был признать Харун-бея победителем. Однако в этот момент сквозь толпу стражников робко протиснулся последний проситель — самый бедный и старый рыбак на этом побережье по имени Ильяс. Одежда его была соткана из грубой мешковины, просоленной морским ветром, а в руках он держал лишь старую, дырявую глиняную плошку. В ней плескалась обычная морская вода, на дне которой лежал маленький серый речной камень с дырочкой посередине, какие рыбаки часто используют для утяжеления своих сетей.

При виде этого нищего дара придворные паши покатились со смеху, а султан Махмуд Грозный гневно нахмурил брови:

— Старик, ты принес грязную воду и кусок скалы во дворец? Вокруг меня лежат сокровища земли, а ты вздумал посмеяться над моей волей и над моим советником? Стража, бросить его в море!

Но Самшит остановил янычар, спустился с помоста, бережно взял из рук испуганного старика глиняную плошку, внимательно посмотрел на воду и тихо спросил:

— Расскажи, отец, зачем ты принес это мне?

Рыбак низко поклонился и ответил со слезами на глазах:

— О мудрый Самшит! Три дня назад, когда султан объявил о празднике, на Средиземное море обрушился страшный шторм. Волны поднимались до самых туч, ломая мачты. Богач Харун-бей в это время сидел в теплом шатре и пил щербет, а я в своей утлой лодке боролся за жизнь, чтобы поймать для твоего стола лучшую рыбу. Мою сеть разорвало в клочья, и всё, что мне удалось спасти из бушующей пучины — это горсть бурного моря и этот последний грузильный камень, который кормил мою семью много лет. Я принес тебе воду, которая едва не поглотила меня, и камень, который держал мою сеть на дне. Я принес тебе свой самый тяжкий труд и свою спасенную жизнь, ибо больше у меня ничего нет.

Тогда Самшит повернулся к султану и громогласно произнес на весь берег:

— О повелитель Вселенной! Настало время взвесить все эти дары на весах истинной щедрости. Посмотри на дар богача. Харун-бей привел наложницу, которую он не растил и не любил — он просто забрал её из своих невольничьих подвалов, чтобы выторговать у тебя чин визиря. В его подарке нет сердца, лишь холодный расчет. Но посмотри на дар бедняка. Старик Ильяс принес мне воду Средиземного моря, в которой он едва не погиб, и свой единственный рабочий камень. Богач отдал то, от чего его кошелек не опустел ни на один золотой, а бедняк отдал мне всё свое пропитание и весь свой пот. Дар богача кормит его собственную гордыню, а дар бедняка — это чистая, ничем не подкупленная душа!

Султан Махмуд Грозный глубоко задумался, пораженный речами своего советника, и суровое лицо его смягчилось. Он понял, что искренность рыбака дороже всех сокровищ земли.

— Ты прав, Самшит! — воскликнул султан. — Истинная щедрость измеряется не ценой подарка, а тем, сколько сердца в него вложено.

По приказу султана старому рыбаку Ильясу пожаловали просторный дом на побережье, новую крепкую лодку с шелковыми сетями и пожизненное золото из казны, дабы он больше никогда не рисковал жизнью в шторм. Что же касается богача Харун-бея, то за его скрытую корысть султан приказал отобрать у него все невольничьи рынки, а Прекрасной наложнице Лейле даровал полную свободу и щедрое приданое, позволив ей вернуться в родные края к своей семье. Мудрый же Самшит сохранил глиняную плошку Ильяса и поставил ее на самом почетном месте в своих покоях, дабы она каждый день напоминала ему о цене настоящей человеческой верности.

На следующий день Самшит приказал привезти на главную площадь Стамбула тридцать три огромных глиняных кувшина, доверху наполненных обычной серой грязью со дна залива Золотой Рог. Когда весь Диван и толпы горожан собрались на площади, Самшит вышел вперед, держа в руках горсть невзрачного порошка, который он заранее истолок из речного сушеного мха, мяты и обычной соли.

— О правоверные! — громогласно объявил Самшит. — Султан Махмуд, заботясь о процветании своего народа, вызвал меня из далеких таджикских гор, дабы я явил вам чудо алхимии. Этот священный порошок превращает простую глину в чистейшее золото! Но закон алхимии суров: чудо свершится лишь в подвалах тех людей, чьи руки кристально чисты от взяток, а помыслы безгрешны перед Богом! Если же в твоем сердце есть грех мздоимства, порошок сработает наоборот — всё золото, что ты наворовал и спрятал в своих сундуках, превратится в серую болотную глину!

Вай-вай-вай! Ваймеее! — пронеслось шепотом по рядам чиновников.

Надир-эфенди и остальные тридцать два мздоимца побледнели до корней волос. У них в жилах застыла кровь. Они ведь прекрасно знали, что их подвалы ломятся от украденных монет. Забрав кувшины, они поставили их каждый в своем доме, но леденящий страх не давал им уснуть. Надир-эфенди тайно собрал всю банду, и они решили перехитрить алхимию Самшита:

— Братья, этот таджикский колдун погубит нас! Давайте перепрячем всё наше золото из домашних подвалов в один тайный, огромный общий схрон на заброшенной окраине города, где нет этих проклятых кувшинов! Так мы сохраним свои богатства от его порошка, а через три дня вернем обратно!

Посреди ночи тридцать три знатных вельможи, сопя и обливаясь потом, начали спешно перетаскивать сундуки с настоящим золотом на старую полуразрушенную мельницу у городской черты. Охваченные паникой, они думали, что всё хорошо и они спасли свои сокровища. Однако Самшит, чьи ищейки во все глаза подглядывали за ворами с крыш, тайно пробрался в дом верховного судьи Надир-эфенди и подменил его кувшин с грязью на точно такой же кувшин, доверху набитый блестящими золотыми монетами из султанской казны.

На третий день Самшит со звал на главную площадь тысячи бедняков, ремесленников, весь Диван и самого султана. Надир-эфенди вышел вперед с гордо поднятой головой, уверенный, что его золото в безопасности на мельнице, а в домашнем кувшине лежит обычная грязь.

— Ну что, Самшит, — насмешливо сказал судья. — Мой кувшин дома, порошок твой не сработал, и золото в подвале не превратилось в прах. Твоя алхимия — обман!

Самшит хитро улыбнулся в бороду и громко объявил на всю площадь:

— О повелитель, и вы, люди Стамбула! На самом деле я обманул вас, и мое колдовство работало совсем иначе! Мой порошок превращает грязь в золото только у тех, чья душа черна от харама мздоимства, а всё их настоящее украденное золото в тот же миг превратится в болотную жижу! Стража, несите кувшин Надир-эфенди!

Приволокли кувшин, разбили его перед троном — и о ваймеее! — из него на ковер с грохотом хлынул водопад из чистейшего золота!

Лицо верховного судьи из бледного стало синим, а тридцать три чиновника вокруг него затряслись от дикого ужаса. Раз глина в кувшине стала золотом, значит... всё их настоящее богатство, которое они перепрятали на мельнице, прямо сейчас превратилось в грязь! В абсолютной панике, забыв обо всем на свете, Надир-эфенди и вся его банда с криками: «Ваймеее! Наше золото! Мельница! Бежим!» — сломя голову бросились через весь город к своему новому тайному схрону.

Султан Махмуд Грозный, Самшит, стража и многотысячная толпа разъяренного народа с криками и улюлюканьем помчались прямо за ними. Тридцать три коррупционера сами, своими ногами привели весь Стамбул к заброшенной мельнице, ворвались внутрь и начали в безумии срывать замки с сундуков. Султанская стража зашла следом и явила народу горы сверкающих монет, драгоценных камней и кубков, которые воры копили годами. Никакой грязи там, конечно, не было — порошок Самшита оказался великой уловкой для трусливой и жадной совести.

Султан Махмуд Грозный, глядя на то, как тридцать три мздоимца от страха сами раскрыли всё награбленное богатство и привели стражу к тайнику, захлебнулся таким громовым смехом, что содрогнулись старые стены мельницы:

— Вай, Самшит! Вай, эк ты их вывернул на хитрости! Сами прибежали и сами всё отдали! Вай-вай-вай!

По приказу султана всех тридцать три чиновника заковали в кандалы и отправили пожизненно чистить городские туалеты, всё золото раздали беднякам, а Самшит получил титул Великого Хранителя Справедливости, и имя его прославилось во всех уголках земли.