user11497589

История Елены Крутовской, создавшей под Красноярском первое в мире государство зверей и людей

Во все времена у жителей России имелись отдушины, территории относительной свободы, по той или иной причине обойденные государственным вниманием. И всякий раз, когда такая территория появлялась, на ней стремительно вырастала разнообразная, яркая, по российским меркам вызывающе свободная жизнь. Одной из таких территорий начиная с конца XIX века были красноярские «Столбы».

О «Столбах» и «столбизме» (самодеятельном альпинизме, объединившем в неформальные сообщества тысячи российских энтузиастов) можно рассказывать долго и много. Огромные скальные останцы посреди тайги под Красноярском стали местом постоянных паломничеств еще в конце XIX века. Именно тогда там появились первые избушки скалолазов-«столбистов» и начала формироваться их своеобразная, весьма свободолюбивая субкультура. Обутые в берестяные лапти (береста отличный фрикцион, она не скользит на камнях), первые скалолазы «Столбов» сформировали своеобразный кодекс поведения, основанный на взаимопомощи и равенстве. В их сообщество вливались самые разные люди, от профессоров университета до беглых каторжников. Революционеры там, конечно, тоже бывали. Не удивительно, что полиция устраивала облавы, сжигала избушки «столбистов», но в тайге довольно трудно установить полицейский порядок. На протяжении полутора столетий избушки отстраивались вновь, кто бы их ни уничтожал… И надпись «Свобода», которая появилась высоко на неприступном склоне первого столба еще в 1899 году (и которую раз за разом безуспешно пытались закрасить или стереть десятилетие за десятилетием) восстанавливалась на прежнем месте вновь и вновь. Она и сейчас там — хотя «Столбы» снова хотят загнать в рамки государственного порядка, запретить их свободное посещение, и оставить только два-три официально одобренных маршрута. Но вряд ли это получится, ведь тут — особая территория, своего рода государство в государстве. Когда-нибудь, когда учителям надоест преподавать в школах обычную историю, возможно, где-нибудь, хотя бы в Красноярске, они начнут преподавать детям историю «Столбов». И одна из страниц этой истории обязательно будет посвящена Елене Крутовской, ученому-орнитологу, а на самом деле настоящей королеве, основавшей в 50-е годы в «Столбах» маленькое государство животных и людей, «Королевство Абормотия».

Семья Крутовских: между революцией и репрессиями

В 1914 году, когда родилась Елена, фамилию «Крутовский» в Красноярске знал почти каждый. Ее дед по отцу, Всеволод Михайлович Крутовский, был секретарем совета съездов золотопромышленников, председателем красноярского географического общества, а по совместительству — членом партии «Народная Воля». После прогремевшего на всю Россию убийства Александра II его даже арестовали, но вскоре отпустили, решив, что дальше Красноярска ссылать смысла все равно нет. Выйдя на свободу, Всеволод увлекся ботаникой, и вскоре стал знаменитейшим в Сибири садоводом. Ему, говорят, удавалось выращивать в своей красноярской усадьбе персики и другие южные фрукты (и этот питомник до сих пор существует в городе как ботанический сад). В этом саду Елена и провела первые детские годы. Другой ее дед, Владимир Михайлович, был известным врачом и общественным деятелем, основателем первой фельдшерской школы и бесплатной амбулатории для бедных. Даром что «областник» и служил несколько месяцев в правительстве Колчака, после революции Владимир Крутовский поначалу пользовался благоволением новой власти. Дело в том, что в свое время именно он помог сменить место ссылки будущему вождю пролетариата. Они вместе ехали в поезде, и ссыльный Ленин чем-то понравился Крутовскому, поэтому он выдал Ильичу справку о слабом здоровье. Согласно ей Ульянова нельзя было отправлять на север, как первоначально предполагалось, и его отправили в относительно курортное по сибирским меркам место — в Шушенское. Впрочем, позднее это Крутовскому все равно не помогло, в 1937 году его все-таки арестовали, и 80-летний старик, не выдержав пыток, умер в тюрьме.

Но это все — потом. А в первые послереволюционные годы маленькая Елена, жившая в его доме, наслаждалась общением с дедом и огромной дедовской библиотекой. Больше всего ее привлекали книги о животных. Она с наслаждением копировала картинки из них, и очень скоро стало ясно, что у нее есть художественный дар. Его развивали прекрасные учителя, среди которых был довольно известный красноярский художник Вильгельм Вагнер, а позднее Лена даже окончила вечернее отделение художественного училища имени Сурикова в Красноярске. И хотя профессионально живописью заниматься не стала (главным ее увлечением оказалась биология), на протяжении всей жизни она делала блестящие зарисовки птиц и зверей, и иногда использовала их в качестве иллюстраций для своих статей.

Первые годы жизни ей поневоле пришлось провести на домашнем режиме. Хроническая астма мешала путешествиям и даже долгим прогулкам, но болезнь обернулась для нее годами «запойного» чтения, так что, отправившись в школу позднее своих сверстников, она сразу сделалась отличницей. Образование давалось ей легко. Закончив школу, Елена поступила на биофак Красноярского пединститута, а в 1937 году отправилась по распределению в Сухуми, в лабораторию зоопсихологии. Это была ее мечта — изучать повадки и психологические реакции животных, обнаруживать у них сложное, почти «человеческое» поведение. Она была готова уйти в эти исследования с головой, но уже почти забытая астма во влажном климате Сухуми вновь дала о себе знать. Пришлось срочно возвращаться в Красноярск, где Елену ждало страшное известие. Деда, Владимира Михайловича, арестовали, и теперь на всей их семье лежала печать «врагов народа». Фамилия «Крутовские», известная всему городу, в одночасье стала ее проклятием. Ни о каком устройстве на работу речи теперь не шло — надо было либо уезжать из города, либо, как советовали ей в отделах кадров, выходить замуж и менять фамилию. Но она не хотела делать ни того, ни другого.

Еще оставалась надежда на какой-то справедливый исход — в конце концов, дед был когда-то знаком со многими большевистскими функционерами, они по идее могли бы ему помочь. И мать Елены отправилась в Москву, надеясь найти там «связи» и попасть на прием к самому Сталину. Об этой ее поездке сохранилась семейная легенда, рассказывающая, что будто бы один из давних отцовских знакомых в Москве открыл ей страшную тайну: «В центре Москвы стоит неприметное здание, у входа — часовой. Нужно к нему подойти и когда он преградит дорогу винтовкой, нужно отвести рукой штык в сторону — это пароль». То есть, другими словами, посетительнице предлагалось напасть на часового, и тогда он пропустит смелую женщину. Прямо как в волшебной сказке, или в современной компьютерной игре! Но, согласно семейному преданию, мама Елены не испугалась, сделала все как нужно, и «прошла этот уровень». Так она попала в секретариат Сталина. Там будто бы посмотрели бумаги и сказали: «Езжайте домой, когда вернетесь, вашего отца в тюрьме держать уже не будут». И это оказалось правдой: пока она добиралась до Красноярска, Крутовский умер.

Заповедник «Столбы»: работа вместо клейма

Умер в тюрьме, под следствием, без приговора — но для семьи это было еще хуже. Мать уволили с работы, а с Еленой в отделах кадров даже разговаривать теперь не хотели. В конце концов их обеих взял к себе директор заповедника «Столбы» Пётр Кожуховский — Елену принял на должность зоолога, а мать лаборанткой. По тем временам для этого требовалось немалое гражданское мужество.

И Елена погрузилась в работу. Вместе с матерью она вела первые инвентарные списки животных заповедника и проводила опыты по содержанию глухарей в неволе. «Каждый самый скромный научный работник всегда в какой-то мере открыватель неведомого, — напишет она потом. — И не отзвук ли того, давно забытого детского чувства заставил меня в 1940 году взяться за преодоление „белого пятна» в зоологии — проблему одомашнивания глухаря?» Статья об этих опытах, опубликованная в 1953 году, была переведена на шведский, финский и другие языки — советский провинциальный заповедник вдруг оказался интересен зарубежным учёным.

Но это — потом. А в 1941 году в заповеднике сменилось руководство, и новые начальники быстро обнаружили, что тема научных исследований Крутовской «исключена из плана работ». Тем более что Елена пыталась пресечь в заповеднике браконьерство — а браконьерствовал, как выяснилось, кто-то из высокого партийного начальства. Разумеется, внучку врага народа, а заодно и ее мать немедленно уволили. Впрочем, могло быть и хуже. Но в страшном круговороте военного времени ломались миллионы судеб, и семья Крутовских, подхваченная этим исполинским движением, затерялась как песчинка. Люди покидали родные города, и Елене тоже пришлось оставить Красноярск. Несколько лет она проработала на птицефабрике в Хакассии, где никто не интересовался ее прошлым, и лишь в 1945 году вернулась в «Столбы», чтобы стать там директором метеостанции. После войны сотрудников везде не хватало, и «родственники врагов народа» получили поблажку. То есть государство милостиво согласилось использовать их таланты и труд.

С этого момента её научная деятельность развернулась в полную силу. Вместе с подругой и коллегой Татьяной Буториной они опубликовали фенологические сводки «Сезонное развитие природы горной тайги» — капитальный труд, который через двадцать лет войдёт в число классических работ по фенологии. Одновременно, едва обустроив на метеостанции свой быт, она решила взять на воспитание сироту из детдома. Удочерение и усыновление в послевоенные годы (когда число осиротевших детей и беспризорников в СССР превышало 700 тысяч) было самым обычным делом, например дед и бабушка автора этих строк взяли в конце 40-х годов троих детей «из приюта» и вырастили их вместе с родными дочерьми. Но Елена жила одна, своих детей у нее не было. Сперва она хотела взять одного мальчика, но у него оказалась близняшка-сестра. Не разлучать же их! И, хотя в детдоме ее отговаривали (у обоих детей была тяжёлая диспепсия, их считали смертниками), близнецы Ита (Виталий) и Люся в 1947 году поселились у нее на метеостанции — и вскоре сделались частью семьи Крутовских. Кстати, оба прожили долгую жизнь.

Именно тогда Елена и начала писать художественную прозу. Стихи она писала с детства, но теперь хотелось написать что-то детское, о животных, в стиле Сетона-Томпсона или Бианки… Первая ее книжка, «Лесные чудеса», с ее собственными иллюстрациями, вышла в Красноярске в 1955 году, потом были «Лоська», «Ручные дикари», «Имени доктора Айболита» — они и сейчас есть во многих детских библиотеках. Но параллельно с писательством в маленьком домике Елены начало происходить кое-что еще.

Приют доктора Айболита: государство зверей без государства

К Крутовской как-то само-собой стали попадать раненые звери и птицы — жертвы браконьеров и просто несчастных случаев. Она их лечила, кормила, размещала у себя. Потом красноярцы начали приносить домашних питомцев, которых было трудно содержать в городских квартирах. Потом появились крупные звери: рысь, волк, лоси. Маленький глухарь Фитька спал на подушке хозяйки. Лось, марал и олень выходили на прогулку, позванивая колокольчиками, под охраной Волчика — полуволка-полусобаки, который бегал по двору без цепи и никого не трогал. В конюшне стоял пони, «конек-горбунок», как шутили знакомые — и Елена каждый день объезжала на нем свои «владения» в заповеднике. Она называла это хозяйство «Приютом доктора Айболита», и даже повесила табличку на калитку: «Сюда принимаются попавшие в беду звери и птицы».

Всё пятидесятые годы этот приют существовал без официального признания и без копейки государственных денег. Но ему помогала куда более могущественная сила: «столбисты». Да, энтузиасты-скалолазы сразу прониклись симпатией к Елене, и поддерживали ее как могли. Разными правдами и неправдами они добывали корм зверям, помогали строить вольеры, приносили необходимые лекарства. А в 1952 году в «Приюте доктора Айболита» вообще началась другая жизнь, потому что на метеостанцию «Столбов» пришёл новый наблюдатель — Джемс Георгиевич Дулькейт.

Джемс Дулькейт: король по призванию

История семьи Дулькейтов — это отдельный сюжет. Отец Джемса, Георгий Джемсович, родился в 1896 году во Владикавказе, в семье эмигрировавшего из Ирландии зубного врача, но не остался на Кавказе. Он прошёл Первую мировую, объездил всю Сибирь в поисках соболя и прочей таёжной живности, начал писать об этом статьи и книги, и в итоге стал знаменитым советским зоологом (и даже доктором биологических наук). Где-то в разгар революции его угораздило жениться на дочери царского чиновника, главы города Никольск-Уссурийска, и когда в 1934 году семья Дуклейтов жила во Владивостоке, об этом вспомнили в ОГПУ. Поскольку на восток тут ссылать было невозможно (дальше были только Япония и Америка), Дулькейтов выслали в Западную Сибирь. Маленький Джемс был тогда совсем ребёнком. Ссыльных перевозили с места на место — Барабинская степь, Томск, наконец Телецкое озеро, куда в 1940 году Георгия «направили» заведовать научным отделом Алтайского государственного заповедника. А в 1952 году для Георгия нашлось новое место, поближе к цивилизации — в Красноярске, в дирекции заповедника «Столбы». И вместе со всей семьей он переехал сюда.

27-летний Джемс, для которого нашлось место помощника на метеостанции, вообще-то мог и не работать. По советским (да и по любым другим!) меркам он был инвалидом. В детстве юноша получил травму позвоночника, которая долго мешала ему учиться, и потерял один глаз. Но он вырос в заповеднике, и не мог сидеть без дела. К тому же, руки у него были замечательные. Из него вышел мастер, умеющий сделать из подручного хлама что угодно: клетку, вольер, мебель с резьбой, деревянный кораблик для детей. Плюс — фотограф редкого дарования. Позднее, в 1965 году, на первой Всероссийской выставке работ фотолюбителей в Москве он показал семь работ, три из которых вошли в каталог. Его жизнелюбие поражало каждого, кто оказывался рядом с ним. «Невысокий, согнутый тяжким недугом человек очаровывал своей неуёмной энергией, молодым и задорным взглядом больших голубых глаз», — вспоминали о нём столбисты.

Не удивительно, что это обаяние легко подействовало на Елену. Но и сама она мгновенно пленила его, приручила, как какого-нибудь диковинного талантливого зверька, найденного в заповеднике. Да, она была старше на 10 лет, с двумя приемными детьми и кучей одомашненных диких животных. Но Джеймс мгновенно полюбил и ее, и детей, и весь «Приют Айболита». Сестра Елены, Екатерина Нащокина, писала позднее об их союзе: «Как счастливо встретились эти два человека с нелёгкими судьбами. Как счастливо эти судьбы соединились в одну, тоже нелёгкую, но общую, в которой любая тяжесть, поделенная на двоих, становилась легче».

Теперь главным строителем «Приюта» был Джемс — и строить клетки, вольеры, загоны для копытных зверей, как и прежде, приходилось почти из ничего, средств никто не выделял. На эту добровольную работу уходила масса времени и сил — помимо обязанностей метеоролога, которые Дулькейт исполнял безупречно: работники гидрометслужбы давали его отчётам самые высокие оценки. Но ему во всем помогали «столбисты», которых с началом хрущевской оттепели становилось все больше и больше.

Официальный статус этот «Живой уголок» получил только в 1961 году — с появлением осиротевшего медвежонка Михи. Советская власть наконец смилостивилась: признала то, что уже больше десяти лет существовало и работало без её разрешения. Причем работало очень успешно. В разные годы в «Приюте» жили до 250 животных 40–50 видов. Тундровый лебедь, горный гусь, могильник, осоед, филин — виды, которые потом окажутся в Красной книге. Здесь выводили потомство филины, степные хорьки, лисицы, дикие копытные. И ежегодно приют посещали десятки тысяч людей, причем совершенно бесплатно.

Королевство Абормотия: сообщество, которое выбрали сами

Вокруг Крутовской и Дулькейта постепенно сложилось целое сообщество. Как написано в хрониках на сайте «Вестник Столбист», «…к началу 60-х годов образовалось крепкое содружество людей, связанных общими взглядами и общими интересами. Они объединились в сообщество с шутливым названием „Королевство Абормотия». „Королём» был безоговорочно признан Джеймс Георгиевич Дулькейт, „королевой» — Елена Александровна Крутовская. Любой из „подданных» мог беспрепятственно явиться в „королевский дворец» — жилой дом на территории живого уголка. Каждый знал: его примут, приютят, обогреют, выслушают».

По выходным за длинным столом в две смены собиралась «разношерстная компания» — за канарейками, попугаями, спорами о «глобальных проблемах» и разговорами до полуночи. Когда в дверь стучали — кому-то требовалась помощь, — Крутовская не успокаивалась, пока не находился йод и бинты или не устраивался под крышу целый класс школьников, которых молодая учительница привела в мороз на «Столбы» без ночлега. «Король» ежегодно ходил с абормотами в походы в Саяны — до тех пор, пока позволяло здоровье. А «королева», Елена, почти ежедневно объезжала тропинки заповедника на своем «коньке-горбунке», и «столбисты» беспрекословно слушались ее приказаний. Для них она была уже легендой. А ведь вечерами она успевала еще работать над новыми научными статьями и детскими книгами…

Эта счастливая жизнь королевства Абормотия продолжалась почти 30 лет, и закончилась 24 февраля 1984 года, вместе со смертью Джеймса. Он и так наперекор всем диагнозам сумел прожить в разы больше того, что ему отмерили врачи. Но Елену это утешить, конечно, не могло — для нее жизнь тоже кончилась. Она угасла за считанные месяцы, чуть-чуть не дожив до своего 70-летия. Последняя ее книга, «Были заповедного леса» вышла посмертно, в 1990 году, а «Приют доктора Айболита» (в котором на тот момент работало еще несколько сотрудников) пережил свою создательницу на пятнадцать лет. Смутные девяностые его доконали. Но животные не пропали: они стали основой коллекции зоопарка «Роев ручей», открытого в 2000 году. И нынешние красноярцы гуляют по нему в выходные, не подозревая, что у его истоков — женщина, которой в 1938 году в советских отделах кадров советовали срочно сменить фамилию.

Впрочем, нет. Многие, особенно «столбисты», об этом прекрасно знают и помнят. И подниматься они умеют не только на скалы. Поэтому на стене высокого дома по улице Свердловской, в самом центре Красноярска, недавно появился большой мурал, изображающий Елену Крутовскую. Возможно, такая память кому-то покажется несерьезной, куда более эфемерной, нежели официальные чугунные памятники и мемориальные таблички, которые устанавливаются «по государственной воле». Но государство российское в этой истории вообще ни при чем. А эфемерные памятники — такие, как надпись «Свобода» на первом из Столбов — самые надежные и самые вечные, только они и сохраняются в веках.

Об этом свидетельствуем мы, верные подданные великого королевства Абормотия.

На 74-м году жизни умер бывший министр обороны и экс-глава Администрации президента Сергей Иванов. На протяжении долгого времени он считался одним из самых влиятельных политиков страны и ключевой фигурой в ближайшем окружении Владимира Путина. О его смерти официально сообщила пресс-служба баскетбольной Единой лиги ВТБ, почетным президентом которой он являлся.

От филфака ЛГУ до руководства спецслужбами

Сергей Иванов родился 31 января 1953 года в Ленинграде. Окончив филологический факультет ЛГУ, он принял решение связать свою жизнь со спецслужбами. Иванов прошел обучение в Высшей краснознаменной школе КГБ СССР, служил в органах госбезопасности и долгое время работал во внешней разведке, в том числе в длительных заграничных командировках. После распада Советского Союза он продолжил карьеру в Службе внешней разведки (СВР) и Федеральной службе безопасности (ФСБ).

За годы своей государственной деятельности Сергей Иванов прошел практически все высшие ступени российской властной иерархии:

• 1998–1999: заместитель директора ФСБ России;

• 1999–2001: секретарь Совета безопасности РФ;

• 2001–2007: министр обороны РФ;

• 2007–2011: первый заместитель председателя правительства РФ;

• 2011–2016: руководитель Администрации президента РФ;

• 2016–2026: специальный представитель президента по вопросам природоохранной деятельности, экологии и транспорта.

Совсем недавно, в феврале 2026 года, Иванов официально покинул пост спецпредставителя и был окончательно исключен Владимиром Путиным из состава Совбеза, что ознаменовало финал его многолетней госкарьеры. В кулуарах и отраслевых медиа активно циркулировали слухи, что причиной столь радикальной отставки стали серьезные проблемы со здоровьем.

Чем запомнился Сергей Иванов на вершине власти

Первый «гражданский» министр обороны

Иванов возглавил военное ведомство в марте 2001 года. Несмотря на генеральское звание в запасе и тяжеловесный бэкграунд в органах госбезопасности, формально на тот момент он считался гражданским руководителем. Именно в период его министерского руководства в России была задекларирована масштабная армейская реформа: запустился постепенный переход армии на контрактную основу, а срок службы по призыву для срочников был сокращен до одного года.

Главный соперник Дмитрия Медведева в «гонке преемников»

В середине 2000-х годов кандидатура Сергея Иванова наряду с Дмитрием Медведевым рассматривалась политологами и элитами в качестве главного потенциального преемника Владимира Путина на посту президента страны перед выборами 2008 года. После того как Кремль сделал окончательный выбор в пользу Медведева, Иванов переместился на должность первого вице-премьера. В последующие годы его аппаратное влияние в структурах исполнительной власти начало постепенно угасать, хотя он еще долго оставался в обойме высшей номенклатуры.

Куратор российского баскетбола

Вне большой политики Сергей Иванов был страстным спортивным болельщиком и на протяжении всей жизни открыто поддерживал структуры московского ЦСКА. Он стоял у самых истоков создания международной баскетбольной Единой лиги ВТБ, лично возглавлял ее в качестве президента с 2008 года, а с 2014-го и до конца жизни оставался ее бессменным почётным президентом.

Один из самых черных дней «опричнины».

К тому моменту в стране уже пять лет велась политика опричнины. Царь был оторван от остального мира и жил в Александровской слободе со своим опричным войском (в первые годы — тысяча человек, позже — пять-шесть тысяч). Интриги, заговоры, доносы и казни недовольных опричниной были обычным делом.

К концу 1560-х счет казненных шел на сотни. В некоторых казнях царь участвовал лично — наносил первый удар ножом, потом подключались опричники. Для описания убийства они использовали жаргонный термин «отделать». Отчеты о казнях назывались «сказками».

Несмотря на внезапно открывшуюся у Грозного набожность (жизнь в опричнине была устроена по типу монашеского ордена, богослужения занимали до 9 часов в день), приказы о казнях и пытках отдавались зачастую прямо в церкви.

Показательная казнь на Красной площади стала следствием «опричного» похода Ивана Грозного на Новгород — царь заподозрил новгородскую знать в очередном «заговоре» и намерении присягнуть польскому королю.

Казни начались еще до похода: «правая рука» Грозного Малюта Скуратов лично задушил митрополита, отказавшегося благословить «операцию» (позже были казнены и несколько членов его рода).

В официальном докладе Скуратова указано про полторы тысячи казненных во время похода. Но учитывая, что казни происходили по всему городу (а не только с участием Скуратова), а также развернувшийся голод и эпидемию чумы, историки считают, что во время похода могли погибнуть до 10 - 15 тысяч новгородцев (при населении в 30 тысяч человек).

Вернувшись в Москву, царь продолжил розыск виновных в новгородской измене. Среди обвиняемых оказались и многие видные опричники — выступавший против похода князь Алексей Басманов с сыном Федором, думский дьяк и печатник Иван Висковатый, снабженец Афанасий Вяземский, казначей Фуников-Курцев и другие бояре и князья.

Прямо у эшафота Грозный помиловал 184 человека, 116 велел замучить.

После казни Грозный приехал к семьям казненных — в Александровой слободе были утоплены около 60 женщин и детей. Других помилованных заточили в монастырь, где, по словам историка Карамзина, они «умерли с горести».

Репрессии и казни продолжались вплоть до отмены опричнины — до 1572.

Точное число казненных за семь лет неизвестно: по данным историков, их может быть около 15 тысяч человек.