Приговор, который вы называете любовью
Каждый человек хотя бы раз просыпался рядом с тем, кого ненавидит, — и сразу узнавал этот запах. Застоявшийся, кислый, гнилостный запах чужого тела на вашей подушке. Запах лжи, въевшейся в простыни. Запах десяти лет, проведённых в одной клетке.
Ты открываешь глаза — и первое, что видишь, это уродливое, опухшее, чужое лицо, и тебя мутит. По-настоящему. Физически. Ты отворачиваешься к стене — и стена давит на тебя, тяжёлая, серая, глухая, как крышка гроба. И ты лежишь и считаешь минуты до того момента, когда можно будет встать и уйти. На работу. В никуда. Куда угодно.
Лишь бы не здесь.
Скажи честно: ты помнишь, когда последний раз касался этого человека без омерзения? Когда последний раз его голос не вызывал у тебя тупую, тошнотворную усталость? Ты не помнишь. Никто не помнит.
Потому что вы давно перестали быть людьми друг для друга. Вы стали функцией. Мебелью. Скрипучей, продавленной кроватью, об которую спотыкаешься каждую ночь. Вы грязно, вязко, унизительно сожительствуете — и называете это семьёй.
Вы лжёте друг другу в лицо — и называете это тактом. Вы медленно, год за годом, вытравливаете друг из друга всё живое — и называете это любовью. И самое страшное: вы оба знаете правду. Знаете — и молчите.
Потому что сказать вслух — значит признать, что вся ваша жизнь была ошибкой. Огромной, уродливой, непростительной ошибкой.
И вот наступает момент, когда эта ложь взрывается. Мгновенно. С грохотом. Одно неосторожное слово — и плотину прорывает, и вас накрывает мутной, ледяной, грязной волной, и вы кричите друг на друга такие слова, после которых уже нельзя притворяться.
Вы бьёте по самому больному. Вы бьёте точно, остро, беспощадно, потому что знаете друг друга наизусть — и знаете, куда бить.
И в этом крике, в этом вязком, животном, отвратительном скандале вдруг становится кристально ясно: вот она, правда. Вот что вы построили.
Вот эта тёмная, глухая, провонявшая комната — и есть ваша любовь. И выхода нет. Ни одного. Ни двери, ни окна, ни щели. Стены смыкаются, пол уходит, воздух кончается, и ты задыхаешься, и ты готов разбить себе голову о стену, лишь бы это прекратилось. Лишь бы эта тяжесть, эта твёрдая, глубокая, бесконечная тяжесть отпустила тебя хоть на секунду.
Но не отпустит. Никогда. Потому что это сильнее тебя. Это сидит в тебе глубже, чем ты сам. Это срослось с твоими костями, с твоей кровью, с твоим утренним запахом изо рта. Ты не сможешь это вырезать. Ты не сможешь это забыть. Ты не сможешь уйти — потому что идти некуда.
Потому что везде будет то же самое: те же чужие лица, та же грязная посуда, та же мёртвая тишина, тот же холодный, твёрдый, тяжёлый камень в груди. Везде. Всегда. Навсегда.
Вот твой приговор. Вот твоя любовь. Уродливая, грязная, тёмная, мёртвая. Тяжёлая. Твёрдая. Глубокая. Сильная. Огромная. И ты её не переживёшь. Ты уже в ней. Ты уже ею стал.
