Недавно она насмотрелась про невидимый женский труд и сказала, что устала тащить весь быт на себе. Предложила составить список дел и разделить все поровну. Я говорю давай, только рабочее время тоже учитывать будем? Она отвечает, что моя работа вообще не имеет отношения к домашним обязанностям. В смысле, блядь, не имеет?

Я прихожу в десять вечера, поел, помыл за собой тарелку и спать. Она к этому времени уже дома часа четыре. Я не прошу мне ужин готовить, могу сам разогреть или приготовить. Но почему я должен после смены еще полы драить, если у нее было время?

В субботу как раз поругались. У меня единственный выходной после шести рабочих дней. Встал в десять, хотел спокойно кофе попить, а жена говорит, сегодня твоя очередь мыть полы и ванную. Я попросил перенести на вечер воскресенья, потому что вообще без сил. Она сказала, что у нее тоже выходной и она тоже хочет отдыхать.

В итоге я психанул и сказал, что тогда перестану брать дополнительные смены. Будем оба работать по сорок часов, получать меньше, зато у меня появится время на швабру. Жена ответила, что я ее деньгами попрекаю.

Справедливости ради, дополнительные смены я беру не потому что меня кто-то заставляет. Мне самому хочется быстрее ипотеку закрыть, машину поменять. Жена, кстати, давно говорит, что лучше бы я меньше работал и чаще дома бывал. Но когда мы обсуждаем отпуск или крупные покупки, почему-то все рассчитывают на мою зарплату.

Она говорит, что проблема не только в уборке. Что я никогда сам не замечаю, когда заканчивается порошок, что пора менять постельное белье или мыть холодильник. Ей приходится обо всем напоминать, а это тоже работа. И тут спорить не буду, я действительно не слежу за такими вещами. Мне кажется, если порошок закончился, можно просто сказать, я куплю. Но ее бесит, что надо говорить.

Еще жена сказала, что ремонт крана раз в полгода нельзя сравнивать с ежедневной готовкой и уборкой. И тут тоже, наверное, права. Только я не краном оправдываюсь, а тем, что меня дома физически нет большую часть недели.

Предложил другой вариант: я оплачиваю проф.уборку два раза в месяц, а текущие дела делаем кто когда может. Жена сказала, что не хочет чужих людей в квартире и вообще вопрос не в чистоте, а в моем отношении к ней.

Я уже не знаю, какое отношение она от меня хочет. Чтобы я после двенадцатичасовой смены радостно хватался за пылесос?

При этом понимаю, что ей тоже обидно. Она ведь не обязана все делать только потому, что приходит раньше. Но почему тогда мое рабочее время вообще не считается? Мы же оба для семьи стараемся.

Сейчас жена со мной разговаривает нормально, но список обязанностей все равно составила. По нему я должен мыть полы, ванную, готовить три раза в неделю и заниматься мусором. Она берет остальное. Посмотрел и понял, что в некоторые дни мне придется выбирать между сном и уборкой.

Может, я правда охренел и считаю, что раз больше зарабатываю, то мне можно меньше делать по дому. Хотя я так не считаю. Мне просто кажется, что делить надо не количество тарелок и вымытых полов, а общую нагрузку.

Женщины, объясните, почему дополнительные 20 часов на работе не считаются вкладом в семью, а два часа с тряпкой считаются?

Потому что вы давно перестали быть людьми друг для друга. Вы стали функцией. Мебелью. Скрипучей, продавленной кроватью, об которую спотыкаешься каждую ночь. Вы грязно, вязко, унизительно сожительствуете — и называете это семьёй.

Вы лжёте друг другу в лицо — и называете это тактом. Вы медленно, год за годом, вытравливаете друг из друга всё живое — и называете это любовью. И самое страшное: вы оба знаете правду. Знаете — и молчите.

Потому что сказать вслух — значит признать, что вся ваша жизнь была ошибкой. Огромной, уродливой, непростительной ошибкой.

И вот наступает момент, когда эта ложь взрывается. Мгновенно. С грохотом. Одно неосторожное слово — и плотину прорывает, и вас накрывает мутной, ледяной, грязной волной, и вы кричите друг на друга такие слова, после которых уже нельзя притворяться.

Вы бьёте по самому больному. Вы бьёте точно, остро, беспощадно, потому что знаете друг друга наизусть — и знаете, куда бить.

И в этом крике, в этом вязком, животном, отвратительном скандале вдруг становится кристально ясно: вот она, правда. Вот что вы построили.

Вот эта тёмная, глухая, провонявшая комната — и есть ваша любовь. И выхода нет. Ни одного. Ни двери, ни окна, ни щели. Стены смыкаются, пол уходит, воздух кончается, и ты задыхаешься, и ты готов разбить себе голову о стену, лишь бы это прекратилось. Лишь бы эта тяжесть, эта твёрдая, глубокая, бесконечная тяжесть отпустила тебя хоть на секунду.

Но не отпустит. Никогда. Потому что это сильнее тебя. Это сидит в тебе глубже, чем ты сам. Это срослось с твоими костями, с твоей кровью, с твоим утренним запахом изо рта. Ты не сможешь это вырезать. Ты не сможешь это забыть. Ты не сможешь уйти — потому что идти некуда.

Потому что везде будет то же самое: те же чужие лица, та же грязная посуда, та же мёртвая тишина, тот же холодный, твёрдый, тяжёлый камень в груди. Везде. Всегда. Навсегда.

Вот твой приговор. Вот твоя любовь. Уродливая, грязная, тёмная, мёртвая. Тяжёлая. Твёрдая. Глубокая. Сильная. Огромная. И ты её не переживёшь. Ты уже в ней. Ты уже ею стал.