ТРЕШ УГАР И СОДОМИЯ

Погружение в жопу с отрицательным креном началось сразу же. Водитель автобуса довез до шлагбаума и вказал что дальше пешком, потому как стоянку не оплатили, а сам платить ОН ЕБАЛ. Дальше стая расползлась по всему Москва Сити в поисках вертепа. Когда наконец усталые но довольные ребята вошли в зал. Вместо фуршета их ждал только суп из семи .... потому как всем известно опоздавшему поросенку сиська возле жопы. дальше больше. Диджей ставил то за что ему платили. как впоследствии выяснилось в один зал загнали детей из села и гимназий где год обучения соит как вся предыдущая жизнь нашего класса. Диджей утопал в деньгах. Бармен начал с детских коктейлей, а в середине начал торговать вискарем из под полы, вискарь был с ароматом дуба, который чуть не дали впоследствии в автобусе юнные тусовщики. Драки класс на класс бод беспомощное бормотание "Старших групп", как говорила побывавшая там родительница, все как в мультике про осьминожек. В конце апофеозом унижений были выбраны король и королева Бала. Королем был избран просто УБЕРЧЕД а королевой девочка в карье и Прада. Дорога домой была в заблеваном автобусе. В 10 классе детей, попывавших на том меоприятии можно было узнать по взгляду на 1000 ярдов, который бывает только при тяжелом ПТСР. Если будет инересно распишу подробности, но прям не стоит.

Дополнительно:

· Штраф в размере всех алиментов, полученных за годы обмана, с возвратом мужу. С процентами.

· Запрет на общение с ребенком, если ребенок хочет этого. Потому что мать доказала, что её интересы важнее судьбы детей.

· Обязательная компенсация морального вреда мужчине — не символическая, а реальная. Сумма, которая заставит почувствовать вес содеянного.

Но самая жестокая часть наказания — это даже не срок. Это публичность приговора. Чтобы каждая женщина, которая собирается провернуть такое, знала: рано или поздно правда вылезет, и последствия будут разрушительными для всех, включая её саму.

Справедливо?

Я считаю — да. Потому что она украла у мужчины возможность выбрать свою жизнь. Украла у дочери отца. Украла у семьи будущее.

А украденное надо возвращать. С процентами.

Растягиваю то, что у меня осталось. Чай, курево. Окончательно надел на себя броню. Никому ничего не даю. «Нету ни хуя!». Никто уже и не обращается. Все понимают — я готовлюсь уйти. Мне безразличны дальнейшие отношения. Уже никто мне ничего не причешет: ни за тюремное, ни за общее, ни за что. Похуй.

Пасмурные дни. Погода не радует.

Периодически в отряде устраивают какие-то профилактические мероприятия. Заставляют гулять на улице по полдня. Тоже развлечение. В каждом углу локалки на вафельных полотенцах, которые выдают для бани, варят чифир. Весело, задорно проходит прогулка. Полотенце скручивается так, чтобы оно тлело, горело. Делается «морковка». На ней варится чай в алюминиевой пятихатке — поллитровой кружке. Приходится изгаляться. Полотенца у отряда практически все на это ушли.

Единственное, что радует — засыпаю я почти мгновенно. Несмотря на то, что пермское «Радио Болид» продолжает радовать меня разговорами про пизду каждый отбой.

Организм так вошёл в состояние режима, что плавно выключается в десять и включается в шесть.

Так как режим лайтовый, встаёшь не спеша. Да, ты должен выйти на эту зарядку. Особенно тебя никто не тащит туда. Ну, если мент придёт — конечно, тебе будет плохо. А так — всем всё равно.

Шатаешься. Бродишь. Пошёл на завтрак, поел. Пришёл. Ложишься спать на шконку. Пришёл мент — спрыгнул. Ушёл мент — лёг обратно. Опять спишь. Опять встал, опять попил чай, опять погулял. Обед, поел, пришёл, лёг спать, чуть-чуть поспал, погулял.

Из того, как я рассказываю, получается практически пионерлагерь. Даже Кирилл Серебренников так сказал — помню, в каком-то разговоре это пришили к кадрам документального фильма. Но это совсем не так.

Это тёмная клоака. Она поглощает. Отупляет тебя. Вводит в этот режим болота. Болото и инерция засасывают. Не то что развитие — тут даже о поддержании последних моральных или психологических качеств речь не идёт. Не говоря уже об умственных.

Всё это время я хожу, думаю. Этот поганый, долгий месяц.

Наконец — день суда.

Просыпаюсь в пять. Намываюсь, потому что больше не могу уснуть. В шесть — зарядка. Семь. Восемь — завтрак. Пришли с завтрака. Девять. Десять.

Объявляют списки. Я не слышу своей фамилии.

У меня опять сердце ухнуло. Тупик.

Вызывают в штаб, чтобы расписаться за решение суда.

Я не верю своим ушам. Глазам. Всему. Ноги подкашиваются. Счастье вперемешку с недоверием.

Неужели через десять дней я уйду домой?

Подписал. Пришёл в барак. Ответил на все вопросы земляков — подтвердил, что ухожу. Через десять дней.

Сразу начал получать задания: с кем связаться на воле, кому что передать.

Два дня хожу в сомнамбулическом состоянии. Остальное время провожу в подготовках.

Растягиваю всё по мелочам. Собираю бумаги. Договариваюсь, как мне должны принести одежду. В общем, разбиваю остаток своего срока на маленькие-маленькие задачи. И стараюсь максимально продлить время их исполнения. Чтобы просто занять голову и победить тоску.

Ну чем ближе этот день, тем всё менее мне понятно моё социальное, материальное — да какое угодно — состояние, которое меня ждёт.

Вернусь в свою ненавистную коммуналку. Увижу ненавидимых мною соседей. Из одного гвалта и хаоса — в другой.

И как-то не видно перспектив. Чем ближе к свободе, тем менее понятно, что там меня ждёт. С одной стороны, конечно, хочется освободиться. С другой стороны — что я под этим представляю? Нажраться. Погулять. Выебать кого-нибудь.

Всё настолько не устроено… Всё настолько разъебал, что восстанавливать это придётся даже не один месяц.

Я не знаю, куда идти работать. Я не знаю, где взять деньги на первое время. Я не знаю, где найти бабу сразу же. Это вообще с моими — несмотря на то, что я не урод — комплексами одиночки невозможно.

То есть, какой смысл мне вообще освобождаться? Если я настолько не готов, не подготовлен и вообще не понимаю, что там будет происходить.

Порой от этих размышлений охватывает почти паника. Ты перестаёшь понимать вообще смысл твоего существования.

Выйду — напишу Серебренникову. Чтобы взял в кино сниматься. Ну, примерно подобная чушь лезет в голову. Либо выйду — и сразу же мебельную фирму организую. Всё начнёт двигаться, крутиться, вертеться.

Но я понимаю, что у меня в силе характера нет таких качеств, которые позволяют долго, кропотливо что-то создавать. Я быстро охладеваю. Начну что-то — и потом сразу же бросаю через какое-то время. Поэтому ничего я, конечно, не сделаю.

Никакую мебельную фирму. Максимум, что я умею — собирать мебель. Ну и придётся где-то что-то искать. Какого-нибудь дядю, который будет мне платить потихонечку.

С такими мыслями проходят несколько дней. Худею. Не ем. Пью чай, курю сигареты.

Наконец этот день. Да.

Просыпаюсь в пять утра. К тем, кто освобождается, относятся снисходительно. Разрешают им, пока остальные спят, шататься по бараку.

Кипячу воду в нескольких чайниках. Прошу, точнее, ночного дневального это сделать. За пачку сигарет. Просыпаюсь — у меня уже вскипячёная вода.