Практически с первого моего класса школа осознала, какая жемчужина воссияла в ее казенной раковине. Девочка Салли выступала с выражением везде, где это требовалось, а где не требовалось – ждала, что передумают и выпустят ребенка на сцену. А когда меня отдали в театральную студию, список номеров художественной самодеятельности внутри отдельно взятой девочки удлинился невероятно.
Моей лебединой песней был отрывок из поэмы Лермонтова «Тамбовская казначейша». Тринадцатилетняя Салли выходила в скромной длинной юбке и блузочке тургеневской девушки, теребила свою длинную косу и показывала скуку провинциального городка, охочих до женихов уездных барышень и мужественных уланов. Зрители аплодировали, аплодировали... И однажды доаплодировались.
Приехала в школу комиссия – отбирать талантливых детей на областной конкурс. Целый хоровод лучших педагогов региона курсировал из школы в школу, умиляясь на то, как избранные дети исполняют в хорошем смысле этого слова.
Меня с «Тамбовской казначейшей» поставили в начало. Сами понимаете, такую ответственность кому попало не доверишь... А я как раз за пару дней до этого подумала, что задолбала меня эта казначейша и надо бы что-то свежее.
Выхожу на сцену в своей тургеневской белой блузочке в тонкую черную полоску, с черным бантом под строгим воротничком, с косой наперевес. Зал битком: школьники, учителя и в первом ряду – комиссия. Учительница литературы радостно улыбается, классная руководительница заранее светится гордостью за меня.
Каждый сам объявлял, что читает.
- Александр Сергеевич Пушкин, «Клеопатра»! Царица голосом и взором свой пышный оживляла пир! – объявила я торжественно, чтобы передать великолепие чертогов и античной роковой женщины. – Все, Клеопатру славя хором, в ней признавая свой кумир, шумя, текли к её престолу...
Краткое содержание: царица объявляет, что готова переспать с любым, кто отдаст ей свою жизнь. Секс и прочие сатурналии меня не интересовали вообще, и я даже не осознавала, что не про всё художественное можно говорить в школе. В книжке же написано, а не на заборе! Меня завораживала героиня стихотворения.
Но с учительницы литературы смылась улыбка. А комиссия не сразу допетрила, что сейчас полный зал несовершеннолетних узнает, какие неплохие стишата есть у классиков, и продолжала подбадривать меня приветливыми кивками в такт размеру стиха.
И только на словах «В моей любви для вас блаженство? Блаженство можно вам купить!» центральная женщина комиссии обернулась на мою классную руководительницу, вращая анатомически неправильными квадратными глазами. Но классная сидела с такими же квадратными, и в них передавали сплошные помехи.
- Кто к торгу страстному приступит? Свои я ночи продаю! Скажите, кто меж вами купит ценою жизни ночь мою? – вскричала я с максимально доступной мне величественностью.
Короче, я рекла, и толпа была в молчанье. В художественных произведениях мне не раз попадался высокопарный диагноз «апоплексия», но вживую такое видеть не приходилось – причем сразу в первом ряду зрительного зала. Лучшие члены комиссии так прониклись моей Клеопатрой в тургеневском прикиде, что пытались отдать Богу душу не после, а прямо сразу. С горькой иронией вопрошала я пушкинскими словами, чего ж все приумолкли, и призывала выйти смельчаков, которые готовы познать жестокость страсти и соблазн власти в моих объятиях.
Директор школы и завуч, усиленные физруком, пытались понять, как бы провести мою преждевременную эвакуацию со сцены, пока хулиганы на задних рядах не вслушались и не перевозбудились на классику.
Но физруку было непонятно, зачем лютовать: стоит ученица восьмого класса максимально приличного вида и с выражением читает не кого попало, а Пушкина. «Киприда», «Помпей», «Аврора», «чело подъемлет», «клянусь моей порфирой» и прочая фисгармония – всё как положено у заумных, не «мальчик в овраге нашёл пулемёт».
В конце концов, видимо, решили, что безопаснее оставить как есть: рано или поздно стих закончится, а дальше начнутся лихорадочные конкурсные пляски, которые затопчут подкованными красными сапогами сложные первые впечатления.
Сама я осознала непристойность происшествия только лет в двадцать… Удивительно, но никто меня не ругал. Пахнущие валерьянкой педагоги просто заставили пообещать, что на областном конкурсе я буду исполнять «казначейшу».
