Как я стал таким? Не знаю. Первый шаг туда всегда незаметен. Кто знает, почему люди становятся такими. Зло приходит в мир разными путями. У кого-то оно врождённое.
У меня всё началось с детства. Детства, которого-то и не было. И это самое обидное.
Хорошо помню наш южный городок. Недавно человек полетел в космос. Все так радовались. И никто не заметил ещё одного полёта. Только не в космос, а наоборот — вниз. Пока только в овраг. И не человек полетел. А так — есть тут один: тёткин племянник, сирота, малой из квартиры номер пять, девочка-плакса или просто Серый. Вот столько имён у меня к десяти годам жизни набралось.
Я помню, как бежал по пустырю, а они, дворовые пацаны, вчетвером гнались за мной, улюлюкая, — гнали как зайца. Отчаявшись, я прыгнул прямо в овраг, сквозь густые кусты и жгучую крапиву.
Продирался сквозь них так, словно беглый зэк рвётся через колючую проволоку. На самом дне оврага журчал маленький ручей. Я долго сидел около него, смывал грязь с кровавых царапин, плакал и исступлённо мечтал о том, как отомщу. Вот эта-то мечта, наверное, и стала трамплином для моего прыжка. Но не вверх, конечно. А глубоко вниз.
Позже мне стало понятно, почему они меня гоняли. Они были точно такими же, как я. Только трусливее. Эти пацаны могли охотиться только стайкой, да и то не до конца, а лишь до края оврага — на большее у них никогда не хватило бы духу. Погонять жертву ради забавы и отпустить — вот и всё, на что они были способны. Но это не охота дикого зверя. Это тараканьи бега.
В десять-тринадцать лет мир вокруг кажется чересчур резким и контрастным, всё воспринимается острее, чем есть на самом деле. Тогда я был искренне уверен: меня хотят убить. И поэтому всё, что я делал в ответ, казалось мне абсолютно оправданным.
В мыслях я раз за разом крутил один и тот же фильм: суд в нашем местном Доме культуры. Будто я стою на сцене и рассказываю залу, что они со мной творили, а главное — что хотели сделать. Люди в зале слушают молча, насупившись, а потом встают и выносят вердикт: «Таким подонкам наказание только одно — смерть».
Именно тогда в моём внутреннем кино впервые появилось это слово. Слово, которого боится любой человек. Особенно тот, кто считает себя жертвой. Но я его больше не боюсь. Потому что я и есть это слово.
В тот день я кое-как отмылся от грязи и даже застирал рубашку. Тётка за неё точно прибьёт. Эту несчастную рубаху до меня переносили все дети постарше из нашей коммунальной квартиры. Она досталась мне по наследству, как и остальное тряпьё. Тогда так было принято. Новая одежда доставалась самому старшему. Потом её донашивал тот, кто помладше и поменьше. И так по цепочке.
Я в той квартире был самым мелким по росту и комплекции из тех, кому перепадала одежда. Мне и доставалось в последнюю очередь тряпьё, годившееся уже только на тряпки. Но к чужим обноскам я давно привык. Как и к привычке доедать с чужих тарелок вкусные куски, пока никто не видит.
Тётка упорно не отдавала меня в детдом, хотя соседи и учителя в один голос советовали ей это сделать. И дело тут вовсе не в жалких двенадцати рублях опекунских выплат, которые она получала за меня. Повзрослев, я осознал: она просто пыталась превратиться из вечной жертвы-неудачницы хоть в какого-то хищника. Из породы тех беззубых, слабых тварей, которых стая давно выставила вон и которым остаётся охотиться лишь на самых маленьких и беззащитных.
Знаете, такая волчица-изгой, способная питаться одними мышами. Ну и ещё, конечно, ей хотелось показать миру, что она не спившаяся скотина, а человек. Помогает вот, взяла сиротинку.
Вечером дома, лёжа на тахте за занавеской, я придумывал план мести. Главным заводилой у них был, конечно же, Рыжий Генка. Он невзлюбил меня с самой первой встречи. В тот год, когда Генка переехал со своей матерью и кучей мелких детей к нам в дом, прямо в наш подъезд, мы поначалу даже как бы подружились. Он хвастался вещами, которые привёз из деревни: показал армейский фонарик со шторками, патроны и пугач под них, сделанный из загнутой трубы.
Тот пугач мы сразу замотали в тряпку, отнесли в дровяной сарай и засунули глубоко в поленницу у самой стены, в угол, куда никто не доберётся. Патроны тоже завернули в промасленную тряпку, завязали узелком и спрятали рядом. Это я придумал туда спрятать. Генка уверял, что пугач бьёт без промаха метров на десять и насквозь пробивает доску толщиной с палец. Мы продружили несколько дней, пока он сидел с малыми дома, а его мать искала работу.
А когда настали выходные, Генка вышел во двор и сразу познакомился с пацанами. Те у него и спросили: «А чё ты с девчонкой этой лысой ходишь, что ли?» Девчонкой они называли меня за то, что я, тогда ещё десятилетний пацан, пускал слёзы от всякой, по их мнению, ерунды.
«Он же плакса в юбке», — сказали они Генке. И Генка сразу отвернулся от меня. А потом стал травить и смеяться хуже остальных. А посмеяться, конечно, было над чем. Тётка меня одно время в платье девчачье одевала — вот для всех потеха была.
Тот случай со старым платьем, которое тётка нацепляла на меня, отправляя гулять на улицу, я тоже хорошо помню. Тётке где-то отдали его: мол, материал хороший, распорешь да сошьёшь пацану что-нибудь. Но перешивать ей было лень. Она надела платье на меня, поправила кружева и сама усмехнулась. И отправила гулять. Я послушно вышел во двор, и через минуту меня окружили хохочущие дети.
Но тётка даже тогда сказала: «Детское и чистое! Какая разница, кто носит? Пусть гуляет, за своими смотрите!» Так она отвечала соседям, которые говорили, что нехорошо мальчишку в девчачье наряжать и что дети во дворе надо мной смеются.
А вид у меня и правда был — обхохочешься. Стригли меня всегда наголо. Стриг старый дед-сосед сломанной машинкой и вечно оставлял клочки волос на макушке. И пока они отрастали, я был похож на какой-то дикий куст: уши в стороны, шея худая, а на теле — платье с оборочками.
Я потом это платье выкинул втихаря. Получил, конечно, тяжёлую затрещину от тётки, но зато хоть перестал смешить весь двор.
Вечером я лежал на своей тахте, уставившись в потолок, и слушал трансляцию концерта по радио. Из динамика гремел марш, тяжёлый, с яростными ударами барабанов: пам-бара-пам, рара-пампампам... Под этот грохочущий ритм во мне созревал план. Он рождался чётким и ясным, будто его чертили тушью на бумаге. К моменту, когда диктор объявила, что вы прослушали какого-то Вагнера, я уже до мельчайших подробностей знал, что сделаю с ними.
Настоящих врагов было четверо. Илюху я в расчёт не брал. Из всех пацанов двора он единственный относился ко мне просто равнодушно, без злобы. Когда мы оказывались наедине и вокруг никого не было, Илюха мог даже подкинуть мне яблоко.
Пацаны таскали яблоки по ночам из городского сада. Забор был невысокий, хоть и с проволокой. Для дворовых пацанов это не забор. В саду росло сотни две фруктовых деревьев.
Жил там в избушке и сторож с собакой и ружьём. Когда собака лаяла на пацанов, сидящих на ветках как скворцы, он палил из двустволки по верхушкам деревьев, заходясь хриплым матом. Стрелял он, наверное, солью — не знаю, ни разу ни в кого не попал. А пацаны, давясь от смеха, связывали рукава рубах узлами и набивали получившиеся мешки сочными, кривобокими плодами. Потом объедались до боли в животе.
Меня на эти ночные вылазки, понятно, никто не звал. Но длинный Илюха иногда делился добычей — только тайком, оглядываясь по сторонам. Так что пусть Илюха живёт. Он это право заслужил.
А первой жертвой станет вовсе не Рыжий Генка. Нет, Генку я оставлю на потом. Пусть посмотрит со стороны. Пусть помучается, гадая, придёт или нет его черёд. Он будет последним из четверых. Бац — и сразу прикончить — это слишком легко для него. Это несправедливо.
Первым пусть умрёт Толстый Жека. Именно он рассказал Генке про Серёгину кличку — девчонка. Да по-другому он к Серёге никогда и не обращался:
— Эй, девочка, а ты чё лысая такая?
Так он обычно говорил Сергею, увидев его во дворе. А если Сергей ещё и ел что-то — даже простой чёрный хлеб, политый пахучим маслом и посыпанный солью, или обычный огурец, — обязательно заберёт. Если понравится — съест. Нет — надкусит и скажет:
— Фигня какая, — и выбросит в кусты.
А Серёге — пенделя: чеши, мол, отсюда. Вот с едой-то у Серёги план и возник. Только еда будет с сюрпризом.
Сразу за фруктовым садом, принадлежавшим соседнему совхозу, находился птичник. Держали там кур-наседок, выводили птенцов, а в основном откармливали индюшек. Отжирались они там до свинячьих размеров. Кормили их дроблёнкой с паровой мельницы, находившейся рядом.
Раньше всегда так делали. Если строили мельницу — рядом обязательно пристраивали птичник. Мужики зерно привозят, перетаскивают мешки туда-сюда. Зерно немного просыпается. Птицам — прикормка. А при птичнике обязательно мальчонка на службе. Корм носит, яйца и птенцов собирает, убирает за птицами и, в общем, делает всё, на что способны быстрые и ловкие детские руки.
Так как тётка работала там на птичнике скотницей — убирала навоз за индюками и мешала дроблёнку с мелом и рубленой травой, — то мальчонкой этим был, конечно же, Серёга.
Помимо обычных обязанностей помощника тётки, у него была одна особенная работа. Днём, после обеда, когда на площадке возле мельницы начиналась самая суета, он уже был там. Ходил с мешком, перекинутым через руку, как ходят по рынку карманники. Только под мешком в руке у него была не заточенная бритва, чтобы карманы резать, а шило — длинное и острое.
Ходит он, обмирая от страха, бродит между телег и машин. Вертит лысой головой, оглядывается кругом. Как увидит, что кто-то из приезжих мужиков зазевался, — подкрадётся и шилом мешок: тюк! И дырка небольшая. А из неё зерно потихоньку и сыплется. Куры и индюшата хоть и глупые, а знают уже. За Серёгой прям табуном ходят. И просыпанное зерно вмиг подбирают.
Серёге, конечно, доставалось подзатыльников от мозолистых, словно деревянных, ладоней крестьян, приехавших на мельницу. И сильных, таких, что аж искры из глаз. И просто так: беги, мол, засранец. Этакая подкормка птиц, конечно, была придумана самой тёткой. Чтобы и куры сыты были, и она дроблёнку в мешочках домой таскала. А потом меняла на что угодно. Даже на деньги.
Кроме мужиков с мешками, Серёгиными главными врагами на птичнике были крысы. Жили они в норах прямо под птичниками, целыми сотнями, и не боялись никого и ничего.
Сжирали корм, таскали яйца, ловили птенцов. Никакие кошки не могли с ними справиться. Не родилась ещё такая кошка, которая может победить крыс, живущих на мельницах. Три-четыре мельничные крысы могли даже напасть на небольшую собаку, сдуру забежавшую на их территорию. Серёга боялся их до дрожи.
Особенно когда они прыгали по двору или скачками бежали в его сторону. Крысы, видимо, понимали, что Серёга их боится, и, как только видели его одного, сразу несколько штук вылезали и спешили к нему. Прогоняли его. Или, наоборот, догоняли.
Тёткина задача была крыс этих травить. Яд привозили в железных банках, как консервы. Внутри была густая масса, похожая на пластилин. Её надо было выковыривать палочкой и кусочками разбрасывать по земле, где нет кур, или сразу забрасывать в крысиные норы. Только руки потом обязательно мыть с мылом или золой. И упаси бог, если в глаза попадёт или на свежую царапину. Опухнешь или вообще помрёшь. Штука очень опасная.
Крысы от яда дохли десятками, и Серёга с ведром ходил и собирал их толстые тушки, валявшиеся по всему двору птичника. Это тоже была его неприятная работа. Но дохлая крыса — это всё ж таки не живая.
Серёжка помнил, как пацаны однажды запихнули его в сарай, где стояли сено и пустая тара, и закрыли дверь на засов. На улице круглосуточно стоял гул от мельничной машины. Они остались снаружи, приложили уши к щелястым доскам и тихонько хихикали, слушая.
А Серёга прижался спиной к двери и смотрел перед собой. Глаза привыкли к полумраку, и стало видно, как то из-под ящиков, то из другого угла начинают выползать тёмные горбатые тени с хвостами. Собираются вместе и не спеша двигаются к Серёге. Прямо ковром шевелящимся ползут. Стало Серёге понятно: сейчас всё — прыгнут, вцепятся и сожрут его заживо.
Он тогда кричал так, что заглушил шум мельничного движка. Пацаны, гогоча, убежали. Дверь открыли мужики с мельницы. Серёга вышел оттуда с мокрыми штанами, трясущимися руками, весь в слезах и соплях.
А запихнули его туда те самые четверо врагов. Пацаны из его же двора и школы. Только на год старше. Генка Рыжий, Толстый Жека, Саня Штык и Витька Фикса.
Саня и Витька были двоюродными братьями и всегда держались вместе. И когда Серёжка попадался им по дороге, а у них было настроение и время для потехи, они всегда его ловили: один держал сзади за руки, а второй ставил щелбаны по лысой Серёгиной голове. Потом менялись.
Щелбан только кажется, что так — щёлкнул и всё. Если с оттяжечкой да сноровкой — как молотком бьёт. Надают так, что вся рожа у Серёги в слезах, и пенделя под зад потом: иди, мол, плакса.
Из-за этих четверых у Серёги и друзей-то ни в школе, ни во дворе не было. Кто захочет ходить с таким? Ещё и самому достанется. А Серёга другом бы верным был. Всегда помочь готов и поделиться последним. Только его все избегали. Даже малыши со двора.
А взрослые к Серёге относились равнодушно. Он был для них одним из огромной гомонящей толпы детворы, что носилась по дворам и пустырям. Играют дети — и пускай играют. Про то, что игры у деток могут быть такими, каких и у взрослых не встретишь, тогда никто не думал.
Так вот, решил он по очереди избавиться от своих мучителей. Первый — Толстый Жека. С ним проще всего. Надо выйти во двор, когда он там один будет, и нести в руке что-то съедобное. А в съедобное запрятать крысиную отраву из банки.
Серёга однажды случайно обронил около телеги с зерном веточку с ядом. Лошадь наклонилась и слизнула. И через час там же и сдохла. Никто и не понял, в чём дело. Бегали вокруг неё, руками махали. Так что жирный тоже быстро помрёт. А от чего — поди докажи.
Серёга стал думать, в какую еду положить яду, чтобы Жека не почувствовал вкуса, а сразу проглотил. Вдруг у этого яда горечь есть? Выплюнет и жив останется.
Самое лучшее было бы в конфету какую. Но конфеты достать можно было только в школе на Новый год. Всем тогда Дед Мороз раздавал по три штуки. Второй беспроигрышный вариант — в котлету засунуть. Котлету Женька сразу, не жуя, проглотит. Но котлеты жарили у них только по особым случаям. Свадьба или поминки кого.
Серёга задумался. На общей кухне готовили жратву восемь семей. Столько комнат было в бывшем купеческом доме. Человек сорок жило в квартире. А если с мелкими детьми, то и раза в два больше. Когда праздник большой, готовили на всех. И всем доставалось по вкусному куску. Но праздников впереди не намечалось. Если только помрёт кто.
Умирали в их доме нередко. От болезней, от старости. От выпитого или, наоборот, съеденного не того, что надо. Случалось, что и убивали в пьяной драке. Всякое было, и раз-два в месяц какая-нибудь квартира отмечала похороны. И тогда уже наскребали по сусекам, но стол готовили знатный. Весь дом, конечно, не звали, но соседи по комнатам наедались все.
Но в Серёгиной квартире помирать пока было некому. Если только дед, который стриг Серёгу своей поломанной машинкой.
Серёжка за всю свою жизнь ни разу не был в настоящей парикмахерской. Вначале бабка стригла, как померла — тётка тупыми ножницами кромсала. Теперь этот старый. И у Серёги возник план. Не план, а просто огонь. Можно и яд проверить, и от деда с его подстрижкой избавиться. И с поминок мясное получить, и Женьке толстому скормить. Сразу три дела сделать. Серёжка аж в азарте присел на тахте.
Так, с дедом всё просто. Он ест мало, постоянно пьёт кипяток с сухарями. Заваривает то полынь, то ромашку, то мяту. И сидит, шамкает беззубым ртом. Надо будет ему в кружку кинуть кусочек яду. И посмотреть, что получится. Завтра и сделать. С этими мыслями Серёжка и уснул довольный.
И приснилась ему гулянка. Правда, не похороны, а свадьба, и все там котлеты ели. А потом у Серёжки, смеясь, спрашивали: «Ты сам запомнил-то, в какую что сунул, олух?»
На следующее утро Серёга перед школой достал из кармана завёрнутые в газетку несколько катышков яда. Дед ещё спал, но ничего. Из его кружки никто пить не будет. Кружка у деда была вместо чайника. На литр, не меньше. На дне лежали прелые листья какой-то травы. Дед заваривал её несколько раз. Серёжка просто бросил катышки в кружку и побежал в школу.
На уроках не сиделось. Всё горело узнать, как там дед: помер или живой. Еле дождавшись последнего урока, Серёга галопом прибежал домой. И попал как раз вовремя. Дед, видать, проспал до обеда и только снял с керосинки на кухне котелок с супом. Его самодельная литровая кружка дымилась на столе. Обедать садился.
— Здорово, дед! — крикнул ему Серёжка и взбежал в их с тёткой комнату.
Там, приоткрыв дверь, смотрел в щель, как дед наливает из котелка похлёбку. Как, перекрестившись и взяв деревянную ложку, ест суп. Дохлебав до дна, дед обтёр бороду и, взяв сухарь, пододвинул кружку. Серёжка замер. А ну как горечь сильная или запах какой учует?
Но нет. Дед спокойно сделал глоток и, размачивая сухарь, зажевал беззубыми челюстями. Потом ещё глоток, ещё. «Что-то яд не действует», — разочарованно мелькнуло в голове у Серёжки. Лошадь вон сразу на ноги упала. И с час ещё хрипела. А этот сидит, причмокивает.
Но тут дед вдруг замер. Положил сухарь на стол и схватился за горло. Серёжка аккуратно открыл дверь и вошёл на кухню. Там на полу играли двое мелких пацанов, а взрослых, на счастье, не было. Дед захрипел, лицо налилось краской, и из бороды пошла пена.
Серёжка подбежал к нему и, спрашивая: «Деда, деда, тебе чё, плохо? Воды, мож, дать?» — схватил ещё горячую кружку, подбежал к раковине и открыл дверцу. Внизу стояло ведро-параша. Литров на десять. Он бухнул туда всё из кружки и набрал воды из-под крана.
Но пить уже было некому. Голова деда лежала на столе, руки свисали вдоль стула. Малые, игравшие на полу, с испугом подошли и замерли. Серёга прикрикнул на них:
— Чё смотрим? Бегите, старших зовите, дед помер, видать!
И подумал: хорошо, что малые здесь. Видели, что дед один сидел и ел. Никто ему ничего не подсыпал.
Через полчаса в квартире была суматоха. Приехал на мотоцикле участковый и записывал всё, что рассказывал Серёжка. А соседи стояли вокруг них на кухне и молча моргали.
Деда отвезли куда-то. Женщины промыли стол, а мужики тут же сели и помянули покойника. Хоронить решили, как тогда говорили, всем миром и, назначив старшего, собрали деньги по комнатам. Тётка тоже дала трёшку. Родни у деда вроде не было. Всех поубивало ещё на войне.
Жил он даже не в комнате, а вроде чулана. Вещи его разобрали всей квартирой. Документы ещё днём забрал участковый. Были какие-то валенки, тулуп. Пацанам дали пачку фотографий. Дед там стоял в форме, молодой и с винтовкой. Он всю жизнь служил стрелком где-то в ВОХРе.
Серёжка был доволен. Спасибо, дед: два пункта его плана сработали блестяще.
Глава 6 Котлета с сюрпризом
Похороны назначили на воскресенье. Стол накрыли в той самой большой общей кухне. Тётка с утра крутилась там вместе с остальными женщинами. Чистили картошку, резали буханки хлеба, открывали банки с соленьями. Но главное — мужики принесли с мясокомбината, через знакомых, полведра мясного фарша. Настоящего, свино-говяжьего, а не той липкой массы, что в столовках жарили в виде котлет.
Запах жареного мяса поплыл по всему коридору бывшего купеческого дома, проникая в каждую комнату. Когда-то здесь такой запах был привычным ежедневным делом. Теперь пахнет, ежели помрет кто. У Серёжки от этого запаха рот наполнился слюной. А в животе — как струна натянутая. Получится сегодня с толстым или нет? Он еще раз прогнал в голове свой план. Накануне днем он незаметно пробрался к банке с ядом на птичнике и отковырнул палочкой самый большой, жирный кусок пластилина. Завернул в газету и положил в карман. Вся детвора коммунальная сегодня конечно от дому ни на шаг. Во-первых, запахи. Тот, кому поголодать приходилось, знает, что запах — это тоже еда. Вон стоят под окнами и нюхают во весь нос запах масла жареного с мясным духом. Это конечно плохо. Столько лишних глаз. Но действовать надо.
Четверо его врагов тоже где-то здесь ходят. Все сегодня надеются кусочек чего-то отхватить. Сережка продолжал соображать дальше. Когда котлету получится стырить и ядом зарядить, проблема , как ее Жеке, этому толстому, одному отдать. Чтобы не видал никто. Поделиться-то он точно ни с кем не поделится, а вот то, что он жрал котлету, которую у Сереги забрал, запомнят, если увидят. И потом могут рассказать. Придется все на месте смотреть , решил Серега. По обстоятельствам.
Только этот кусок яда , завёрнутый в газету, так и жег ему ногу через карман брюк. Хотелось побыстрей или уже выбросить его, или скормить толстому. Серёжка аж вспотел от переживаний. Крутился на кухне, крутился: то помои вынесет, то стулья по комнатам ходит собирает. Всё делает вид, что хочет помочь. Тётка только отмахивалась от него, как от назойливой мухи:
— Уйди из-под ног, крутится тут лысый чёрт! Поди во двор, погуляй, пока не сели!
Серёжке только это и надо было. На столе на подносе уже лежали готовые, истекающие соком, горячие котлеты. Они предназначались для первой смены садящихся за стол соседей. Он улучил момент, быстро протянул руку, схватил одну котлету с края и скользнул в коридор. Сердце колотилось как сумасшедшее. Заскочил в комнату, закрылся на задвижку. Достал яд. Аккуратно, пальцем, проковырял в боку тёплой котлеты глубокую дырку, засунул туда смертельный катышек и тщательно залепил мясные края обратно. Сверху присыпал крошками от куска хлеба, чтобы скрыть след. Получилось идеально. Внешне — обычная, сочная, поджаристая котлета. Сюрприз для Толстого Жеки был готов. Хлеба ломоть тоже был припасен. Сережка положил котлету на мякиш, завернул в газету и сунул бутерброд за пазуху.
Потом вышел во двор. Солнце пекло по-весеннему жарко. Во дворе играла в чехарду мелюзга. На лавке у колодца сидели Генка Рыжий и Толстый Жека. Они были одни, без братьев. Сидели, оглядывали двор, ковыряли палочкой в грязи и откровенно скучали. Самый лучший момент. Плохо, что двое, но это сейчас исправим.
Серёжка пошёл прямо к ним и закричал издалека:
— Генка, тебя мать твоя зовёт!
Генка приставил ладонь козырьком к глазам: кто это кричит? Потом спрыгнул с лавки и, что-то буркнув Толстому Женьке, нехотя двинулся в подъезд. Проходя мимо Серёги, он легонько дал ему леща, сказав:
— Чё разорался? — и зашёл в подъезд.
В том, что мать Генки не скажет ему, будто она его не искала, Серёга был уверен. Генкина мать сейчас по привычке сразу начнет на него шуметь, хватит болтаться, скажет, иди с младшими в комнате посиди.
Серёга пошёл как бы мимо колодца, держа в развёрнутой газете хлеб с котлетой на ладонях, прямо перед собой, как самое дорогое сокровище. Жека сразу поднял голову. Глаза у толстого масляно блеснули, губы зашевелились.
— Эй, плакса, сюда иди. Это чё у тебя? Котлета, что ль? — Жека аж привстал с лавки. — Откуда взял? На поминках стянул?
Серёжка остановился в трёх шагах, преданно и испуганно глядя на своего мучителя, как делал всегда:
— Да... Тётка дала одну. Говорит, съешь, Серёжа...
Жека хмыкнул, шагнул вперёд и бесцеремонно вырвал хлеб с котлетой из Серёжкиной руки:
Потом он повернулся спиной, сел обратно на лавку и, обнюхивая, прямо руками разломал бутерброд на два куска. Серёжка, опустив голову, медленно повернулся и пошёл назад. Неожиданно за спиной раздался Женькин голос:
«Неужели догадался?» — мелькнула в голове страшная мысль. Серёжка медленно повернулся, вжав голову в плечи. Толстый Женька спокойно сидел на скамейке , весело болтал ногами. Сережка поднял голову и не поверил глазам. Толстый держал в каждой руке по половине бутерброда и протягивал их ему.
— Чё застыл? На, бери, а то разноешься на весь двор сейчас, — сказал он Серёге.
Это было неожиданно. Серёга медленно, как бы не веря, подошёл поближе. Хлеб с котлетой были поломаны почти пополам. Толстый Женька протянул ему сразу оба куска, как бы говоря: выбирай. В какой из половинок был яд — непонятно. Серёга нерешительно протянул руку и взял тот кусок, что был немного поменьше.
— Свободен, — сказал ему Женька и, засунув сразу всю свою половину в рот, довольно зажевал.
Серёжка повернулся и пошёл, но не к подъезду, а за дом. Кусок бутерброда он держал в руке. За домом он оглянулся. Во дворе так же носилась мелкотня, а Толстого Женьки уже не было. Серёжка поднёс к глазам котлету и стал её рассматривать. Внутри серого фарша со светлыми кусочками лука не было видно ничего. «Может, растворился», — подумал он. Но её всё равно есть нельзя.
Серёга покрутил головой и увидел одну из дворовых собак.
— На, на! — позвал он её и подбросил в котлету в воздух.
Собака клацнула зубами и довольно замахала хвостом. Серёжка внимательно следил за ней, но пёс вёл себя как обычно. Покрутившись около Серёги и поняв, что ему больше еды не достанется, пёс побежал дальше. Серёга понюхал хлеб и тоже бросил его в кусты. Потом быстрым шагом пошёл домой. «Будет что будет, а надо быть на глазах», — решил он.
Его немного смущала неожиданная щедрость Толстого Женьки, но он понимал, что тот не его пожалел, а просто подумал, что Серёга пойдёт жаловаться. На кухне в квартире поминки уже начались. Мужчины и женщины чокались, вставая, и, несмотря на скорбный повод, почему-то улыбались.
Тётка, увидев Серёжку, подозвала его рукой к себе. Она уже была хмельная и потому добрая.
— На вот, ешь, оглоед, — сказала она ему, сунув в руки тарелку с квашеной капустой, огурцом и котлетой. — Иди в комнату, там жуй, тут места нет.
Она подтолкнула его рукой и, повернувшись к столу, сразу же забыла о нем. Он, держа в руках тарелку, толкнул ногой дверь своей комнаты и, зайдя, сел за стол. Через минуту тарелка была пуста. Набив живот, Серёжка даже повеселел. Выглянул на кухню — веселье в самом разгаре. Орут, смеются. Не поминки а свадьба. Посмотрел в окно и увидел тот же двор с малышней. Толстого Жеки видно не было.
«Отравился или нет?» — крутилось в голове. Как про это узнать, было непонятно. Толстый Женька мог пойти домой (он жил через подъезд), или за мельницу, и вообще куда угодно. А мог лечь дрыхнуть под забором сада, где свалена солома. «Ну ладно, — решил Серега, — до вечера все равно узнается».
И тут он увидел, как та псина, которую он покормил половиной котлеты, весело бегает среди детей. «Если бы там был яд, пёс бы уже сдох», — подумал Сергей. Значит, всё в порядке. Он успокоился немного и прилег на тахту.
«Всё в порядке. Один пошёл», — холодно и спокойно подумал Серёжка. Внутри у него не было ни страха, ни жалости. Было только странное, глубокое чувство абсолютной справедливости. Трамплин сработал. Путь вниз, на самое дно, где его уже ждали остальные трое, начался....
