— Что за… — выдохнул я.

Кеша сидел неподвижно. Он не дышал. Но он смотрел на меня. Честное слово, смотрел.

— Ты же умер, — сказал я шёпотом.

Кеша не ответил. Он просто сидел. Через минуту я заметил, что его левый глаз слегка подрагивает. Я подошёл ближе, протянул руку. Кеша не убежал. Я коснулся его спины. Шёрстка была тёплой. Живой? Нет. Живые хомяки дышат. Этот — нет.

— Ты… живой? — спросил я.

И тут я услышал голос. Он звучал у меня в голове — тоненький, писклявый, с нотками усталости.

*«Женя, я не живой. И не мёртвый. Я где-то посередине. И мне это не нравится. Верни меня обратно, а? Я там уже привык. Там тихо. А здесь ты шуршишь пакетами по ночам».*

Я отшатнулся. Стулом опрокинул табуретку. Кеша не шелохнулся.

— Ты говоришь?

*«Я не говорю. Ты слышишь. Это твоя проблема, не моя. Сделай что-нибудь. Я устал».*

Я не спал в ту ночь. Сидел на кухне, смотрел на Кешу и пил чай. Хомяк сидел на том же месте, изредка моргал. Я пытался понять, что произошло. Может, он не умирал? Может, у меня галлюцинации? Может, я сплю?

Кеша зевнул. Беззвучно. И его голос снова зазвучал:

*«Если ты не знаешь, как меня отправить, хотя бы семечек дай. Я не ем, но… процесс… знаешь… привычка».*

Я насыпал семечек. Кеша не тронул их. Только смотрел. И мне стало страшно. Не потому, что хомяк вернулся с того света. А потому, что я чувствовал: это я его вернул. Я своей тоской. Я своей неспособностью отпускать.

Кеша прожил ещё два месяца. Он не ел, не пил, не бегал в колесе. Он сидел на столе и смотрел в стену. Иногда он просил семечек. Иногда — чтобы я почесал его за ухом. Я чесал. Шёрстка была тёплой, но сердцебиения я не чувствовал. Потому что сердца не было.

Я привык. Наверное, это самое страшное — привыкнуть к мертвецу.

А потом пришла бабушка.

Нет, она не позвонила в дверь. Она просто появилась на диване в тот момент, когда я смотрел «Поле чудес». Я повернул голову, чтобы взять пульт, и увидел её. В ситцевом платье, в старой кофте, с авоськой, полной чего-то.

— Здравствуй, внучек, — сказала она голосом, который я не слышал два года. — Холодильник пустой, а гости на пороге. Не стыдно?

Я выронил пульт.

— Бабушка? Ты… как?

— Как-как, — фыркнула она и начала доставать из авоськи банки. — На своих двоих. Вернее, на чужих. Я вообще не планировала возвращаться, знаешь ли. У меня там, между прочим, дела были.

— Какие дела?

— А вот это не твоего ума дело, — отрезала бабушка. Она поставила банки на стол и оглядела кухню. — Грязно у тебя. И холодильник гудит. Я говорила тебе, «Атлант» не бери. Бери «Stinol». А ты не послушал. Весь в отца.

— Бабушка, ты умерла два года назад, — сказал я. Голос дрожал.

— Не умничай, — ответила она, даже не обернувшись. — Умерла — воскресла. Какая разница? Ты будешь меня кормить или так и будешь стоять с открытым ртом?

— Но ты… ты же не ешь? — спросил я. Рядом с Кешей я уже понял, что воскрешённые не едят.

Бабушка повернулась. В её глазах была такая смесь обиды и превосходства, что я сразу вспомнил детство.

— Я не ем, — сказала она. — Но я хочу, чтобы мне предложили. Это называется воспитание. Сядь.

Я сел.

Две недели я жил в аду. Бабушка сидела на диване, смотрела телевизор и комментировала всё подряд. Она критиковала мою работу («сидишь за компьютером, как курица на насесте»), мою еду («пельмени — это не еда, это надругательство над организмом»), мою личную жизнь («девушки нет? А кто виноват? Я в твоём возрасте уже замужем была, а ты всё в хомяков своих»). Кеша сидел на столе и изредка подавал голос:

*«Она громкая. Сделай что-нибудь».*

— Что я могу сделать? — ответил я вслух.

— Ты с кем разговариваешь? — спросила бабушка из комнаты.

— С хомяком.

— С живым?

— С воскрешённым.

Бабушка замолчала. На минуту. Потом сказала:

— У тебя крыша поехала, внучек. Я всегда знала, что компьютерные игры до добра не доведут.

Я понял, что мне нужна помощь. Но к кому идти? К психологу? «Здравствуйте, доктор, я воскрешаю мёртвых». К священнику? «Батюшка, моя бабушка требует борщ, хотя не ест». К друзьям? У меня не было друзей. Только Катя, которая назвала меня клещом, и коллеги, которые говорили «здрасьте» и «до завтра».

Я полез в интернет. Набрал в поиске «воскрешение хомяка». Выпали статьи про криогенику и шутки про «Матильду». Набрал «бабушка вернулась из гроба». Там было только желтушное чтиво и реклама ритуальных услуг.

Тогда я набрал «клуб некромантов».

И нашёл.

Форум назывался «Маги и чародеи.ру». Дизайн — как из девяностых, чёрный фон, зелёные буквы. На главной странице висело объявление:

> «Клуб анонимных некромантов. Встречи каждый четверг в 19:00. Подвал книжного магазина „Мир фантастики“ (ул. Ленина, 13, вход со двора, красная дверь). Пароль: „Мои мертвецы меня достали“. С собой — ничего, кроме хорошего настроения. Чай и печенье — за счёт клуба».

Я подумал час. Потом два. Потом бабушка крикнула из комнаты: «Ты когда жрать дашь?». Я встал, надел куртку и пошёл.

Книжный магазин «Мир фантастики» оказался маленькой лавкой между ломбардом и магазином ритуальных услуг. Да, вы не ослышались. Ритуальные услуги назывались «Вечный покой». На витрине стояли гробы и венки. Рядом, в витрине книжного, — полки с фантастикой и табличка «Лавкрафт — в наличии, спрашивайте у продавца».

Красная дверь была во дворе. Я обошёл здание, перешагнул через спящего кота, нашёл дверь. Она была обита чёрной кожей с медными заклёпками. Ручка — в виде черепа. Я подумал: «Слишком пафосно». Потом вспомнил, что я здесь делаю, и постучал.

— Пароль? — спросил голос из-за двери. Женский, уставший.

— Мои мертвецы меня достали, — сказал я.

Дверь открылась.

Внутри оказалась лестница вниз, выкрашенная белой краской. Обычной, не чёрной, без черепов. Ступени скрипели. Я спускался и слышал, как внизу разговаривают — спокойно, как на кухне.

Подвал был большим, чем я ожидал. Квадратных метров сорок, наверное. В углу стоял старый бильярдный стол, накрытый пледом. Вдоль стен — книжные стеллажи с потрёпанными томами. Посередине — длинный деревянный стол, на нём чайник, кружки, тарелка с печеньем. И люди.

Их было человек десять. Самому молодому — лет двадцать, самому старому — под семьдесят. Никто не был в чёрных мантиях. Обычные джинсы, свитера, кто-то в тапочках. Женщина вязала. Мужчина читал газету. Девушка в очках что-то писала в блокнот.

За столом сидела девушка в сером свитере с высоким воротом. Волосы собраны в хвост, на носу — очки в металлической оправе. Она посмотрела на меня поверх блокнота и сказала:

— Садись. Чай наливай сам. Печенье в тарелке. Если оно тебя укусит — не обращай внимания, это шутка. На самом деле оно не кусается.

— Шутка? — переспросил я.

— Да. Я пытаюсь быть дружелюбной, но у меня плохо получается. Меня зовут Лиля.

— Женя.

— Садись, Женя. Рассказывай.

Я сел. Взял кружку. Налил чай. Печенье не укусило. Обычное печенье, «Юбилейное».

— Я, наверное, не туда попал, — начал я. — У меня… хомяк воскрес.

— Хомяк? — переспросил мужчина с газетой. Ему было лет пятьдесят, с небольшим животом и добрым лицом. — Это мило. А у меня дед воскрес. Требует, чтобы я свозил его на рыбалку. Хотя рыбу он всё равно не ловит.

— А у меня бабушка, — сказал я. — Сидит дома на диване, критикует мою жизнь.

— О, бабушка — это классика, — кивнул мужчина. — Меня дядя Вася, кстати. А бабушка твоя что требует?

— Борщ. Хотя не ест.

— А моя требовала, чтобы я женился. Я женился. Она сказала, что невестка плохая, и потребовала развода. Я развёлся. Сказала, что теперь я бобыль. Не угодишь, — дядя Вася вздохнул и вернулся к газете.

В углу, у стеллажа, стоял мужчина в домашних тапочках с черепами. Ему было за шестьдесят, но выглядел он бодро. Длинная седая борода, заплетённая в косичку, на косичке — маленький череп (настоящий, похоже). Он подошёл к столу, сел напротив меня и протянул руку.

— Мортимер. Старейшина клуба.

— Женя, — я пожал его ладонь. Рука была тёплой, живой.

— Женя, — повторил Мортимер. — Ты знаешь, что ты некромант?

— Я думал, это бред.

— Это не бред. Это дар. Неприятный, неудобный, но дар. Ты можешь возвращать мёртвых. Не всех, не всегда, не по желанию. Но можешь. Вопрос в том, что ты с этим делаешь.

— Я ничего не делаю. Они сами приходят.

— Вот именно, — кивнул Мортимер. — Ты не контролируешь свою силу. Поэтому ты здесь.

Мортимер постучал кружкой по столу.

— Итак, коллеги. У нас новенький. По правилам, каждый рассказывает свою историю. Кратко. По делу. Без пафоса. Начнём с тебя, Лиля.

Девушка в очках отложила блокнот и посмотрела на меня. Глаза у неё были уставшие, но живые.

— Меня зовут Лиля, — сказала она. — Я некромант. Не по своей воле. Впервые я воскресила кота. Его звали Барсик. Он умер от старости, я рыдала три дня, а на четвёртый он сидел на моём подоконнике и мяукал. Я обрадовалась. А потом поняла, что он не ест, не пьёт, не ходит в лоток. Он просто сидит и смотрит. Иногда мяукает. Голос у него такой… требовательный. Как будто я ему должна.

— Чего он хочет? — спросил я.

— Я не знаю, — Лиля пожала плечами. — Он не говорит. В отличие от твоего хомяка. Твой говорит, ты сказал?

— Да. Голос в голове.

— Это редкий дар, — заметил Мортимер. — Продолжай, Лиля.

— Барсик жив до сих пор. Ему уже восемь лет как. Точнее, четыре года жизни и четыре года смерти. Он не стареет, не болеет. Он просто… есть. Я привыкла. Но иногда, знаешь, так тоскливо становится. Смотрю на него и думаю: я же его люблю, но это уже не он. Это какая-то тень.

Лиля замолчала и уткнулась в блокнот. Дядя Вася похлопал её по плечу.

— Моя очередь? — спросил он. — Меня зовут Вася. Я тоже некромант. У меня воскрес дед. Фёдор Кузьмич. Умер в девяносто пятом, когда я ещё в школе учился. Воскрес в прошлом месяце. Пришёл, сел на диван, говорит: «Внучок, ты меня помнишь?». Я говорю: «Помню, дед». Он говорит: «А я тебя нет. Потому что умер. Но теперь вот воскрес. И ничего не помню. Ни как меня зовут, ни где я жил, ни какой у меня был любимый суп». Я говорю: «Борщ с фасолью». Он говорит: «Не помню. Но звучит неплохо. Свари». Я сварил. Он не ел. Сказал: «Подавай».

Дядя Вася развёл руками.

— Так и живём. Он сидит на кухне, я ему рассказываю, кто он такой. Каждый день одно и то же. «Ты Фёдор Кузьмич. Работал на заводе. Любил рыбалку и домино». Он кивает, запоминает, а наутро забывает. Потому что память не воскресает. Только тело.

— Это тяжело, — сказал я.

— Тяжело, — согласился дядя Вася. — Но он не злой. Не требовательный. Просто сидит и слушает. Иногда просит включить «Поле чудес». Говорит, что Якубович напоминает ему кого-то. Не помнит кого. Но напоминает.

Вязавшая старушка подняла голову. Ей было за семьдесят, но глаза светились молодо.

— А я тётя Зина, — сказала она. — У меня муж воскрес. Дважды.

— Как дважды? — удивился я.

— А так. Умер он двадцать лет назад. Инфаркт. Я одна осталась, сына поднимала. А в прошлом году он пришёл. Сел на табуретку, говорит: «Зина, я голодный». Я обрадовалась, сварила борщ. Он не ел. Сказал: «Не тот». Я переварила — опять не тот. Я уже тридцать рецептов перепробовала — всё не тот. Потому что он не помнит, какой борщ любил. Он просто хочет, чтобы я суетилась.

— А второй раз? — спросил я.

— А второй — я сама виновата. Подумала: может, первый раз плохо воскрес? Может, нужно попробовать ещё раз, чтобы он получился нормальным? Я провела ритуал. Знаешь, нашла в интернете. На кладбище сходила, свечи поставила. И воскресила его ещё раз.

— И что?

— А то, что теперь у меня два мужа, — тётя Зина вздохнула. — Первый сидит на кухне и говорит: «Борщ не тот». Второй сидит в спальне и говорит: «А ты помнишь, как мы познакомились?». Я не помню. Это было пятьдесят лет назад. А он обижается. Так и живём: два покойника, одна я. Иногда они спорят. Первый кричит: «Ты неправильно воскрес, иди обратно». Второй кричит: «Ты сам иди, я первый был». А я сижу и вяжу. Нервы успокаиваю.

Тётя Зина показала своё вязание. Это был шарф. Очень длинный.

— Уже тридцать метров связала, — сказала она. — На всех покойников хватит.

Мы помолчали. Потом все посмотрели на меня.

— Теперь ты, Женя, — сказал Мортимер. — Расскажи про хомяка и бабушку. Подробно. С чувством.

Я выдохнул и начал.

— Хомяка звали Кеша. Он прожил полтора года. Я его похоронил в горшке с фикусом. Через три дня он сидел на столе. Не дышал, но смотрел. Я думал, что схожу с ума. Потом услышал голос. Кеша сказал: «Верни меня обратно, я устал».

— Прямо словами? — спросила Лиля.

— Не словами. Ощущениями. Как будто мысль, которая не моя. Я понял, что он хочет уйти. Но не знаю, как это сделать.

— А бабушка? — напомнил дядя Вася.

— Бабушка появилась через две недели. Сидела на диване с авоськой. Сказала, что холодильник пустой. Она не ест, но требует, чтобы я её кормил. Комментирует всё, что я делаю. Говорит, что я неудачник и что в моём возрасте пора жениться. Она умерла два года назад. При жизни она была такой же. Немного мягче, но такой же.

— А хомяк где сейчас? — спросил Мортимер.

— На кухне. Сидит на столе. Смотрит в стену.

— А бабушка?

— На диване. Смотрит телевизор.

— Они ссорятся?

Я задумался. Кеша не разговаривал с бабушкой. Бабушка не замечала Кешу. Жили параллельно, как в коммуналке.

— Не ссорятся, — сказал я. — Игнорируют друг друга.

— Это хорошо, — кивнул Мортимер. — Значит, не конкурируют за твоё внимание. Хуже, когда покойники начинают драться. У нас был случай. У одного парня воскресли две тёщи. Вы представляете?

Все поморщились.

— Что мне делать? — спросил я. — Я не хочу их воскрешать. Я хочу, чтобы они ушли. Но не знаю как.

— Не уйдут, — сказал Мортимер просто. — Пока ты не научишься отпускать. Некромантия — это не умение поднимать мёртвых. Это неумение их отпускать. Ты слишком сильно любишь, Женя. Слишком сильно привязываешься. Твоя любовь сильнее смерти. Поэтому они возвращаются.

— И что теперь? Жить с ними вечно?

— Нет. Есть двенадцать шагов.

Мортимер встал, подошёл к стене и снял с гвоздя старый плакат. На плакате было написано от руки фломастером:

12 шагов к исцелению для некромантов:

1. Мы признали своё бессилие перед жизнью и смертью. Мы не контролируем тех, кого вернули. Мы потеряли власть, если она вообще у нас была.

2. Мы пришли к убеждению, что только высшая сила (не обязательно божественная) может вернуть нам душевный покой. Высшая сила — это те, кто нас понимает. То есть мы сами.

3. Мы решили передать свою волю и заботу о своих покойниках другим участникам клуба. Не навсегда, а на время. Чтобы отдохнуть.

4. Мы провели глубокую инвентаризацию своих могил и склепов. И своих чувств.

5. Мы признали перед собой и перед другими некромантами истинную природу своих ошибок. Например, что мы воскрешаем не потому, что можем, а потому, что боимся потерять.

6. Мы подготовились к тому, чтобы высшая сила удалила наши недостатки. Даже если для этого придётся попрощаться с теми, кого мы любим.

7. Мы смиренно попросили высшую силу помочь нам. И согласились, что она может отказать.

8. Мы составили список всех, кому мы навредили своими воскрешениями. От близких до случайных прохожих.

9. Мы лично возместили ущерб всем, кому могли. Даже если это было неловко и стыдно.

10. Мы продолжили самоанализ и, когда ошибались, сразу признавали. Никто не идеален, даже мертвецы.

11. Мы искали через медитацию и разговоры улучшения своего контакта с миром живых и мёртвых. Учились слышать и тех, и других.

12. Достигнув духовного пробуждения, мы пытались донести эти принципы до других некромантов. Потому что одиночество — главная проблема нашего дара.

— Сегодня, — сказал Мортимер, — мы пройдём все шаги. Не торопясь. Каждый выскажется. Каждый поделится. Женя, ты готов?

— Да, — сказал я. — Кажется, да.

**Шаг первый.**

— Я признаю, — сказал я, глядя в кружку с чаем, — что моя жизнь вышла из-под контроля. Я не звал бабушку. Я не звал хомяка. Они пришли сами. Но я чувствую, что это я их позвал. Своей тоской. Своим страхом остаться одному.

— Хорошо, — кивнул Мортимер. — А теперь скажи это не мне, а им. Представь, что бабушка здесь. Что ты ей скажешь?

Я закрыл глаза. Представил бабушку на диване. Её усталое лицо, вечно недовольный взгляд.

— Бабушка, — сказал я. — Я не хотел тебя воскрешать. Я просто скучал. Я просто не мог тебя отпустить. Но это неправильно. Ты должна быть там, где тебе положено. А не на моём диване.

— А она что отвечает? — спросила Лиля.

— Она говорит: «Внучек, ты глупый. Я пришла не потому, что ты меня позвал. Я пришла, потому что ты не готов жить один. Как только будешь готов — я уйду».

Я открыл глаза. В подвале было тихо. Дядя Вася смотрел на меня с сочувствием.

— Твоя бабушка мудрее, чем ты думаешь, — сказал Мортимер.

**Шаг второй.**

— Высшая сила, — сказал Мортимер. — Кто или что это для вас?

— Для меня это клуб, — сказала Лиля. — Когда я одна с Барсиком, я с ума схожу. А здесь я понимаю, что не одна такая. И становится легче.

— Для меня это мой дед, — сказал дядя Вася. — Я думал, я должен заботиться о нём. А потом понял: он заботится обо мне. Он сидит на кухне, слушает мои рассказы и не осуждает. Живые осуждают. А он нет. Он просто слушает.

— Для меня это муж, — сказала тётя Зина. — Оба. Они спорят, они меня бесят, но они здесь. Я не одна в своей старой квартире.

— А для меня это Кеша, — сказал я. — Маленький, мёртвый, молчаливый. Но он не ушёл. Он остался, потому что я просил. Не словами — сердцем. И это что-то значит.

**Шаг третий.**

— Передать свою волю клубу, — прочитал Мортимер. — Что это значит на практике?

— Это значит, что я не принимаю решений в одиночку, — сказала Лиля. — Когда Барсик начинает мяукать по ночам, я звоню кому-то из вас. И мы обсуждаем. Иногда ответ приходит сам.

— Или не приходит, — добавил дядя Вася. — Но хотя бы не чувствуешь себя идиотом.

**Шаг четвёртый.**

Инвентаризация заняла полчаса. Мы ходили по кругу и рассказывали, что у кого есть «на том свете». У Лили оказался пустой склеп — она похоронила Барсика на кошачьем кладбище, но могила пуста, потому что кот воскрес. У дяди Васи — дедова могила, куда он ходит каждую субботу и сидит рядом.

— Странное чувство, — сказал он. — С одной стороны, дед дома. С другой — памятник стоит. И я сижу у пустой могилы и разговариваю с землёй. Потому что дед не помнит, кто он. А земля помнит.

У тёти Зина инвентаризация вышла сложной. Две могилы (муж умер один раз, но воскресал дважды — формально могила одна, но душ две). Она запуталась и заплакала.

— Я не знаю, где кто, — сказала она. — Они оба сидят дома. А в земле — пустота. Или нет? Может, там кто-то третий?

— Не думай об этом, — посоветовал Мортимер. — У некромантов всегда путаница с кладбищами. Это нормально.

**Шаг пятый.**

Признание ошибок.

— Моя ошибка, — сказал я, — в том, что я воскресил хомяка. Нет. Я не воскресил. Я просто не дал ему умереть. Я держал его своей тоской. Это эгоизм.

— Моя ошибка, — сказала Лиля, — что я до сих пор жду, что Барсик станет прежним. Но он не станет. Он мёртв. И я должна это принять.

— Моя ошибка, — сказал дядя Вася, — что я пытаюсь заставить деда вспомнить. А ему не нужно вспоминать. Он счастлив в своём беспамятстве.

— Моя ошибка, — сказала тётя Зина, — что я воскресила мужа во второй раз. Я думала, что смогу его улучшить. Но мертвецов не улучшают. Их или принимают, или отпускают.

**Шаг шестой.**

— Готовы ли вы к тому, чтобы ваши покойники ушли? — спросил Мортимер.

Долгое молчание.

— Нет, — сказала Лиля. — Но я работаю над этим.

— Тоже нет, — сказал дядя Вася. — Но понимаю, что когда-нибудь придётся.

— Я готова, — сказала тётя Зина. — Но они не готовы. Они спорят, кому уходить первым. А мне кажется, они никуда не уйдут. И я не знаю, плохо это или хорошо.

— А ты, Женя?

Я думал о Кеше. О его голосе: «Верни меня обратно, я устал». О бабушке: «Я уйду, когда ты будешь готов».

— Я не готов, — сказал я. — Но Кеша готов. Он просится. А я его держу. Это нечестно.

**Шаг седьмой.**

Мы закрыли глаза и попросили. Каждый о своём. Я попросил: «Сделай так, чтобы я научился отпускать. Не сразу. Но научился».

Ничего не произошло. Но стало легче. Как будто тяжёлый груз с плеч сняли.

**Шаг восьмой.**

Списки пострадавших. Лиля написала три страницы. Соседка снизу, почтальон, ветеринар, трое таксистов, её бывший парень (которого Барсик поцарапал, когда тот пришёл за вещами). Дядя Вася написал полстраницы — дед никому не мешал, только однажды напугал электрика, который полез в щиток.

— Электрик сказал: «У вас там дед сидит». Я говорю: «Да, это мой дед». Он сказал: «А почему он не дышит?». Я сказал: «Потому что умер». Электрик уволился.

Тётя Зина написала длинный список: соседи, полиция (вызывали два раза, когда мужья ругались), скорая (один раз показалось, что мужу плохо — но ему не может быть плохо, он мёртв).

Я написал свой список. Короткий. Курьер с пиццей. Соседка сверху (бабушка ходит по квартире в тапках, которые стучат, хотя она не касается пола). И Катя.

— Катя? — удивился Мортимер. — Бывшая девушка?

— Она не пострадала от некромантии, — сказал я. — Но она назвала меня клещом. И была права. Я не умею отпускать людей. Даже живых. Может, поэтому у меня получается возвращать мёртвых.

**Шаг девятый.**

— Я купил курьеру коробку конфет, — сказал я. — Он не взял. Сказал, что больше не работает в этом районе. Боится старушек. Я извинился. Он сказал: «Это не вы виноваты, это ваша бабушка». Я сказал: «Моя бабушка умерла два года назад». Он побелел и ушёл. Наверное, я сделал только хуже.

— Не страшно, — сказал Мортимер. — Возмещение ущерба — это не про результат. Это про намерение. Ты попытался. Этого достаточно.

**Шаг десятый.**

Текущий самоанализ. Мы говорили о том, что изменилось за время клуба.

— Я научилась не плакать по ночам, — сказала Лиля. — Барсик всё так же сидит на подоконнике. Но я перестала ждать, что он замурлычет. Он не замурлычет. И это нормально.

— Я перестал заставлять деда вспоминать, — сказал дядя Вася. — Мы теперь просто сидим. Он смотрит «Поле чудес», я читаю газету. Иногда я ему рассказываю, как прошёл день. Он кивает. Не помнит, но кивает.

— Я перестала варить борщ, — сказала тётя Зина. — Мужья обиделись. Но я объяснила: вы всё равно не едите, а я устала. Теперь они просто сидят и молчат. Иногда спорят о политике. У них обоих одинаковые взгляды, потому что это один и тот же человек. Но спорят, потому что им скучно.

— А ты, Женя? — спросил Мортимер.

— Я перестал кормить Кешу семечками, — сказал я. — Он не просит. Он просто сидит. И я перестал чувствовать вину. Раньше я думал: я его воскресил, значит, должен заботиться. А теперь понимаю: он не хочет заботы. Он хочет покоя. И я должен ему этот покой дать.

**Шаг одиннадцатый.**

Поиск контакта. Мортимер предложил помедитировать.

— Сядьте удобно. Закройте глаза. Представьте своих покойников. Не тех, которые сейчас рядом, а тех, какими они были при жизни. Живыми. Тёплыми. Говорящими. Вспомните их голоса.

Я закрыл глаза. Представил бабушку на кухне. Она варит борщ. Настоящий, не призрачный. Плита шипит, пар идёт. Она поворачивается ко мне и улыбается. Не ворчит, не критикует. Просто улыбается.

«Внучек, — говорит она. — Ты молодец. Я горжусь тобой».

Она никогда этого не говорила. Ни разу. Но в моей голове — сказала.

— А теперь, — сказал Мортимер, — скажите им то, что не успели.

— Бабушка, — сказал я. — Спасибо тебе. За всё. Я люблю тебя.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирал.

**Шаг двенадцатый.**

— Последний шаг, — сказал Мортимер. — Донести принципы до других.

— Я приведу сюда своего брата, — сказала Лиля. — У него тоже воскресла собака. Он мучается, не знает, что делать.

— А я коллегу с работы, — сказал дядя Вася. — У него тесть воскрес. Тесть — это серьёзно.

— А я никого не знаю, — сказала тётя Зина. — Но я буду вязать шарфы для новеньких. Чтобы они чувствовали себя как дома.

— А я вернусь, — сказал я. — В следующий четверг. И расскажу, как у меня дела.

Все зааплодировали.

Собрание закончилось. Мы пили чай, ели печенье (никто не воскрес, всё в порядке). Я уже собирался уходить, когда Мортимер положил руку мне на плечо.

— Женя, задержись.

Он отвёл меня в угол подвала, к бильярдному столу, накрытому пледом. Сел на край и похлопал рядом.

— Ты знаешь, зачем я основал этот клуб? — спросил он.

— Чтобы помогать людям вроде меня?

— Не только. — Он достал из кармана старую фотографию. Женщина с длинными волосами, лет тридцати. Улыбается. — Её зовут Марина. Моя жена. Она умерла двадцать лет назад. Лейкоз. Я пытался её воскресить. Тысячу раз пробовал разные ритуалы. Ничего не получалось.

— Почему?

— Потому что я не умею возвращать. Я умею только видеть. Я вижу мёртвых, но не могу их вернуть. А ты — можешь.

Я опешил.

— Но я же не специально. Я случайно.

— Случайно не бывает, — покачал головой Мортимер. — Твоя бабушка сказала: она уйдёт, когда ты будешь готов жить один. Она не шутила. Твоя сила — в любви. Не в ритуалах, не в заклинаниях. Ты воскрешаешь тех, кого любишь, потому что не можешь их отпустить. Но если ты научишься направлять эту силу на другого человека… на того, кого ты не знаешь, но кто заслуживает второго шанса…

— Ты хочешь, чтобы я воскресил твою жену?

Мортимер кивнул.

— Я искал такого, как ты, пятнадцать лет. Объездил полстраны. Нашёл в своём же городе, в подвале книжного магазина. Ирония судьбы.

— Но я не умею специально.

— А ты не старайся. Просто приди на кладбище со мной. Посмотри на её могилу. И подумай о том, что она не успела. О том, что её сын вырос без неё. О том, что я жил двадцать лет с дырой в груди.

— У неё есть сын?

— Наш сын. Ему двадцать пять. Он не знает, что я некромант. Думает, что отец просто чудак. И он не знает, что я каждый день пытаюсь вернуть его мать.

Я посмотрел на фотографию. Женщина улыбалась. Настоящей, живой улыбкой.

— Я попробую, — сказал я.

Мы поехали на следующий день. Утро было пасмурным, мелкий дождь моросил. Кладбище называлось «Северное» — обычное, с берёзками и скамейками. Могила Марины была в дальнем конце, у старой липы. Памятник — чёрный гранит, скромный, без пафоса.

— Марина Валерьевна Мортимерова, — прочитал я. — 1970–1996. «Мы помним тебя».

— Я каждый год эти буквы обновляю, — сказал Мортимер. — Краской. Сын смеётся: папа, зачем? А я знаю зачем. Чтобы она видела, что помним.

Я стоял у могилы и не знал, что делать. Не было ни ритуалов, ни свечей, ни заклинаний. Только дождь и тишина.

— Просто подумай о ней, — сказал Мортимер. — Не как о мёртвой. Как о живой. Которая заслужила ещё один день.

Я закрыл глаза. Представил Марину. Не по фотографии — по тому, как Мортимер о ней говорил. Она любила кофе с молоком. Она вязала, но не умела — получались только шарфы. Она боялась мышей. Она смеялась, когда чихала.

Я думал о ней. Просто думал. И о своей бабушке. И о Кеше. О том, что я не хотел их отпускать. И о том, что теперь, кажется, хочу. Потому что любовь — это не держать. Это отпускать.

— Марина, — сказал я вслух. — Твой сын вырос. Он хороший человек. Приходи посмотреть на него. Не для себя. Для него.

Тишина. Дождь. Мортимер стоял рядом и не дышал.

Потом я услышал шаги. Сзади. Шелест травы. Мортимер обернулся и заплакал.

Из-за дерева вышла женщина. Такая же, как на фото. Бледная, уставшая, с пустыми глазами. Но живая. Или почти живая.

— Мортик? — спросила она голосом, похожим на шёпот.

Мортимер упал на колени. Он обнял её за ноги и рыдал. А она гладила его по голове и смотрела на меня.

— Ты это сделал? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Наверное.

— Спасибо, — сказала она. — Я скучала.

Я ушёл. Оставил их вдвоём. У выхода с кладбища обернулся — они стояли обнявшись, два человека, которых разлучила смерть, а соединила чужая любовь.

Эпилог

Через неделю я вернулся домой. Кеши на столе не было. Я заглянул в горшок с фикусом — земля была свежевскопанной. Кеша вернулся туда, где ему положено.

Бабушка сидела на диване и вязала. Шарф. Очень длинный.

— Внучек, — сказала она, не поднимая головы, — я тут подумала. Может, мне пора? А то ты уже не плачешь по ночам. И хомяка отпустил. Может, и меня отпустишь?

Я сел рядом.

— Не хочу, — сказал я честно.

— И правильно, — кивнула бабушка. — Не хотеть — это нормально. Но сделать — придётся. Когда-нибудь.

Она отложила вязание и посмотрела на меня. Впервые без критики, без ворчания.

— Ты молодец, Женя, — сказала она. — Я горжусь тобой.

То же самое, что я услышал в медитации. Только теперь — наяву.

— И я тебя люблю, бабушка, — сказал я.

— Знаю, — ответила она. — Поэтому и не ухожу. Пока.

Она улыбнулась. Включила «Поле чудес». Я пошёл на кухню ставить чайник.

В следующий четверг я снова пришёл в клуб. Мортимер не пришёл — он был с Мариной. Вместо него вела собрание Лиля. За столом сидели двое новеньких: парень с воскрешённой собакой и девушка, у которой воскрес дедушка.

— Меня зовут Женя, — сказал я, когда подошла моя очередь. — И я некромант.

Все зааплодировали.

— И я до сих пор не умею отпускать, — добавил я. — Но учусь.

— Мы все учимся, — сказала Лиля. — Это самое главное.

Череп на косичке Мортимера (он оставил его в клубе, на память) одобрительно клацнул. Мы налили чай. Кто-то принёс новое печенье. Жизнь продолжалась. И смерть — тоже.

У врагов оказались маги, и все сразу пошло не по плану.

Удар воздушника вынес хлипкую баррикаду и разметал ее по двору. Разряды молний прошлись по стене, выбивая немногочисленных стрелков. Пехота ворвалась в пролом, не встретив сопротивления, и начала рубиться с остатками защитников во внутреннем дворе.

Защитники погибали один за другим, пятясь в стороны от пролома.

Маг-воздушник разбежался и прыгнул на стену. Перелетев через зубцы, он смахнул ураганным порывом ветра остатки стрелков и трупы прямо в гущу боя. Осмотревшись сверху, он увидел разбитую баррикаду, горстку защитников у пролома и десятки солдат, уже рвущихся в город. Бой был фактически выигран. А вот то, что со стороны северных ворот не доносилось ни единого отголоска заклинаний или боя, его насторожило.

— Для меня тут, похоже, пока дел нет.

Подумал он и продолжил наблюдать со стены за затухающим боем.

Защитников стены уже почти добили. Оставалась группка из десяти воинов во главе с кем-то из благородных, что все еще рубились. Нападающие рванули вглубь обороны города.

И вдруг первый ряд бегущих упал замертво.

— Маг! Маг! — раздались крики.

Солдаты продолжили наступать, обходя трупы своих товарищей и озираясь в поисках опасности.

Воздушник уже собирался врезать по ближайшей постройке в надежде обнаружить засевшего мага, и тут мертвые стрелки, сброшенные со стены, резво вскочили на ноги и, скалясь, побежали по нескольким лестницам к нему.

— Сучье вымя!

Он начал короткими воздушными ударами сбрасывать их вниз, но это не причиняло им особого вреда. Живой человек уже давно валялся бы изломанной куклой, но не поднятые мертвецы. Они снова и снова поднимались и карабкались к магу.

Внизу тем временем раздались крики боли и ругань.

Мертвые атаковали солдат. Они не поднимались, а хватали бегущих или дерущихся за ноги. Валили их на землю и убивали. Живые, перешагивая через шевелящиеся кучи, били мечами наотмашь, кололи, но вязли в этом неживом месиве.

— Господин маг, там некромант! Наша сотня завязла за стеной, внутри. Живых противников почти не осталось.

Командир второй сотни уже ни за что не хотел лезть в пролом. Даже поддержка двух магов не могла вселить в него уверенность.

— Второй сотне занять оборону перед проломом. Ждать моей команды. Где там наш Готфрид? Передать ему сигнал на выход!

Стоявший в ста шагах от крепости маг раздумывал об отступлении. На поданный им сигнал о проломе в стене ответ от командования так и не пришел.

Сотник начал орать солдатам, чтобы они выстроились перед проломом и были готовы встретить мертвых.

***

Хартвиг лежал под навесом с закрытыми глазами. Рядом с ним лежали обгорелый труп Ульфриха и пара солдат барона.

Он прислушивался к звукам боя. В голове лениво появлялись и исчезали мысли.

— Стоит ли вообще ввязываться в драку? Может быть, дождаться, пока перебьют людей барона, да и уйти к себе в Медовую. У северных ворот перестали умирать люди. Ну или умирает намного меньше. Вероятно, там уже все решилось. Зачем мне все это?

И тут он почувствовал, как мимо него пробежала группа солдат. Он ощущал их азарт, жажду крови, алчность в ожидании грабежа.

— Ну что ж. Да будет так.

Он без особых усилий выпил их жизненные силы за один удар сердца.

Апатия тут же покинула Хартвига. Ему показалось, что молодость начинает возвращаться, а вместе с ней и жажда убивать.

— Просыпайтесь, просыпайтесь. Убивать, убивать! Всех!

Ожившие марионетки смерти начали свой кровавый сбор.

— А вот маг — это уже проблема.

Хартвиг потянулся к воздушнику, что раскидывал мертвяков вокруг себя, в попытке выпить его.

На миг воздушник замер, побледнел, развернулся и рыбкой нырнул за стену.

— Где же там наш господин комендант?

Хартвиг видел глазами своих рабов, как телохранитель оттаскивает раненого коменданта за спины оставшихся солдат.

— Значит, вы еще живы, господин комендант. Везунчик.

Во дворе поднятые почти добили ворвавшихся солдат. С каждым убитым армия мертвецов становилась больше.

***

Готфрид Ураган присоединился к выстроенной для отражения атаки второй сотне солдат.

— Альбрехт, там некромант! И это не какой-то ученик. По всему выходит, что матерый. Еще чуть-чуть, и мое сердце остановилось бы. А я его так и не нашел в той куче трупов, что сейчас доедает наших солдат. Кажется, там вообще не осталось живых — ни наших, ни солдат барона.

— Не паникуй, Готфрид. Ты сможешь вызвать смерч в проломе, когда они полезут к нам? Подними их высоко в воздух, раскрути так, чтобы не осталось ни одного целого тела, и они не смогут нам ничего сделать. Сам же сказал, что там нет живых. А я войду внутрь и поджарю этого богомерзкого некроманта.

— Хорошая ли идея отдавать инициативу врагу? Мы можем отступить. Я не вижу, чтобы кто-то спешил к нам. Возможно, северные ворота уже пали. Стоит ли рисковать?

— Не уверен, что некромант даст нам возможность отступить. В любом случае мы должны сперва покончить с ним. Готовься.

— Как скажешь. Я готов.

***

Через стены крепости посыпались тела. Они падали с мокрым чавканьем, отскакивали от земли и тут же бросались бежать на построившихся солдат.

Маг-воздушник растерялся. Вызванный им смерч посреди пролома начал медленно двигаться из стороны в сторону, подхватывая и унося в небо восставших мертвецов. Части тел разлетались во все стороны. То тут, то там падали руки, ноги, головы. Повис кровавый туман.

Шаровые молнии, попадая в стену, взрывались, превращая в труху сразу несколько восставших. Молнии пронзали валявшихся на земле, обугливая и без того изуродованные тела.

Но их было слишком много, и они были очень быстрыми.

Очень скоро первые мертвяки повисли на шеренге солдат. И пусть солдаты смогли сдержать натиск, в следующий миг через их головы полетели все новые и новые восставшие.

Ожившие мертвецы, движимые волей призвавшего их, не жалели себя. Они насаживали себя на мечи обороняющихся, повисали всем весом на воинах, и, когда появлялась брешь, в нее влетало следующее тело. А там и свежее мясо присоединялось к кровавой вакханалии, захлебывающейся криками ужаса и боли.

— Коня мне. Готфрид, ты болван. Я проваливаю отсюда. Если ты со мной, хватай свою лошадь и за мной. Наши солдаты задержат их на какое-то время, а нам тут больше делать нечего.

Сотник, видя, что маги бросают их, решил спасаться, не дожидаясь, пока от его солдат ничего не останется.

Враг побежал. Кто смог. Кто был еще жив.

***

— Ну вот и все, господин комендант. Мы победили. Мертвых я отпустил. Вы удержали стену, поздравляю вас.

Хартвиг подошел к лежащему коменданту. Телохранители, не убирая мечей, следили за ним.

— Неужто настал мой час, некромант?

— Нет, нет, господин. Я не хотел вас пугать. Насколько я вижу, ваша рана — пустяк. Если полежите недельку, то все будет хорошо. Если будете на ногах, придется ждать дольше. Так что не надо нервничать.

Снисходительно улыбаясь, Хартвиг двинулся к пролому.

— А вот и кавалерия. Как раз вовремя.

Улыбнулся Хартвиг, глядя на несущихся к ним всадников.

— Ты, отвечай быстро, где господин комендант?

Подскакавший к Хартвигу воин оглядывал внутренний двор.

***

— Друг мой, я так рад видеть тебя живым. Не скрою, когда мне сообщили, что ты отправился с телохранителями затыкать прорыв, я было уже подумал, что больше мы с тобой не встретимся. Я и так потерял слишком много друзей и соратников из-за этих тварей, что решили разорить наш край. Твоя смерть сделала бы вкус победы горче, мой друг.

— Рад служить вам, мой господин.

Комендант крепости поклонился барону, улыбаясь.

— Мне сообщили, что тебе лучше бы полежать с такой раной.

— Увы, срочность моего дела не может подождать.

— Да, Дитмар, дел у нас хоть завались. Похоронные команды уже вышли на поле последнего сражения. Лекари собирают наших раненых, церковники готовятся к отпеванию всех павших сегодня. По твоей части тоже найдется чем заняться: нужно оценить, сколько и чего понадобится для восстановления укреплений, наши потери и как мы будем их восполнять. И да, не жалей наград для тех, кто был с тобой. А то другие командиры понаписали мне столько, что, не будь я сам на поле боя, подумал бы, будто враг даже не дошел до стены.

Барон прохаживался вдоль стола, заваленного бумагами, рукой касаясь то одного свитка, то другого.

— Я как раз об этом, мой господин. Моей заслуги в удержании стены нет. Нам помогли, то есть, я хотел сказать, один человек все сделал сам. Мы только постарались не умереть раньше времени.

— О чем ты, Дитмар? Наш достопочтенный Герхард Пепельный погиб в самом начале. Или мне неправильно доложили, и он смог-таки шарахнуть по этим детям чумной ослицы?

— Вам верно доложили, мой господин. Маг Герхард Пепельный погиб в самом начале боя. Увы, он успел ударить по наемникам внутри, да и только. Я говорю о деревенском мужике, назвавшемся Хартвигом из Медовой, землепашце, как он сам сказал на воротах. Но я в это не верю. Он некромант, мой господин!

— Некромант?! Ты ничего не путаешь?

—  Нет, господин. Я и мои солдаты видели, как он поднимает мертвых, как они сражаются по его приказу и как рвали вражеских солдат. Его окружают мои телохранители, он согласился проследовать в темницу, по доброй воле. Я не уверен что смог бы задержать его реши он уйти.

—  Этого нам только не хватало. Стоит немедленно сообщить церковникам. Будем решать, что с ним делать, по мне, так пусть он катится на все четыре стороны. Но церковь не согласится ни на что, кроме очищающего костра. Задал же ты задачку мне, старина.

— Мой господин, вы могли бы попробовать оградить его от внимания церкви. Он помог нам.

— Ты смеешься надо мной? Я не буду защищать некроманта! И никто, ты слышишь меня, никто на моих землях не будет!

Барон приблизился к коменданту вплотную и продолжил говорить уже тише.

Отречение от церкви — это самое простое, что они могут сделать с нами. Но, скорее всего, мы просто сгинем в их подвалах как слуги дьявола или запятнанные скверной. И никто не вступится за нас, Дитмар. Так что считай, что я ничего не слышал, а ты ничего не говорил.

— Да, мой господин.

Комендант поклонился барону.

— Кто-нибудь. Пригласите его преосвященство ко мне. Скажите это не терпит отлагательств.

***

— Следуйте за мной. Я отведу вас в вашу комнату, где вы сможете привести себя в порядок.

Хартвиг смотрел на придворного и раздумывал, стоит ли ему идти куда-то.

— А господин комендант знает об этом?

— Да, это распоряжение господина коменданта. Прошу вас, поспешите. Вы должны быть готовы к пиру вечером. Барон собирает наиболее отличившихся в защите города. Вы приглашены.

— Должен признать, господин барон может удивлять. Что ж, веди меня. Моя охрана пойдет со мной?

Хартвиг кивнул на стражников, которые стояли в коридоре.

— Нет, до вечера буду сопровождать вас только я.

— Тогда не будем терять время.

***

— Ваше преосвященство, при всем моем уважении к вам и церкви, скажу вам откровенно: мне все это не нравится. Я был готов, что вы разразитесь гневом, потребуете, чтобы я немедленно передал вам некроманта для сожжения. Но не сажать же его на моем пиру, с моими лучшими людьми. Я вас не понимаю.

Барон принимал первосвященника у себя сидя в кресле.

— Господин барон, вы внимательно слушали, что вам рассказал наш господин комендант о некроманте? Я вот да. И после этого я не уверен, что мы сможем вот так взять и потащить его на костер. Он и сидел-то в вашей темнице только для того, чтобы на него меньше глазели. А если ему что-то не понравится? Он выпьет ваших стражников, поднимет их и начнет захватывать сначала тюрьму, потом крепость, а там и город. И церкви нашей, коей и так хватает проблем с паствой, придется собирать очистительный поход, какого уже не было лет пятьдесят. А последний как раз закончился гибелью множества моих братьев, разорением целой провинции и тысячами смертей обычных людей. Мы так и не узнали, с чего кровожадный ублюдок пришел в город и убил там всех. Особенно измываясь над лордом тех земель и его семьей.

Первосвященник терпеливо объяснял барону свою позицию. Он не выказывал ни раздражения, ни усталости. Как будто они находились на очередной мессе.

— А что поменяется на пиру? Он станет менее опасным? Или вы предлагаете мне позвать его к себе на службу?

— Господин барон, церковь не допустит, чтобы некромант был на службе у светских или религиозных властей. Похвалите его, наградите чем-нибудь. Задобрите, одним словом. А в нужный момент слуга подаст вина с зельем забвения. Это не даст ему собранно мыслить. У нас будет время провести аутодафе.

— А если он не захочет пить?

— Вы уж постарайтесь, чтобы он не смог не выпить. Хотя бы один раз. И да, вам не стоит сажать на пир людей, дорогих вам или полезных баронству. Посадите боевых магов, они сделали немало в сегодняшней битве, да и нам будет спокойнее.

— Вы будете на пиру, ваше преосвященство?

Барон впился взглядом в священнослужителя, желая увидеть хоть тень сомнения у него на лице.

— Да, господин барон. Я буду обязательно, а мои братья на время заменят вашу охрану, не беспокойтесь, мы переоденем их в мирское. Мерзкое адское отродье не сможет выпить их души лишь по одному своему желанию, да и магов ваших мы от этого защитим.

— Но если вы способны на это, чего же мы так боимся?

— Непогребенных, господин барон. Огромного количества тел за стеной. Мы до сих пор стаскиваем погибших. Мы даже не стали выдавать тела защитников их семьям сегодня. Чем меньше трупов в городе, тем спокойнее. А завтра уже все решится. Вот чего мы боимся, господин барон, что некромант поднимет их. Управлять ими всеми он вряд ли сможет, но нам от этого не станет легче, эти твари разбегутся по округе и будут жрать все, что им попадется на пути.

— Я распоряжусь, чтобы часть наших сил осталась у северных ворот и на стенах. На ночь я уведу всех людей за стены, как при осаде. Вы могли мне сказать об этом раньше, ваше преосвященство.

Барон встал и зашагал к окнам. В воздухе еще чувствовалась гарь пожаров последних дней.

— Очень трудно отделить сказки от правды. Ведите себя естественно сегодня вечером, господин барон.

— Постараюсь, но мне все это не нравится.

***

Сводчатый каменный зал. Тени от факелов и свечей пляшут на стенах. Тяжелый, массивный длинный пиршественный стол делит зал надвое. Во главе стола стоит резной стул с высокой спинкой — место господина барона. По одну сторону стола, уставленного яствами, сидят маги, воины и господин комендант, ближе к барону расположился первосвященник. Напротив них, в одиночестве, сидит Хартвиг.

У стен застыли крепкие, широкоплечие слуги, готовые помочь гостям.

— Я рад видеть вас здесь, за моим столом, тех, кто выжил и показал себя отличными воинами. Все вы отличились на поле боя. Для меня честь разделить с вами этот ужин. Мы потеряли многих, поэтому сегодня мы не празднуем, сегодня мы скорбим. Праздновать будем, когда последний из павших будет предан земле.

Барон говорил негромко, не глядя ни на кого конкретного.

— Ваше преосвященство...

Барон кивнул церковнику.

— Все так, господин барон. Церковь позаботится о детях своих. Мои братья и сестры будут молиться всю ночь за души тех, кто обрел сегодня покой.

Первосвященник не отрывал своего взгляда от Хартвига.

— Довольно слов. Несите поесть. Наливайте вина. Первый тост за нашу победу! Вы все сделали ее возможной! За вас всех!

Сидящие подняли кубки и осушили их вслед за бароном. Первосвященник лишь пригубил. Сидящие за столом начали молча есть.

— А скажите, господин комендант, как вам удалось удержать стену столь малыми силами против двух магов и более двух сотен солдат?

Первосвященник отпил еще вина и посмотрел на коменданта крепости.

— Это было сложно, особенно когда погиб мой друг Герхард Пепельный, пусть его душа покоится с миром. Но потом нам помогло чудо. Точнее, чудо уже было там, когда я со своими людьми добрался до пролома.

Хмыкнув, Дитмар посмотрел на Хартвига.

— Вся слава по праву принадлежит Хартвигу из Медовой, который сидит тут с нами. Если бы не он, то хлопот нам было бы больше. Боюсь представить, сколько жителей могло погибнуть, ворвись они в жилые кварталы и начни громить их.

— Господин Хартвиг, да вы герой. Что же вы так скромно молчите.

Первосвященник продолжал рассматривать Хартвига.

— Поведайте нам, как это вам удалось. Специально ли вы спешили к нам на помощь в город? Наверное, лишь нехватка времени не позволила вам сообщить о даре, который вы использовали в сражении?

Маги, продолжающие есть, положили ножи и вилки на стол. Повисла тишина.

— Я скромный землепашец. Без семьи и господина. Уже и не помню, сколько лет я жил от урожая до урожая. И мой покой никто не осмеливался побеспокоить.

Хартвиг продолжал аккуратно есть, смело отвечая первосвященнику и поглядывая на барона.

— Когда же заполыхали деревни, честно говорю, я всего лишь решил переждать времена смуты и волнений за крепкими стенами. Ни о каких подвигах в моем возрасте уже не мечтают, это удел молодых и крепких.

Он перевел взгляд на неподвижно сидящих магов.

— Но случилось то, что случилось. Жалею ли я, что теперь вы знаете обо мне?

Он вгляделся в лицо первосвященника.

— Нет. Сожаления — удел слабых, я давно разучился жалеть. Слишком давно. А вы, ваше святейшество? Давно ли последний раз сожалели о неправильном выборе? Или же молитвы помогают и в этом?

-Господин некромант, хотите поговорить о вере?

Слуги вокруг немного подались вперед. Маги опустили руки под стол. Барон как будто стал меньше на своем высоком стуле. Комендант продолжил есть, не отрываясь от тарелки.

Хартвиг захохотал громко, заразительно, не сдерживая слез. Откинувшись на спинку стула, он утер выступившие слезы, выпил вина и, до конца не успокоившись, ответил:

— Удивили так удивили. Вы всерьез намерены попробовать затащить некроманта на исповедь? Вы большой оригинал, ваше святейшество. Признаюсь, вы первый, кто рискнул предложить мне такое.

— Это следует расценивать как отказ?

— Ну конечно. Где я, а где церковь. Вы же понимаете, у меня, у меня может быть только одна госпожа, которой я служу. От нее же у меня нет секретов, и каяться мне не в чем.

— Я не мог не попробовать.

Заулыбался первосвященник.

— Ну вот и славно. За это стоит выпить. За преданность!

Барон начал пить сразу же, как закончил свой тост.

Всем остальным пришлось догонять его. За столом все вернулись к еде. Слуги принесли очередные блюда.

— Господин Хартвиг, позвольте вопрос. А много ли таких, как вы, в наших землях? Последний раз церковь сталкивалась с некромантом около пятидесяти лет назад. Но тогда, был ли повержен ваш коллега, в хрониках точно не сказано.

— Таких, как я, — нет. А с даром некромантии бывало и попадались мне люди. Но никто не станет учить такого, даже если он придет к магам. Скорее всего, его просто убьют. Вот и прячутся от церкви. А что до того старого случая, ваши хроники не рассказывают, почему замок лорда тех земель так и не восстановили?

— Кажется, не осталось кровных родственников или тех, кто смог бы претендовать на титул.

Первосвященник вспоминал прочитанное и хмурился.

— А никого не осталось потому, что лорд уничтожил всех в своем роду. Он был средним сыном, а захотел быть единственным. Но он не остановился на этом, начал жечь деревни соседей, убивать селян, грабить купцов. Был очень неприятным человеком. Но граф и церковь не взяли своего шелудивого пса на поводок. Лишь когда смерть пришла в город и забрала всех, кто богател, жил на чужой боли и страданиях, вдруг появились все сразу. Очистительный поход, так, кажется, вы это называете?

— Вы очень хорошо осведомлены.

— Давно живу на этом свете. А вот вы, похоже, потеряли все свои знания о таких, как я. Церковь не доверяет тайны архивам?

— Я не могу говорить за всю церковь. В наших архивах информации немного, но достаточно. Будьте уверены, господин Хартвиг. Или, быть может, предпочитаете какое-то другое имя?

— Нет, Хартвиг вполне сойдет.

— Каково это? Повелевать мертвыми?

Неожиданный вопрос задал комендант.

— Это неописуемо. Как будто я везде и нигде. Вижу все вокруг, чувствую по-другому. Я перестаю быть просто человеком. Я знаю, что такое смерть, я становлюсь ее пророком для простых смертных. А с каждым новым поднятым или выпитым человеческое во мне уходит все глубже и глубже в меня иного. Некромант — это не призвание, это жизнь ради смерти.

Хартвиг снова вернулся взглядом к первосвященнику.

-Сколько людей вы сожгли во имя своих богов? Скольких убили в войнах, грабя и насилуя? Ваши боги прощают вам и не такое. А я служу лишь одной — самой Смерти. Ее не обманешь, от нее не уйдешь, она всегда честна. И так ли мы с вами отличаемся? Сегодня ваш враг жег деревни и убивал ваших солдат. Пойдете ли вы выжигать его род? Предадите ли огню его земли? Где та граница, когда убивать женщин и детей — доблесть, а где — смертный грех и прямая дорога в ад

— Значит, перестать быть некромантом невозможно? Перестать убивать?

Не стал отвечать первосвященник.

— Невозможно. Никогда.

Повисла пауза в зале.

— Думаю, на сегодня я достаточно утомил вас всех своими вопросами. Не хочу показаться чересчур настырным. Вернемся же к вину, друзья.

Первосвященник посмотрел на барона. Сел поудобнее на стуле и указал слуге на свой кубок.

Слуги начали разливать сидевшим за столом вино по кубкам.

— Господин Хартвиг. Не хотите ли вы сказать тост?

Барон взял свой кубок и нетерпеливо уставился на Хартвига. Все за столом, кроме коменданта, сделали то же.

— Ну что ж. Могу и я сказать.

Он пристально вгляделся в свой кубок. Посмотрел на замерших людей. На безразличного ко всему первосвященника.

— Я пью за честнейших из людей. За тех, кто всегда держит слово. Тех, кого поддерживает церковь и кому обещает рай на небесах. Я пью за чистых душой. За вас, мой барон, и за вас, господин комендант. За тех, кто бился лицом к лицу с врагом на поле боя.

Кивок магам напротив.

— За вас, ваше святейшество, за то, что молитесь за все потерянные души каждый день. Вы, несомненно, все достойны быть за этим столом сегодня.

Хартвиг выпил весь кубок одним глотком.

***

Раннее утро. Маленький дворик, запертый камнем. Каменные стены, каменный пол. По центру деревянный помост, на котором возвышается столб, к нему прикован цепями человек. Церковные братья раскладывают хворост. Недалеко свалена куча дров, достаточная, чтобы топить всю ночь несколько домов.

Вокруг помоста стоят церковники и боевые маги.

Невдалеке за ними стоят комендант крепости и первосвященник.

Прикованный человек спокоен и безмятежен. Он молча смотрит на небо.

— Ваше святейшество, попадет ли его душа на небо?

Спросил комендант. Он с тоской смотрел, как монахи заканчивают приготовления.

— Не бывать этому. У некроманта нет души. Его сожгут, а прах развеют над рекой, чтобы душа не нашла покоя.

Священник говорил спокойно, без эмоций.

— А все же, почему церковь не стремится привязать некромантов службой человеческому роду?

— Вы так и не поняли, господин комендант? Лишь церковь имеет право на души паствы нашей, она не потерпит никого более в этом деле.

Комендант продолжил смотреть молча.

Огонь на помосте разгорался.

Серый дым поднимался вверх и улетал за пределы крепости. Туда, где голые тела одних стаскивали в огромную яму. Других, завернутых в саван, забирали телегами, чтобы похоронить в других ямах. Даже после смерти люди продолжили делить землю.

Этот и другие мои рассказы тут [АТ] (https://author.today/work/606079)

Черный дым поднимался у края неба, пятная грязью белоснежные облака. Редкие деревья вдали не давали рассмотреть, есть ли кто-нибудь на дороге там, у горизонта. Успел ли кто бежать из деревень, что уже сгорели ранее и горят сейчас.

Он стоял и смотрел на ржаное поле. Время собирать урожай почти настало, зима будет голодной.

— Ну кто ж так воюет, сучьи дети, а зимой вы что будете есть?

Постояв еще немного, он развернулся и быстрым шагом пошел к дороге, которая ведет в город-крепость их господина. По дороге он подхватил баул с немногими пожитками. В отличие от соседей, он понимал, что, если всадники застигнут их на дороге среди полей, то смерти не избежать. Бежать будет некуда, да и не убежишь от лошади.

И он отправился по дороге вперед, не оглядываясь на оставляемый дом и поля.

— Чуть не стоптали, песьи дети.

Он успел отпрыгнуть из-под копыт лошади всадника, что выбился из строя и чуть не задел его. Это уже не первый отряд за несколько дней пути до города-крепости. Люди господина скачут навстречу туда, где сволочи уже оседлали дороги к городу, грабя обозы и беженцев.

Все больше людей на пути. Беженцы пытались сбиваться в кучки по деревням или родству. Никого с большой поклажей или лишними баулами не осталось. Либо они отстали, либо их уже догнали.

— Имя, что умеешь делать, держал ли копье, может, ты охотник и хорошо стреляешь из лука?

— Хартвиг, сын Конрада, господин, из деревни Медовая, что в двух днях пути отсюда. Я живу с земли, с дрекольем могу постоять, стреляю плохо, глаз уже не так меток, как по молодости.

Стражник у ворот записал имя и кивнул на деревенских, что жались у ворот. Рядом с ними стояло трое воинов и один ветеран. Это было видно по добротному оружию, не новому, но ухоженному, по шрамам на лице и одному уху, что осталось.

— Господин наш, барон Конрад фон Айзенфельд, приказал всем, у кого есть силы держать меч или копье, встать на стенах крепости. Иди вон туда, тебе там все объяснят.

***

— Завтра утром никто не станет открывать врата. Город готовится к осаде. Все, кто успел до заката войти, бог даст, еще поживут. Остальные или будут убиты, или попадут в рабство. Стойте же храбро и стойко, этот кусок стены за вашим отрядом. Мы не ждем удара тут, подход к стене тут неудобный, участок стены у вас небольшой да и большим силам незаметно не собраться. Вас поддержат воины господина барона, командование принимает на себя уважаемый маг Герхард Пепельный.

Комендант крепости закончил говорить и требовательно уставился на командира наемников.

— Мне будет достаточно десяти солдат нашего господина.

Сказал Герхард Пепельный невозмутимым тоном. Шрам от ожога на левой щеке огневика заставлял разговаривающих с ним отводить взгляд.

Маг огня был одет в длинную шерстяную тунику темно-красного цвета. Поверх нее висела кольчуга до бедер, прикрытая плащом с гербом барона Конрада фон Айзенфельда. На широком кожаном поясе висели меч в украшенных ножнах, кинжал и несколько кожаных кошелей. Высокие сапоги из хорошей кожи были начищены, а на плечах плащ удерживала серебряная застежка.

За ним стояли его слуга и двое телохранителей, готовые выполнить любое пожелание.

Низенький, крепкий мужчина, командир наемников «Болотные свиньи», без особого удовольствия склонил голову перед комендантом, а потом поклонился магу, подтверждая его право командовать.

— Как вам будет угодно, господин комендант. Если позволите, я бы хотел, чтобы ваши солдаты усилили моих бойцов.

— Да будет так, Ульфрих, — ответил комендант.

Командир наемников отправился на стену к своим бойцам.

Он был одет, как и его солдаты, в стеганый поддоспешник и кольчугу. Поверх доспеха висел выцветший темно-зеленый плащ. На широком кожаном поясе болтались меч, кинжал и кошель. Сапоги были потерты дорогой, но ухожены, а на левой руке красовался старый железный наруч.

Маг продолжил молча изучать выделенный ему в оборону кусок стены. Наемников было около трех десятков.

— Дитмар, что ты знаешь об этом отряде? — спросил Герхард.

— Слабый отряд, много потерь в последних двух наймах. Я бы не стал ставить их на стену, а поставил в первую линию, будь мы в поле. Но на стене ты один сможешь испепелить их всех, если они решат сбежать пограбить в кварталы ремесленников или до ближайшей корчмы.

— Теперь ясно, почему наш господин послал меня. Хотя я мог бы пригодиться рядом со своими братьями и сестрами, — ответил Герхард.

— Да, людей у нас не сказать чтобы много. А магов тем более. Те, от кого будет толк, нужны на обороне ворот и для вылазок, отряды поменьше, но в ком мы уверены, будут нашим резервом. Ты же с десятью солдатами и десятью мужиками — наш рубеж обороны с этой стороны. А за наемников не беспокойся, они не рискнут мутить воду при таком раскладе.

— Я не увидел страха в глазах командира, он чем-то разочарован и только.

— Герхард, кончай брюзжать, мне еще всю стену объезжать. Ты здесь, а значит одной головной болью у меня меньше. До встречи, старина, — сказал он, протягивая руку.

— Удачи, командир-комендант.

Герхард крепко ее пожал.

***

— Вот ты, да ты. Берешь вот этого рядом с собой, который с лицом дурачка, и будете таскать раненых под навес вон туда. Когда все начнется, под ноги не лезьте. Следите: если кто упал и не может подняться, тогда со всех ног к нему и тащите его. Все понял? — спросил солдат барона.

— Да, господин, я все понял.

Хартвиг кивнул и ткнул кулаком в бок пареньку, который стоял с открытым ртом рядом.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Вильмар, сын Ламберта. Уже скоро, да? Страшно-то как. Я вообще первый раз так далеко от дома. А тут сразу убивать будут. Думаешь, до нас очередь дойдет?

— А мне-то откуда знать? Я, как и ты, не люблю покидать дом. А оно, видишь как. Ты главное сам свою голову не подставь под булыжник или стрелу. И слушай меня.

Ночью в стороне, где находились одни из ворот, были видны сполохи огня и молний. Глухие удары, как будто били в огромные барабаны, и крики защитников стены.

Вильмар не отходил от Хартвига и так и не уснул до утра.

— Уже ль началось? Мы следующие?

— Да уймись ты, дурья твоя башка. От нас далеко, сам, что ли, не видишь? Вон и господин маг походил-походил да и ушел со своей свитой. Все будет хорошо. Правда, пахнет нехорошо, ой как нехорошо, — ответил Хартвиг.

— Пожарами пахнет? — выпытывал Вильмар.

— Смертью пахнет, много кто умер и еще умрет завтра. Нехорошо пахнет, не так, как должно.

Тихо, почти под нос себе, прошептал Хартвиг.

— Это что же ты, запах погоревших отсюда учуял, что ли? Я вот, кроме отхожего места, так и не чую ничего.

— Не чуешь, так и болтать не о чем. Давай лучше спать ложиться. С утра опять солдаты барона найдут нам работенку, нужник заставят чистить, если даже ты его уже чуешь. Спи.

***

— Ну, что у вас тут? Докладывайте.

— Господин комендант, ночью дежуривший маг Отто Шторм почувствовал что-то странное у западных ворот. Перед рвом, у ворот, как будто была легкая дымка. Ну, он попросил одного из огневиков шарахнуть на всякий случай. А оказалось, там отряд под чарами иллюзий что-то пытался подтащить к воротам. Повезло, что первым огненным плевком попали в носильщиков. Шарахнуло так, что все, кто дежурил на стене, ослепли на какое-то время. Тут уже и сам маг осерчал и как начнет швыряться молниями через стену вслепую. Мало никому не показалось. А потом уже и лучники подоспели. Да вы сами посмотрите: те, кто не сгорел сразу, по полю разбросаны. Никто не ушел.

Это сообщение не на шутку встревожило коменданта. Он подозвал одного из солдат к себе и быстро начал отдавать команды.

— Передать дозорным на все ворота: если почуют что-то неладное, сразу бить. Или заклинаниями, если рядом есть маг, или горящими стрелами, чтобы разогнать тьму. На стенах тоже не спать, усилить караулы.

— Будет исполнено, господин комендант.

Солдат бросился бегом со стены вниз к своей лошади.

***

— Это уже не только со стороны главных ворот, на севере и западе тоже дерутся, — сказал один из солдат, всматриваясь в сторону дыма и пожаров.

— Богомерзкие маги, сколько нашего брата сегодня поляжет. Одно дело — честное железо, другое — зажариться в доспехах или утонуть в песке.

Проворчал один из наемников, сплюнув себе под ноги.

— Церковь с нами, сам видел, вышли на стены. И ты это, придержал бы свой поганый язык. До нас пока не дошла очередь, но вот один господин маг у нас тут есть. Услышит — всех тут превратит в головешки.

Сердито ответил другой солдат, поглядывая назад, туда, где стоял господин маг Герхард Пепельный.

Хартвиг же не вмешивался в болтовню бойцов. Они с Вильмаром пока были на стене со всеми. Пока не начался штурм с их стороны, они никому не мешали.

— Смотри, тоже волнуются. Видишь, как бродят по стене туда-сюда. А я думал, наемники привычны к ожиданию. Им-то что, монета капает, воюешь уже или только стоишь.

— Ты прав, Вильмар. Что-то расходились они, и чего это им не стоится на одном месте? Да и командир их на господина мага посматривает. Ты это, Вильмар, держись позади меня на всякий случай. Если кто позовет, не иди один, скажи мне. Договорились?

Хартвиг смотрел на наемников, которые по одному, по двое вставали рядом с солдатами барона.

— Конечно, я вообще бы к стене не подошел, если бы не заставили.

— А знаешь что, иди-ка ты прямо сейчас к мужикам. Скажи, чтобы были наготове. Что-то совсем уж нехорошее предчувствие у меня.

Хартвиг уже осмысленно начал следить за наемниками. Лицо его стало сосредоточенным, а глаза злыми.

— А что мне им сказать? А если позовут нас?

— Да иди уже. Если что-то начнется, беги к нашим со всех ног. Понял меня? Никого не слушай, беги, пока не попадутся на пути солдаты барона или патруль. Уяснил? И не спорь, если жить хочешь.

Голос Хартвига, тихий, злой, будто шипящий, заставил Вильмара втянуть шею и безвольно убраться со стены к остальным мужикам, что были назначены в помощники солдатам гарнизона.

Сам же Хартвиг решил убраться подальше и от наемников, и от солдат. Он уже начал спускаться по одной из лестниц, когда Герхард Пепельный что-то отрывисто бросил телохранителям, и они взбежали на стену. К нему подошел и встал рядом командир наемников Ульфрих.

— Не успеваю, — подумал Хартвиг.

Герхард Пепельный выглянул между зубцами вниз, под стены, что-то начал шептать и сделал пас рукой. Мелкая желтая трава под стенами быстро задымила, и по ней побежал огонь, все быстрее и быстрее, как вдруг он резко погас, как будто наткнулся на стену.

— Тревога! К бою! — закричал Герхард Пепельный.

Один из телохранителей повернул голову, чтобы посмотреть за стену, и в этот момент подошедший наемник ударил его в незащищенное горло. Телохранитель умер мгновенно.

Второй успел среагировать и сильно пнул ногой стоявшего рядом наемника, который уже достал меч. В этот момент ему в спину вошел меч того, кто убил его собрата.

— Сожгу, твари!

Герхард Пепельный ударил заготовленным для врагов за стеной заклинанием вдоль стены, сжигая и наемников, и солдат барона, но пропустил удар кинжалом в бок от Ульфриха.

— Сучий потрох. Железякой мага решил убить?

Огненный всполох сбросил орущего командира наемников со стены, и в тот момент, когда маг собирался затопить внутреннюю площадь огнем, прогремел взрыв.

Кусок стены разлетелся во все стороны. В небо полетели куски камня, доспехов и человеческих тел.

Огненный маг Герхард Пепельный погиб в огне.

Пыль еще не осела, но уже было понятно, что кусок стены перестал существовать. Выжило не больше трех-четырех солдат барона и нескольких наемников.

На земле валялся чадящий труп Ульфриха. В сторонке, на земле, закрыв головы руками, лежали мужики-дружинники и Вильмар.

— Беги, беги, дурья твоя башка! Давай, давай быстрее!

Закричал Хартвиг Вильмару и махнул рукой, чтобы тот быстрее начал соображать.

Как только Вильмар припустился вглубь города, Хартвиг развернулся к пролому в стене.

— Ну что ж, время собирать урожай. Не думал, что сподоблюсь уже, но что уж теперь. Никто не живет вечно.

Он встал, расставив ноги, будто боялся, что земля вдруг начнет качаться, опустил голову и начал медленно поднимать руки.

Когда руки достигли уровня груди, лежавший ближе всего труп командира наемников задергался обугленной головешкой и начал подниматься. Сначала медленно, как изломанная деревянная кукла. Когда же он встал на четвереньки, как собака, то движения его приобрели уверенность, и он сел на одно колено, а потом и вовсе поднялся во весь рост.

На дочерна обгоревшем лице выделялись желтые зубы.

— Матерь Божья и все святые, — пропищал один из мужиков и тут же побежал с криками в ту сторону, где исчез Вильмар.

Остальные не заставили себя долго ждать и скрылись в пыли, которую начало сносить в сторону внутреннего двора.

Из-под камней начали выбираться бывшие защитники и предатели стены. С земли поднимались мертвецы. Кто без руки, кто с развороченной головой, кто с рваными ранами, а кто-то просто полз. Никто не проронил ни звука.

Оглушенные, но выжившие солдаты и наемники отползали подальше от вестников с того света. Они не пытались ни атаковать, ни бежать. Шок от разрушения стены был заглушен ужасом от встречи с восставшими мертвецами.

Хартвиг продолжал неподвижно стоять. Он лишь махнул рукой в сторону пролома, и ближайшие поднятые двинулись туда. Кто-то медленнее, кто-то быстрее.

За стеной уже раздавались бряцание оружия о доспехи, топот ног и громкие команды спешивших ворваться в крепость. Первые влетевшие в мертвяков даже не поняли, что рубят дохлую плоть. Кто-то пробежал дальше, а кто-то стоял и рубил, пока мертвяк не вцеплялся зубами в плоть нападавших.

Мертвец Ульфрих успел уже убить троих, когда его всего истыкали мечами. Это не смогло остановить его, и он набросился на следующую жертву.

Поток проникающих в крепость замедлился. Мертвые атакующие, падавшие под ноги своим товарищам, заливаясь кровью и заходясь криками боли, вносили неразбериху в картину боя. Кто дерется против кого?

Настоящий же кошмар начался, когда мертвые товарищи стали прыгать на спины сражающихся. Как саранча, они облепляли живую плоть, стремясь растерзать ее.

В проломе образовался затор. Пыль окончательно осела, и стало видно, что нападающие дерутся со своими мертвецами.

— Ищите некроманта! Достать луки! Вы, стрелки, на стены! Убейте это порождение ада! Рубите ноги и руки! Не колоть, не колоть! Только рубите! Это бездушное мясо! Не отступать, коровье дерьмо! Я лично скормлю вас этим безмозглым падальщикам, если побежите назад!

Надрывался во все горло командир атакующих, размахивая мечом.

— Сдохни, падаль!

Один из выживших солдат барона прирезал раненого наемника из «Болотных свиней».

— Эй, кто еще на ногах?! Прикройте деревенского! Не суйтесь к мертвякам! Назад, назад! Встать перед этим! Не отходить до подхода подмоги!

Продолжал раздавать команды старший среди уцелевших солдат.

***

— Это что еще такое? Отправить гонца на тот участок! Резерву приготовиться!

Комендант крепости уставился в сторону оседающей над городом пыли. Секундой ранее оглушительный взрыв отвлек его от доклада одного из гонцов из ставки барона Конрада фон Айзенфельда.

— Повтори еще раз.

— Мой господин, нас теснят у северных ворот. Резерв и маги там. Это место главного удара. Вдали видны знамена их военачальников. Барон приказывает все оставшиеся силы отослать к нему.

— Пока я не получу ответ, что к дьяволу творится у Герхарда, я не отправлю последних воинов к барону. Если они закрепятся на стене, у меня не останется сил выбить их или заткнуть дыру. Мне не нравится грохот, что мы слышали, и эта пыль, что еще висит в воздухе.

— Господин! Господин! Гонец от господина Герхарда Пепельного!

— Сюда его. Что там у вас творится во имя небесной милости?

Всадник подбежал к коменданту и начал докладывать:

— Господин, маг Герхард Пепельный мертв. Наемники ударили в спину. Непонятно, кто выжил. В стене пролом.

— Кто принес вести? Ему можно верить? Это не сопливые дружинники, что разбежались от громкого звука?

— Мы перехватили одного из дружинников. Молодого, с шальными глазами, который, запинаясь, рассказал все это нам. Но я верю ему, господин. Мы послали небольшой отряд проверить все на месте.

Комендант задумался. В стороне битва разгоралась все сильнее и сильнее. Были слышны завывания ураганного ветра и свист. Магия заставляла дрожать воздух.

Гонец из ставки ждал ответа коменданта, чтобы броситься обратно к барону.

— Резерв к барону. Весь резерв. Я со своей личной охраной отправляюсь к Герхарду. Передай также барону, что, если в стене действительно пролом, я постараюсь стоять сколько хватит сил. Как только настанет перелом в битве, ждем помощи от господина нашего. Ступай.

***

— Это что ж творится? Там не меньше пяти десятков поднятых бьются со своими. Смотри, они уже и мечи используют.

Один из выживших солдат барона нервно следил за схваткой за проломом стены.

— Главное — двор наш и стены наши. Остальное не нашего ума дело. Вы давайте следите, чтобы не подстрелили нашего.

— Он как встал, как вкопанный, так и не сдвинулся еще ни разу. Что ему будет?

Ответил другой солдат.

— А он потом не натравит мертвяков на нас? Может, мы это... его того? Пока он стоит?

Тихо спросил третий.

— Заткнулись все. Ты что, последние мозги растерял, когда со стены грохнулся? Мы живы, пролом закрыт. Тут обсуждать нечего. Стоим и охраняем. Я быстренько гляну со стены, что там. Наших тоже давно уже нет, не могли они такое не заметить. Да и деревенские разбежались по округе.

Взобравшись на стену, солдат увидел, что поднятые грызут ударный отряд, который смог подобраться к самой стене под заклинанием иллюзии. Вдали была видна пыль от спешащих сил врага.

— Если у них маги, то нам конец, — подумал солдат и поспешил вниз.

В этот момент стал слышен топот копыт. Прибыло подкрепление.

— Светлое небо над нами, некромант!

Комендант сразу же все понял, только увидев, кто сражается за проломом. Первой его мыслью было отсечь голову деревенщине, а труп передать церковникам — пусть сожгут.

Сдержало его только то, что до сих пор было неизвестно, как идет сражение у его господина.

— Господин комендант! Господин комендант! Я видел, что сюда спешат еще солдаты. Много. Совсем скоро они будут тут. Их много, намного больше нас.

— Так, всем спешиться. Ищите, чем можно перекрыть проход. Толкайте сюда телеги, катите бочки, мешки — все, что может их задержать. Вы трое, оставайтесь с некромантом. Остальным не приближаться к нему. Все поняли?! Тогда выполнять!

Люди забегали по двору. Кто-то побежал к ближайшим домам, кто-то стал уводить лошадей.

Комендант с телохранителем поднялись на стену.

— У нас нет магов. У них они могут быть. Мой господин, может, вам отправиться к господину барону? Мы тут и сами справимся. Если до сих пор враг не ворвался внутрь, значит удержим и без вас как-нибудь.

— Моя смерть не трагедия, если наша армия победит. Если барон проиграет, то моя смерть — неизбежность. С нами же некромант, значит смерть уже здесь, не будем от нее бегать.

Невесело ухмыльнулся комендант.

Телохранитель только кивнул. Сам он и не думал покидать этот участок. Его нервировала лишь мысль о том, что его может поднять некромант. Попадет ли тогда душа в ад или к тому времени будет уже далеко?

Поднятые умертвия добили последних солдат из отряда, взорвавшего стену. После того как последний из них пал, остальные в тот же миг рухнули на землю. Как будто кто-то обрезал веревочки у кукол. Раз — и ничего не говорит о том, что здесь только что была бойня.

Выживших под стеной не было.

Хартвиг открыл глаза. Возвращение в мир живых было неприятным: вернулись запахи и цвета. Он перестал быть вездесущим, каким чувствовал себя во время битвы, когда видел глазами своих поднятых слуг, чувствовал вкус крови и упивался сражением.

Он обвел глазами внутренний двор. Трое солдат смотрели на него настороженно. Остальные же, кто бегал по двору, старались вообще не встречаться с ним взглядом.

Он почувствовал, что кто-то смотрит на него. Подняв глаза на стену, он встретился взглядом с комендантом.

Комендант что-то сказал солдату, стоявшему рядом с ним, и тот начал спускаться вниз.

— Господин комендант приказывает подняться на стену к нему. Следуй вперед, я за тобой. Остановишься за пять шагов от него. Шагнешь ближе — я отрублю тебе голову. Ты все понял?

— Да, господин солдат, я все понял.

Ответил Хартвиг и посмотрел на солдата.

Тот крепче сжал рукоять меча, но продолжал ждать, когда Хартвиг двинется к лестнице.

— Запах страха так пьянит, господин солдат. А не боится только дурак. Дураки долго не живут.

С легким смешком Хартвиг начал подниматься на стену. Позади топал солдат, сверля взглядом его спину.

— Кто ты? Назови свое имя.

Комендант выбрал грубый, нарочитый тон.

— Имя... Сейчас я Хартвиг из Медового. Я ждал свой урожай. Но мне не дали собрать его. Собрать урожай, да.

Хартвиг стоял расслабленно, наблюдая за приближающимися врагами.

— Ты забыл добавить: «господин комендант»!

Солдат толкнул его в спину.

— О, да. Господин комендант, простите великодушно, мой господин.

Хартвиг даже сделал издевательский поклон.

— Почему мы еще живы, некромант? Почему твои поднятые не побежали в город убивать всех подряд на своем пути?

— Сегодня достаточно смертей для моей госпожи. Оглянись вокруг. Ты слышишь? Крики и стоны, чей-то последний вздох, последнюю молитву, последнюю горькую мысль, что это конец. Здесь и сейчас. Разве ты не слышишь эту прекрасную музыку?

Хартвиг стоял не шевелясь. Он улыбался, как будто и вправду что-то слышал.

— Дьявольское отродье.

Позади Хартвига солдат выразительно посмотрел на коменданта, готовый в любой момент обнажить меч.

— Ты сможешь остановить их?

Комендант ткнул пальцем в приближающегося врага. На первый взгляд там было не меньше пяти сотен бегущих: стрелки, мечники...

— О, вы готовы отдать дьявольскому отродью жизни врагов? Не боитесь потерять свою душу, господин комендант? Церковь не делает исключений по сословному происхождению.

— Это не ответ. Напомню тебе: когда ты стоял беспомощный посреди двора, мои солдаты охраняли тебя. Отвечай.

— Ну что ж, я смогу остановить их. Если у них нет магов, что сожгут всех моих рабов дотла, то смогу. И не надейтесь, что в этот раз я подпущу кого-то к себе. Считайте, что я разминался после долгих лет отсутствия тренировок.

— Трупы, что лежат под стенами, ты сможешь поднять их?

— Переживаете, господин комендант, что мне понадобятся новые? В новых не будет нехватки, могу вас заверить. Тут будет достаточно смертей для всех. И да, я отпустил их. Но призову, как только рядом окажется враг.

— Нам нужно продержаться, пока не явится мой господин с подкреплениями.

Уверенно заявил комендант.

— О, вы ждете своего господина, чтобы сеять смерть, а я жду свою госпожу. Так ли мы не похожи, господин комендант? Сегодня погибло и еще погибнет немало людей. От рук и по приказу вашего барона. Но вы не боитесь его так, как боитесь сейчас меня. И да, попросите вашего пса не сверлить мне затылок своим взглядом. Он не успеет вытащить меч, если я захочу. Я не тот, каким был пару часов назад.

Комендант покачал головой, глядя на своего телохранителя. А потом сделал жест рукой, чтобы тот отошел подальше. Неохотно, но телохранитель подчинился.

— Как мы будем сражаться? — спросил комендант.

— Подпустим их поближе. Пусть ввяжутся в бой с вашими солдатами. Как только убедимся, что их маги, если они у них есть, не будут бить по своим, я подниму среди них своих рабов.

— Маги разнесут одним ударом нашу хлипкую баррикаду. Придется драться во дворе и в меньшинстве.

— Ударим раньше — и они уничтожат и моих рабов, и баррикады. А потом ваших солдат, не давая мне шанса. Если вы так дорожите жизнями своих людей, то мы можем отойти в город. Там у меня будет много новых рабов, и их нельзя будет уничтожить одним ударом. Я смогу атаковать отовсюду. Они умоются кровью. Я разорву их в клочья, вырву и съем их сердца, а из ушей наделаю ожерелий. Я...

— Замолчи, чудовище. Никогда не бывать тому, чтобы я позволил тебе пустить горожан на мясо. Я лучше сдохну тут, чем пойду на это.

— Ну что ж, скоро вам будет предоставлена такая возможность, господин комендант.

Хартвиг безразлично пожал плечами.

— Что-нибудь еще?

— Вина бы хорошего. Да где ж его сейчас найдешь. У покойного мага был слуга, но драпанул как заяц еще в самом начале.

— Тогда готовься, некромант. Враг уже почти здесь.

Хартвиг двинулся вниз.

— Зря вы не позволили мне убить его, господин комендант.

С сожалением сказал телохранитель.

— Не уверен, что ты смог бы. Довольно, вниз. Отряд разделить. Занять позиции слева и справа от пролома. За баррикадами никого не ставить. Бить по стене они вряд ли станут опять, да и лезть на стены тоже. А вот всех стрелков, что у нас есть, — на стену. Пусть залягут и не показываются. Подпустить врага поближе и стрелять в тех, кто окажется внутри двора.

— Да, господин комендант. Будет исполнено.

Хартвиг же прошел к навесу, который они готовили для раненых еще до начала сражения. Он удобно уселся, подвинул к себе кувшин с водой и стал ждать.

Ему более не требовалось закрывать глаза, чтобы почувствовать мертвых. Более того, он чувствовал, что смерть уже пристально смотрит на них всех.

***

Размашистый удар мечом. Голова в шлеме слетела с плеч. Кровь ударила фонтаном.

Воин в дорогих доспехах поставил ногу на грудь поверженного врага и вскинул окровавленный меч вверх.

— Айзенфельд!

Заорал он во все горло.

Тут и там его поддержали крики военачальников, а потом и солдат.

— Айзенфельд! Айзенфельд!

— Барон Конрад!

Поле боя осталось за бароном.

Выдержав самый тяжелый штурм, в котором погибли почти все вражеские маги, барон решился на встречный удар.

Конница стоптала остатки штурмовавших солдат на подвесном мосту. За ней пошла пехота. Лучники со стен косили отступающих.

Недалеко от крепостных стен два конных отряда ударили лоб в лоб. Когда до места схватки добежала пехота, мясорубка завязалась с новой силой.

Враг не дрогнул.

Враг был разбит.

После громогласного победного клича остатки вражеских солдат побросали оружие. Многие без сил опустились на землю.

Победители отпустили мечи. Все были смертельно уставшими.

— Выстояли. Мы выстояли. Я сделал это.

Барон, отдав меч слуге, шел среди мертвых солдат — своих и чужих.

Выжившие вскидывали руки с мечами в приветствии. Проигравшие желали только одного — чтобы все это поскорее закончилось.

— Мой господин, комендант. Он ждет помощи.

Слуга склонился перед бароном.

— Помощи? Мы победили. Посмотри вокруг — они все мертвы. О чем ты?

Барон все еще был разгорячен битвой и не понимал, чего от него хочет комендант крепости. Дитмар должен быть внутри города. Или он тоже участвовал в атаке?

— Мой господин, враг пробил брешь в стене на другой стороне города. Господин комендант отправил весь резерв к вам, а сам с личной охраной отправился к месту прорыва. Он просил прислать подкрепление, как только это станет возможно.

Слуга еще раз поклонился.

— Козья жопа, что же это такое? Столько времени прошло, а ты только сейчас говоришь мне об этом? Запорю, собака, если мы не успеем вовремя! Эй, там! Быстро седлайте лошадей! Отправляйте отряд конницы с внешней стороны стены. Второй отряд — в город. У кого кони посвежей, возьмите пехотинцев. И быстрее! Старина Дитмар не должен умереть! Слышите?!

Барон обвел взглядом своих людей.

— Чей отряд окажется там первым — озолочу! Опоздаете — всех высеку! А тебя, сволочь, точно повешу!

Барон с ненавистью посмотрел на слугу.