Возможно ли настоящее искусство в условиях тоталитаризма? Нельзя сказать, что роман Даниэля Кельмана только об этом. Тем не менее, такой вот непростой вопрос становится лейтмотивом всего произведения.

В нем мы знакомимся с Георгом Вильгельмом Пабстом, гениальным немецким режиссером, чья эмиграция прерывается телеграмой от матери, которая больна и хочет с ним увидеться. Пабст с женой и сыном возвращаются в ненавистный Третий рейх, но больше не могут уехать: разразилась война.

Книга — большая находка как для киномана, так и для любителя истории. Весь сюжет похож на идеально смонтированные эпизоды: сцены плавно перетекают одна в другую, 460-страничный хронометраж не проседает ни единого мгновения.

Мы наблюдаем стремительное нисхождение героев в ад, где эмигрантская спокойная жизнь сменяется возвращением на Родину, которая преобразилась до неузнаваемости.

В примечаниях даются пояснения не только о тех кинодеятелях, которые мелькают в тексте, но также уточняется какие эпизоды из жизни Пабста реальные, а какие — художественный вымысел.

Резюмируя, могу сказать что книга меня морально выпотрошила, но это без преувеличения лучшее, из того, что я прочитал за последние годы.

Если понравился пост не забывайте подписываться на мой канал "Заранее всем спасибо"

15-го марта наступит первый платеж фининспекции (подоходный налог за прошлый год). Полагаю, что, если какого-нибудь чуда не случится, в квартирке моей маленькой и сырой вдребезги (кстати: я несколько лет болею ревматизмом) не останется ни одного предмета. Барахло меня трогает мало. Ну, стулья, чашки, черт с ними. Боюсь за книги! Библиотека у меня плохая, но все же без книг мне гроб! Когда я работаю, я работаю очень серьезно — надо много читать.

Литературовед Виталий Виленкин вспоминал, что писатель коллекционировал не только художественную литературу. В квартире Булгакова он видел «обилие всевозможных толковых и фразеологических словарей на нескольких иностранных языках, справочников, кулинарных книг, гороскопов, толкователей снов — сонников, разных альманахов и путеводителей по городам и странам». Книги у писателя хранились во всех комнатах — даже на кухне и в коридоре.

Произведения Николая Гоголя

Любимым писателем Булгакова был Гоголь. Не тот истолкованный по-казенному Гоголь, которого мы принесли в жизнь с гимназической скамьи, а неистовый фантаст, безмерно пугающий людей то своим восторгом, то сардоническим хохотом, то фантастическим воображением, от которого стынет кровь.

Гоголь всегда как бы стоит позади читателей и своих героев и пристально смотрит им в спину. И все оглядываются, боясь его всепроницающего взгляда, а оглянувшись, вдруг с облегчением замечают на глазах Гоголя слезы восхищения чем-то столь прекрасным, как сверкающее италийское небо над Римом или бешеный раскат русской тройки по ковыльным степям.

Константин Паустовский. «Повесть о жизни», из главы «Булгаков. Снежные шапки»

Книги Михаила Салтыкова-Щедрина

Я начал знакомиться с его произведениями, будучи примерно в тринадцатилетнем возрасте. Причем, как хорошо помню, они мне чрезвычайно понравились, несмотря на то, что я понял, конечно, мало из того, что им написано. В дальнейшем я постоянно возвращался к перечитыванию салтыковских вещей. Влияние на меня Салтыков оказал чрезвычайное, и, будучи в юном возрасте, я решил, что относиться к окружающему надлежит с иронией. Сочиняя для собственного развлечения обличительные фельетоны, я подражал приемам Салтыкова, причем немедленно добился результатов: мне не однажды приходилось ссориться с окружающими и выслушивать горькие укоризны. Когда я стал взрослым, мне открылась ужасная истина. Атаманы-молодцы, беспутные Клемантинки, рукосуи и лапотники, майор Прыщ и бывший прохвост Угрюм-Бурчеев пережили Салтыкова-Щедрина. Тогда мой взгляд на окружающее стал траурным. Каков Щедрин как художник? — Я полагаю, доказывать, что он перворазрядный художник, излишне.

Михаил Булгаков. Из анкеты «В редакцию «Литературного наследства»

«Посмертные записки Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса

Дома он отдыхал. <…> Читал и перечитывал Гоголя и Диккенса, особенно восторгался «Записками Пиквикского клуба», которые он считал непревзойденным произведением.

Из воспоминаний Леонида Карума, мужа Варвары Булгаковой, сестры писателя

«Саардамский плотник» Петра Фурмана

Образ, ставший в «Белой гвардии» символом домашнего очага, вечного, как сама жизнь, по-видимому, волновал Булгакова. Несколько лет спустя, в 1929 году, писатель повторил эту формулу, предполагая назвать так одну из глав повести «Тайному другу»: «Фауст, как Саардамский плотник, совершенно бессмертен». <…> Это был сказочный, легендарный Петр — доступный и добрый, веселый и сильный, с руками, одинаково хорошо владеющими и плотницким, и, если понадобится, хирургическим инструментом, и пером государственного деятеля. Убедительность этого легендарного образа в глазах ребенка, вероятно, возрастала оттого, что он совпадал с портретом Петра в пушкинской «Полтаве» и со стихами Пушкина о «мореплавателе и плотнике».

Литературовед Лидия Яновская. «Последняя книга, или Треугольник Воланда»

«Последний из могикан» и другие книги Джеймса Фенимора Купера

Сейчас я просмотрел «Последнего из могикан», которого недавно купил для своей библиотеки. Какое обаяние в этом старом сентиментальном Купере! Тип Давида, который все время распевает псалмы, и навел меня на мысль о Боге.

Михаил Булгаков. Из дневника за 1923 год

Дневники, письма, записные книжки и рассказы Антона Чехова

Булгаков любил Чехова, но не фанатичной любовью, свойственной некоторым чеховедам, а какой-то ласковой, как любят хорошего, умного старшего брата. Он особенно восторгался его записными книжками. Иногда цитировал — всегда неожиданно — «жена моя лютеранка». Ты когда спишь, говоришь «хи-пуа, хи-пуа»… (отсылки к рассказам Чехова «Толстый и тонкий» и «Попрыгунья». — Прим. ред.). У нас была такая игра: задавать друг другу какой-нибудь вопрос, на который надо было ответить сразу, ничего в уме не прикидывая и не подбирая. Он меня раз спросил:

— Какое литературное произведение, по-твоему, лучше всего написано?

Я ответила: «Тамань» Лермонтова». Он сказал: «Вот и Антон Павлович так считает».

И тут же назвал письмо Чехова, где это сказано. Теперь-то, вспоминая, я вижу, как он вообще много знал. К тому же память у него была превосходная…

Любовь Белозерская. Из воспоминаний «Последнее гнездо»

«Мнимости в геометрии» Павла Флоренского

По устным воспоминаниям Е.С. Булгаковой, книга береглась владельцем и не раз перечитывалась в годы работы над «Мастером и Маргаритой»… Когда первые слушатели авторского чтения романа с недоумением воспринимали финал, Булгаков указывал Е.С Булгаковой на страницы Флоренского.

Литературовед Мариэтта Чудакова. Из статьи «Библиотека М. Булгакова и круг его чтения»

📜Аннотация:

Спин-офф книги "Сталкер. Тень Чернобыля. Толик, Джаконда и Шустрый".

Капитан отвечает за опасную исследовательскую операцию в Зоне. План рушится последствия оказываются куда страшнее, чем кто-либо мог представить...

📜Аннотация:

История трёх сталкеров из деревни новичков на Кордоне, которые получили то самое задание Сидоровича - добыть данные у военных с НИИ "Агропром". Что там произошло на самом деле? Получилось ли у них добыть данные и как Шустрый оказался в плену?

О книге

История трёх сталкеров из деревни новичков на Кордоне, которые получили то самое задание Сидоровича - добыть данные у военных с НИИ "Агропром". Что там произошло на самом деле? Получилось ли у них добыть данные и как Шустрый оказался в плену?