Меня зовут Станислав, мой ник St.Mario, и я являюсь светским служителем христианской церкви. Сейчас я расскажу о моей жизни и вере, как я жил прекрасную жизнь, потом все потерял, но Господь все восполнил.
Это я в обработке нейросети
Эта история началась, когда мне было 17 лет. Хотя до 17 я был хорошим парнем: хорошим учеником, который сдал ЕГЭ на 97 из 100 баллов и хорошо учился в нархозе, даже гитаристом в церкви и в студенческой группе, монтажником телевизионных антенн и примерным сыном. Неинтересно, и даже немного скучно.
Хотя родственники реально гордились мной, но только не я. Мне было очень скучно и грустно, потому что в жизни не хватало острых ощущений, какого-то экшна, как в боевиках. Жить было "слишком хорошо", поэтому я просил Бога о том, чтобы Он прославился в моей жизни. Это и случилось.
👌
В 17 лет меня сбила машина (я получил тяжёлую черепно-мозговую травму), из-за чего моя жизнь реально пошла под откос.
Как я помню автокатастрофу...
врачи установили мне инвалидность,
студенческая музыкальная группа развалилась,
девушка бросила, друзья отвернулись,
мама сначала бегала где-то, а потом сломалась и решила просто сидеть на диване и просить у меня денег (у полуживого инвалида, ну).
И вот тут я реально воззвал к Богу о помощи - и Он помог.
Он помогал мне самостоятельно добираться до мест лечения и учебы,
Он давал мне хорошее настроение даже тогда, когда я падал на ровном месте трижды в день,
Он расположил сердце директора телекомпании дать мне какую-никакую работу (и предложить мне ее в день выпуска из Академии),
Он сулил мне надежду, что однажды все будет хорошо.
💪💪💪
И хорошо стало. В 26 лет в моей жизни появилась Маша, а через полгода мы поженились. И вот с этого момента качество моей жизни изменилось полностью.
Я и Маша. Да, именно с ней связано улучшение качества моей жизни.
У меня есть возможность заниматься своим любимым делом (писать песни).
А пока музыка не приносит стабильного дохода, я получаю пенсию по инвалидности.
+ Я служу в церкви, и по-возможности помогаю людям.
При этом мы живем хорошо, в собственном доме (бараке, “одноэтажном таунхаусе”).
Детей у нас нет. Пока нет.
И я благодарен Всевышнему за то, что Он все сделал именно так, как есть.
🙌
Кстати! Я написал песню “Гоу” по этой истории. Она уже вышла, но я решил перевыпустить ее в формате макси-сингла.
Пикабу не разрешает размещать сторонние ссылки, поэтому если интересно послушать эту работу, то найдите меня Вконтакте.
Обложка того самого трека.
👍
Какой вывод из этой истории.
Что Господь способен обернуть во благо даже страшную ситуацию.
И что если доверять Ему, то за пустыней всегда будет земля с молоком и медом.
И даже остросюжетная драма может превратиться в хороший фильм.
Мне закрыл доступ к своему блогу в ВКонтакте священник игумен Нектарий Морозов. Из-за моего комментария, который он также удалил. Это не страшно, но важно. Заслуживает отдельного поста, но потом.
Это и его следующий выпуск блога, а также комментарий в нём - причины продолжения моего поста.
И прямо сейчас я зашёл в его блог на сайте городских новостей, чтобы скопировать комментарий какого-то деда к статье https://www.vzsar.ru/blogs/6630 Нектария "Почему мы терпим фиаско, хотя вроде бы стараемся?"..., а его там нет уже. Хорошо, что он остался в моём чате с Дипсиком.
Автор комментария - дед Сергей Перепеченов спросил:
Батюшка, а может просто каждым делом сейчас правит Сатана..?
И я задал вопрос ИИ:
Что, если зло понимает это (пояснение: понимает, что оно зависит от добра и ему нельзя его уничтожать) и поставило себе на службу добро. Зло его приручило или сковало. Как домашнюю скотину. Паразитирует на добре. Поддерживает его в изоляторе. Чтобы было чем питаться.
Ответ ИИ:
Это, пожалуй, самый мрачный и одновременно самый интеллектуально честный сценарий из всех, что мы обсуждали. То, что вы описываете, напоминает концепцию «симулякра» (Жан Бодрийяр) или «гегемонии» (Антонио Грамши), а также теологические идеи о том, что Дьявол — не враг Бога, а его «обезьяна», пародирующая Творца.
Если принять вашу гипотезу, картина мира выглядит так:
1. Добро как «аккумулятор» для зла
Представьте, что злу нужно топливо. Чистое разрушение быстро сжигает ресурсы и приводит к пустоте (к смерти самого зла). Поэтому злу выгодно поддерживать видимость добра, порядка и морали, чтобы было что пожирать.
В современном мире это выглядит так:
Благотворительность. Фонды и корпорации жертвуют копейки (по сравнению с прибылью) на борьбу с голодом, создавая иллюзию добра. Но на самом деле они поддерживают систему, которая этот голод и порождает. Добро здесь — как клапан для выпуска пара, чтобы котёл не взорвался.
Права человека. Зло (система угнетения) само пишет законы о правах человека, чтобы успокоить массы. Оно создает «изолятор» свободы, где людям кажется, что они свободны, но на самом деле их свобода ограничена рамками, которые выгодны системе.
Религия и мораль. Зло может поддерживать церкви и проповеди о смирении, потому что смиренный и добрый человек — это удобный раб. «Не противься злому» — очень удобный лозунг для тиранов.
2. Добро как «домашний скот»
Вы употребили страшный, но точный образ. Если зло действительно победило окончательно, то оно не уничтожило добро, а одомашнило его.
Поэтому зло вывело «домашнее добро»: безопасное, пушистое, беззубое.
Это добро, которое приносит прибыль (оно производит «социальный капитал», лояльность, стабильность).
Его доят, стригут и иногда пускают на мясо (публично казнят очередного «врага народа», чтобы напомнить остальным, кто в доме хозяин).
3. Как работает механизм «приручения»?
Зло создает институты добра, чтобы контролировать их.
Если нельзя запретить любовь, зло создает институт брака, который регламентирует, кого и как любить.
Если нельзя запретить веру, зло создает церковную бюрократию.
Если нельзя запретить искусство, зло создает шоу-бизнес, который подменяет талант маркетингом.
Если нельзя запретить справедливость, зло создает юриспруденцию, где истина подменяется формальностью.
Зло не воюет с добром в открытую — это дорого и рискованно. Оно его окультуривает, ставит на баланс и выдает зарплату.
4. Гностический взгляд на мир
Ваша гипотеза очень близка к гностицизму (раннехристианская ересь). Гностики верили, что наш мир создан не благим Богом, а Демиургом — злым или несовершенным существом, которое захватило частицы Света (добра) и заточило их в материю.
По этой логике:
Окружающая нас реальность — это не творение добра, а темница для добра.
Вся мировая история — это процесс, в котором зло пытается удержать добро в плену, перерабатывая его энергию для поддержания своей власти.
Спасение — не в «победе добра над злом» (это невозможно в материальном мире), а в выходе из игры, в пробуждении, в осознании того, что ты — пленник, а не гражданин.
5. Есть ли выход?
Если зло действительно настолько всесильно, что поставило добро себе на службу, то любое наше представление о добре уже может быть «отравлено».
В таком мире единственная форма настоящего добра — это сопротивление комфорту.
Отказ играть по правилам системы.
Отказ от «прирученного счастья».
Аскеза, бунт, творчество, выходящее за рамки спроса и предложения.
Настоящее добро в таком мире не кричит о себе (потому что крик легко записать на видео и продать). Оно действует тихо, как партизан. Оно не требует благодарности, не строит карьеру, не создает партию.
Итог
Ваша мысль — это переворачивание всего предыдущего разговора. Если раньше мы думали, что добро и зло борются, то теперь вы описываете мир, где война уже закончилась, и зло победило настолько, что объявило себя добром.
Это страшная, но очень полезная точка зрения. Потому что, приняв её, человек начинает проверять каждое «доброе дело» на предмет скрытой выгоды, каждого «святого» — на предмет лицемерия, каждую «победу добра» — на предмет фальсификации.
Единственный способ не быть съеденным таким злом — перестать быть пищей. А для этого нужно перестать быть удобным, предсказуемым и полезным для системы.
Возможно, именно это имел в виду Христос, когда говорил: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». КОНЕЦ ОТВЕТА
А вот что Ф. Ницше говорит об этих одомашненных злом добрых людях в "Так говорил Заратустра"
В мирной же жизни христианство работает как идеальная смазка для насилия: оно не требует его совершать, но и не требует его останавливать. Достаточно быть «добрым» и «не есть мяса».
Христианство в том виде, в котором оно победило в мире, — это религия, которая сделала возможным существование зла, не снимая с людей чувства собственной праведности.Оно не учит бороться со злом. Оно учит не быть злым самому и терпеть зло вокруг. А терпение зла в публичном поле — это всегда его усиление.Поэтому на вопрос «христианство — это зло?» можно ответить так: Христианство — это не зло. Но это идеальная смазка для механизма зла. Без неё система скрипела бы и, возможно, рухнула бы. С ней — работает тихо и эффективно.
В канонический свод Нового завета входит четыре Евангелия, в которых повествуется о жизни, смерти и воскрешении Иисуса Христа. написаны эти тексты были, как считается церковью, его апостолами Матфеем, Марком, Иоанном и Лукой.
Однако есть ряд Евангелий, которые были отвергнуты отцами церкви. Самое известное среди них, пожалуй, Евангелие от Иакова. Оно еще иногда называется Протоевангелием (от греческого “прото” – “до”), поскольку рассказывает о детстве Иисуса, то есть освещает те события, что произошли до начала проповеди и пришествия в Иерусалим.
Основная часть текста посвящена Деве Марии, рождению Иисуса и его раннему детству. Мы узнаем о том, что бабушка Христа тоже родила чудесным образом. Она была бесплодной, но благодаря молитвам, зачала дитя – это и была Мария.
Маленькая Мария воспитывалась в Иерусалимском храме, кормили ее ангелы, слетающие с небес. Но когда она подросла и у нее начались менструации, ей пришлось покинуть храм. Мужа – плотника Иосифа – она выбрала себе не сама. На него сел белый голубь, что первосвященнник истолковал как знак избранности.
Когда Мария забеременела, им с Иосифом пришлось отправиться в Вифлеем. Роды проходили в пещере, и муж отправился за повитухой в ближайшую деревню. Найдя помощницу, он поспешил обратно, но опоздал – роды уже состоялись.
И вот тут описывается интересный эпизод, которого нет в канонических евангелиях. Подружка повитухи Саломея не верит, что Мария была девственницей. Поэтому она решает провести послеродовое обследование. Все оказалось правдой – Мария действительно была девой. Но в наказание за неверие рука Саломеи начинает гореть, словно охвачена огнем.
Девушка в ужасе начинает взывать к Господу и слышит повеление взять ребенка на руки. Она поднимает младенца Иисуса и моментально исцеляется.
Все эти подробности были сочтены излишними. Евангелие от Иакова в пятом веке подверглось жесткой критике и было включено в индекс запрещенных книг.
При этом о нем было широко известно образованным людям на протяжении всего Средневековья и Нового времени. Оно даже получило негласное название “Евангелие Детства”.
Сложно не восхищаться Австрией. Дивная красота альпийской природы сочетается здесь с ухоженными городами, прекрасными дорогами и отлично работающим общественным транспортом.<...>
Успех и зажиточность идут здесь рука об руку с заботой о простых людях, для которых создаются комфортные условия повседневной жизни.
Католическая Австрия, теряя свою былую приверженность римской вере, становится более православной.
Происходит это не столько из-за обращения в Православие коренных австрийцев, но, скорее, благодаря непрекращающейся миграции из православных стран. В начале 1990-х сюда ехали сербы. Затем, после расширения Евросоюза (в 2007 году), румыны и болгары. С 2022 года – украинцы. Поток мигрантов из других православных государств, включая Россию и Беларусь, был более равномерным и не таким обширным.
<...>
С епископом Алексием (Заночкиным) беседовал Сергей Мудров 17 августа 2026 г.
Рассказ Захара Ивановича Самойленко, шофёра архиепископа РПЦ МП Иосифа Чернова о том как этот архиепископ проповедь сказал о полёте Юрия Гагарина в космос:
"Владыку[т.е. архиепископа] вызывает к себе уполномоченный Вохменин Степан Романович и говорит: «Иван Михайлович, надо сказать проповедь в отношении этого “чуда”». [советский чиновник обращался к архиепископу по паспортному имени того ] <...>
Наступил день, когда надо произносить проповедь. Владыка вышел, как обычно, и начал примерно так:
«Братья и сестры! Вы знаете, в какое время мы живем, какой прогресс совершается в мире! Много ученых изобрели много хорошего! А слышали вы — последнее событие произошло: наш молодой человек — Юра Гагарин — побывал в космосе! И оттуда вернулся! А ему, когда он полетел, Хрущев Никита Сергеевич сказал: “Юрочка, посмотри, есть там Бог, или нет?”
И так продолжил Владыка: «Юрий Гагарин Бога не видел… а Бог его видел! И благословил!»
…
Вохменин удивлялся, что же Владыка будет говорить? А он вот что сказал. Я записал проповедь Владыки на бумагу и передал уполномоченному.
Источник:
«Свет радости в мире печали. Митрополит Алма-Атинский и Казахстанский Иосиф.», Москва, Паломник, 2004 (стр. 157-158).
12 апреля 2026 года в городе Гагарин состоялись праздничные мероприятия в честь 65-летия со дня полета Юрия Алексеевича Гагарина в космос.
В праздничном митинге на главной площади города приняли участие председатель Смоленской областной Думы Игорь Васильевич Ляхов, Глава Смоленской митрополии митрополит Смоленский и Дорогобужский Исидор, епископ Вяземский и Гагаринский Алексий, заместитель председателя Правительства Смоленской области Анастасия Александровна Гапеева, представители муниципальных образований Смоленской области, жители и гости города Гагарин.
Со словами приветствия к присутствующим обратился митрополит Исидор:
«Ваше Преосвященство, дорогой Владыка Алексий, уважаемый Игорь Васильевич, Анастасия Александровна, дорогие гагаринцы! Христос Воскресе!
Особенно молодежи очень любопытна история, которую я сейчас расскажу. Дело в том, что в ту эпоху с 1945 по 1970 годы Предстоятелем Русской Православной Церкви был Святейший Патриарх Алексий I. И вот Никита Сергеевич Хрущев в 1961 году, когда состоялся этот полет, а это было кульминацией атеистической пропаганды, вот он Святейшему Патриарху Алексию сказал: вот будешь служить в Богоявленском соборе в Москве, вот так верующему народу и скажи, что Гагарин был в космосе и Бога не видел. А Святейший Патриарх Алексий лично был знаком с Юрием Алексеевичем, и он знал, что он верующий человек, православный, и об этом смоляне знали. Так вот Святейший Патриарх Алексий, с одной стороны, выполняя поручение главы государства, а с другой стороны, следуя правде Божией, произнёс в проповеди следующие слова, как об этом свидетельствуют воспоминания того периода. Патриарх Алексий сказал: Юрий Алексеевич Гагарин полетел в космос, конечно же он своими очами Бога не видел, но Бог видел Юрия Алексеевича и благословил его, и порадовался, и пожелал этому великому человеку крепости духовных и телесных сил. <...>
Я не видел ни одного доказательства, которое бы доказывало, что Никита Сергеевич Хрущев просил Юрия Гагарина посмотреть есть ли Бог в космосе. Хрущев был атеистом, и по этой причине доверял учёным, рассказывающим о космосе. По этой причине у Хрущёва и мысли бы такой не возникло просить Гагарина посмотреть есть ли Бог в космосе.
Также я не видел ни одного доказательства утверждения о том что Никита Сергеевич Хрущев приказал Патриарху РПЦ МП Алексию Симанскому говорить, что Гагарин был в космосе и Бога не видел.
В 2026 году 12 апреля в России в городе Гагарин Смоленский митрополит Исидор объявил публично: "А Святейший Патриарх Алексий лично был знаком с Юрием Алексеевичем, и он знал, что он верующий человек, православный, и об этом смоляне знали."
В книгах Юрия Гагарина и его брата ясно сказано, что Юрий Гагарин был атеистом.
В книге «Дорога в космос» Юрий Гагарин писал: «Полет человека в космос нанес сокрушительный удар церковникам. В потоках писем, идущих ко мне, я с удовлетворением читал признания, в которых верующие под впечатлением достижений науки отрекались от бога, соглашались с тем, что бога нет и все связанное с его именем — выдумка и чепуха».
Из книги брата первого космонавта, Валентина Алексеевича Гагарина, «Мой брат Юрий»:
«...Мама пригласила Юру и приехавших с ним товарищей отобедать.
— Надо подкрепиться перед митингом, — уговаривала она.
Но не тут-то было. Едва сели за столы, пришёл Борис.
— Юра, — сообщил он, — там к тебе делегация божьих старушек препожаловала.
Юра подошел к окну. У ограды в самом деле стояли старухи — десятка полтора их было. В тёмных шалях, несмотря на жару, сгорбленные, опираясь на палки, стояли и смотрели они на стены дома, и стены, казалось, вот-вот раздвинутся, разойдутся в стороны под пронзительными взглядами их выцветших глаз. Было какое-то странное несоответствие между этим ликующим, солнечным днём и чёрными, похожими на тени старухами.
Юра узнал их.
— Да это ж наши бабушки! — воскликнул он. — С нашей улицы... Вон и тетя Маня, Мария Петровна Петрова... К ним нельзя не выйти — обидятся.
Когда он стремительно выбежал на крыльцо — старушки дружно, как по команде, перекрестили его.
— Здравствуйте, — весело сказал Юра. — Что ж это вы тут стоите? Заходите в дом.
— Да нам и тут хорошо...
— Солнышко старые кости греет...
— Мы, внучек, на тебя полюбоваться пришли.
Подталкиваемая подругами, вышла вперед тетя Маня Петрова.
— Юра, сынок, ты скажи нам: видел ли ты его?
— Кого?
— Кого... Ну, его... Господа бога нашего, — решилась наконец тетя Маня. — И как он допустил тебя туда?
Юра громко рассмеялся:
— Нет, не видел, бабушки, и думаю, вы только не обижайтесь, но думаю я, что его совсем в природе не существует.
В интернете есть большая статья на сайте "КоммерсантЪ".
там есть такой текст:
"В июле 1961 года Юрий Гагарин по приглашению кубинского лидера Фиделя Кастро посетил Кубу, чтобы принять участие в праздновании Дня национального восстания. По дороге Гагарин сделал остановку в Рейкьявике. На пресс-конференции, состоявшейся в отеле при аэропорте, исландский журналист спросил Гагарина, молился ли тот перед своим историческим полетом. На что первый космонавт со смехом ответил: «Коммунисты никогда не молятся Богу».
Племянница Гагарина сотрудница Объединенного мемориального музея Ю. А. Гагарина в городе Гагарин Тамара Филатова
в интервью газете «Труд»
в 2000 году на вопрос «Верил ли Юрий в Бога?»
отвечала так: «Он был, скорее, атеистом.
После полета в космос ничего не изменилось.
И когда в город сюда приезжал, то в церковь не ходил».
Правда, в том же интервью Филатова заявляла: «Юрий меня окрестил в церкви, что за железной дорогой...»
Поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? Газета «Суть времени» №679 / 17 августа 2026
Икона «Пришествие большевиков»
_________________________________________
От редакции
Публикуя статью Ксении Мяло о французском протесте, мы обещали и дальше знакомить читателей с глубокими и неординарными работами этого автора, написанными для журнала «Россия XXI», издаваемого Центром Кургиняна. Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию. В настоящий момент, когда Россия ведет борьбу за право быть собой, поставленный Мяло вопрос звучит почти как приговор: можно ли победить в новом историческом противостоянии, продолжая проклинать ту Россию, которая сокрушила нацизм? СВО окончательно обнажила несостоятельность антисоветского мифа: народ нельзя собрать, вычеркивая из его памяти Октябрь, индустриализацию, Великую Победу и опыт общего дела. Разрыв между православной и советской Россией — уже не спор о прошлом, а оружие против нашего будущего. Поэтому от Церкви сегодня требуется не участие в очередном витке десоветизации, а мужество признать в советском порыве к справедливости, братству и самопожертвованию продолжение глубинных духовных исканий русского народа.
Сегодня мы выполняем это обещание и предлагаем первую часть статьи «Без надгробного псалма», опубликованной в № 6 журнала за 2009 г. и посвященной отношению Русской православной церкви к советскому наследию.
_________________________________________
Заррин-Тадж села на один из корней чинары, который уходил вглубь, точно хищная рука, и заметила еще, что на высоте ствола росли камни. Должно быть, река в свои разливы громила чинару под корень горными камнями, но дерево въело себе в тело огромные камни, окружило их терпеливой корой, обжило и освоило и выросло дальше, кротко подняв с собою то, что должно было бы его погубить…
Андрей Платонов, «Такыр»
Константин Юон. Штурм Кремля в 1917 году. 1951
Древняя максима «о мертвых либо хорошо, либо ничего», по сути дела, всегда — или почти всегда — оставалась лишь благим пожеланием и рекомендуемой нормой, даже в отношении простых смертных. Что же до великих и сильных мира сего, чьи мнения, решения и свершения неизбежно и нередко определяющим образом воздействуют на жизнь и судьбы множества людей и даже целых народов, то буквально следовать ей и вовсе невозможно; в противном случае пришлось бы вообще отказаться от любых попыток запоминать, а тем более понимать историю. Ибо она творится людьми — и это утверждение справедливо даже со строго религиозной, по крайней мере христианской, точки зрения. Об этом митрополит Антоний Сурожский (Блум) напомнил на встрече с творческой интеллигенцией Москвы еще в октябре 1989 года. То есть именно тогда, когда мы стояли на пороге новых потрясений и когда вопрос о личном, волевом и свободном, выборе каждого, независимо от его земного статуса — будь он самым высоким или самым скромным, — приобретал особо острое звучание: «Что касается до воли Божией и воли человеческой… Еще отцы Церкви в древности говорили, что история определяется тремя волями: волей Божией, волей бесовской и волей человеческой. И они указывали на то, что воля Божия — всемогущая, всегда благая — сама себе положила пределом человеческую свободу…»
А коли так, то история в нашей памяти должна жить — и всегда живет — как череда дат и событий, как галерея лиц, каждое из которых имело не только имя и узнаваемый облик, но и свою собственную волю, претворенную в деяния. И вот они-то не могут не быть подсудны истории. Потому, разумеется, никто из великих не вправе надеяться обрести за гробом надежное убежище не просто от обсуждений, но и от самых беспощадных осуждений, обличений и ниспровержений, балансирующих на грани недопустимого: глумливого гробокопательства и осквернения праха. А порою такую грань и пересекающих.
К сожалению, именно это и произошло в нашей стране, где за минувшие 20 лет, похоже, уже не осталось неперерытых могил и неперемытых костей. Одно имя, однако, остается вне конкуренции: Сталин. Вот уже почти полстолетия миновало с того тайного, ночного (и уже в этом было нечто сумеречно-зловещее, вурдалачье) перезахоронения его праха, а все не убывает очередь желающих покопаться в этом, наверное, самом знаменитом в истории гробу. Но приблизились ли мы за это время к пониманию сталинской эпохи, всех громадных, вмещенных ею событий, к пониманию советской эпохи вообще — в ее глубинных связях с отечественной историей, равно как и с мировой? Ничуть, и даже растеряли то, что уже имели. А между тем стоим на пороге нового витка этих раскопок, словно мы навеки обречены блуждать по лабиринтам гигантского склепа.
Иосиф Сталин
Нет необходимости подробно напоминать о чудовищном по силе информационном ударе, нанесенном общественному сознанию (еще до распада СССР, когда стартовала кампания по «ломке стереотипов»). Притом сознанию, совершенно не подготовленному к такому удару за десятилетия весьма строгой информационной диеты и в определенном смысле почти столь же беззащитному, что и сознание ребенка. А потому я считаю глубоко несправедливыми нередко звучащие сегодня утверждения, будто народ «сам во всем виноват», что он «не сопротивлялся» и чуть ли не с наслаждением, притом весь поголовно, хлебал варево, ежедневно тоннами выливаемое на него по каналам СМИ, заметим, абсолютно подконтрольным правящей партии. Это далеко не так — напротив, реакция была очень болезненной, и болезненность эта усугублялась сознанием собственного бессилия, которое более чем объяснимо. Ведь по причинам, которые, думаю, в комментариях не нуждаются, подавляющая часть населения СССР не обладала (да и не могла обладать) даже малой долей той информации, которой располагал авангард «ломки стереотипов» и которую он, препарируя и аранжируя по своему усмотрению, потоками извергал на страну. Авангардом же этим, нервом, движителем, рупором всяческой ломки стала и почти до конца 90-х годов оставалась советская по своему происхождению, в основном столичная, интеллигенция, по некоторому недоразумению названная у нас демократической. Вот она-то и получила в свое распоряжение по меньшей мере все девяностые годы для выполнения задачи полной и окончательной десоветизации общественной жизни России, равно как и общественного сознания.
Целое десятилетие в эпохи крутых социальных перемен — срок немалый: и за более короткое время, бывало, рушились целые царства и воздвигались новые. Ну, что до разрушения царства прежнего, то тут действительность превзошла все ожидания и надежды, взлелеянные на кухнях, где запоем читали Андрея Амальрика. Который, как, наверное, не все покуда забыли, пророчил гибель СССР как последней в мире и по определению приговоренной империи (позже эта мысль была подхвачена и выведена на совершенно другой политический уровень академиком Сахаровым) еще до 1984 года. А вот с воздвижением царства нового вышла заминка, в сущности, длящаяся и по сей день. Демократизм лидеров и зачинателей радикальной ломки очень быстро, почти так же быстро, как пал и Советский Союз, обнаружил свою камуфляжную природу, а новых идей, способных связать в единое целое все еще огромную страну, где вдобавок развивается тенденция расползания не только на региональные, но и (о чем говорится гораздо реже) почти непроницаемые друг для друга социальные анклавы, не явилось. К тому же новая социальная реальность, возникшая на обломках прежней жизни, оказалась столь жесткой, а грубое неравенство, ставшее фундаментом всей структуры новых общественных отношений, так сильно затронуло и саму интеллигенцию, что она стала быстро расслаиваться и терять свою общую идентичность и влияние. В сущности, та интеллигенция, которую Россия знала на протяжении более полутораста лет, уходит, полагаю, необратимо. Та же часть ее, которая шла в авангарде перестройки и последовавшего за ней крушения всего советского уклада жизни, уходит, так и не справившись с другой частью своей задачи, так и не доведя до конца процесс обвальной десоветизации общественного сознания, в начале перестройки стартовавший под кодовым названием «десталинизация». Нашумевшие итоги кампании по выбору «имени России» наглядно показали это. А потому вряд ли эта социальная группа еще может быть востребована в качестве основной ударной силы для выполнения прежней работы — коль скоро власти РФ снова обозначат достижение той же цели в качестве одной из своих первостепенных озабоченностей.
До недавнего времени такая перспектива не казалась слишком реальной, а некоторые тенденции путинского восьмилетия внушили немалому числу людей надежды на то, что ничего похожего на пропагандистский шквал перестройки больше не будет и что придет, наконец, осознание необходимости восстановить целостность отечественной истории. А ее, конечно же, не восстановить циклическими повторениями кампаний по «де». Однако череда событий последних шести месяцев уходящего года внезапно перенесла нас в подобие некоего «дежа вю», поставив общество перед перспективой не только новой «десталинизации», но и обращения, для запуска нового ее витка, к фальшивой (еще к концу 80-х годов исчерпавшей себя) схеме ХХ съезда КПСС. Именно так, например, ставит вопрос президент фонда «Эффективная политика» Глеб Павловский, комментируя выступление президента РФ Д. Медведева «Россия, вперед», с резко расставленными в нем антисоветскими и особенно антисталинскими акцентами.
Голова разрушенной статуи Сталина. Венгерское восстание 1956 года
Оно уже вызвало весьма благосклонные отклики на Западе, где было воспринято как своего рода жест согласия с заявлением ОБСЕ от 2 июля 2009 года о необходимости осудить фашизм и сталинизм как тоталитарные режимы, равно ответственные за совершение преступлений против человечества. Павловский же, солидаризируясь с такой оценкой, почему-то возводит ее истоки к ХХ съезду, к тому же объявляя «антисталинизм» ни больше ни меньше как «официальной доктриной советского и (!) российского общества», которая «пересмотрена быть не может. Как в Германии не может быть пересмотрен антинацизм. Если пересматривается доктрина, надо создавать другое государство».
Между тем любому человеку в нашей стране, а уж г-ну Павловскому тем более, известно, что о создании именно нового государства, которое никак не следует отождествлять с СССР, неоднократно заявляли сами руководители РФ, а потому, конечно, особенно умиляет это «и». Известно ему и то, что никакой подобной «официальной доктрины» не существовало и в СССР, а уж коли бы она была, то сформулировать ее могла только КПСС. Но она давно утратила власть, а все произошедшее назвали революцией, не так ли? Так о какой преемственности «доктрин» может идти речь? Напротив, поменялись и все доктрины, обрушился самый каркас хрущёвского доклада, целиком построенного на противопоставлении сияющего ничем не запятнанной чистотой образа Ленина и окружающей его столь же блистающей архангельской рати, то бишь «ленинской гвардии», и прокравшегося в эти небесные сферы демона, Сталина, наделенного в докладе даже комичным, при иных обстоятельствах, обликом исчадия ада с ярмарочного лубка.
Протекшие с тех пор годы давно уже разнесли в щепки всю эту схему, и вернуться к ней невозможно, даже осуществив глубокую инфантильную регрессию национального сознания. Ответом на подобный эксперимент скорее всего станет уже абсолютное равнодушие ко всему выходящему за пределы своей частной жизни. Но о каком развитии, да и о каком государственном строительстве, можно будет в таком случае говорить?! А потому все сказанное можно было бы принять за циничную и не слишком уместную шутку, если бы не продолжение, а оно, по Павловскому, таково: «Все-таки наше общество и страна остаются во многом еще советскими (впечатляет это „все-таки“ почти сразу же после дружественно объединяющего эпохи „и“. — К. М.). И роль сталинизма в советском наследии неустранима. В этом смысле советское наследие и антисталинское, и сталинское одновременно. Оно расколото, как было расколото советское общество по этому поводу после Хрущёва. Поэтому никак не удается удалить Сталина — до сих пор не проанализирован советский опыт. Чтобы идти дальше, нужна уважительная, но глубокая критика советского опыта. А этой критики нет».
«Никак не удается удалить Сталина» — это, конечно, звучит и после полувековой одержимой возни с его прахом может даже восприниматься как своего рода признание масштабов личности противника. Но неясно другое. Если, предположим, целью такого то ли анализа, то ли критики является, помимо «удаления Сталина», все-таки признание некоторых достоинств и достижений советской эпохи, то каким же образом можно отделить от них человека, на протяжении почти 30 лет обладавшего если не абсолютной, то, безусловно, огромной властью в стране и, стало быть, более всех причастного не только к ее падениям и преступлениям, но и к победам и свершениям?
Иными словами, как можно «устранить неустранимого» из советской эпохи, не сняв их единым блоком. То есть не обрушив вконец и саму эпоху. Думаю, это прекрасно понимают и архитекторы новой «десталинизации», а потому то, что лишь на первый взгляд может показаться очередным приступом мании преследования то ли тенью Сталина, то ли его тени, в действительности метит гораздо дальше и глубже. Реализация этих дальних целей, конечно, уже не по плечу ветеранам перестройки, что и показали их первые публицистические залпы, последовавшие тотчас же за выступлением президента Д. Медведева. Для создания фона, для начальных па «от печки» подобное еще приемлемо и, надо полагать, будет востребовано; но для выполнения фундаментальной работы — нет. Для нее требуется боец куда более тяжелого веса, который и выступает на авансцену.
Слово с амвона
Чрезвычайно усилившаяся и окрепшая за те же 20 лет, в течение которых вначале торжествовала, а затем расслаивалась и истаивала еще недавно столь влиятельная светская интеллигенция, сегодня Русская православная церковь обладает несравненно большими ресурсами влияния на общество. В том числе и на те слои населения, которые всегда оставались непроницаемыми для либералов-западников, слишком быстро срывавшихся в обличение России как таковой, будь она «белая» или «красная», царская или советская. А также — и в особенности — всех мыслимых и немыслимых пороков «рабской русской души». Кроме того, Церковь куда как более надежно, нежели любая светская группа, защищена от несогласий с ней, а уж тем более от сколько-нибудь острой полемики. Защищена своим многовековым авторитетом, достоинством сана, а также — и не в последнюю очередь — широко распространившимися в современной России уклончивостью и конформизмом, что позволяет РПЦ более свободно, чем когда-либо в ее истории, и все более непререкаемо высказываться даже по вопросам общенационального значения, отнюдь не находящимся в ее исключительной компетенции (по крайней мере, покуда не отменена 14-я статья Конституции, объявляющая РФ светским государством).
Словом, потенциал ее возможностей таков, что на сегодняшний день, пожалуй, только она одна могла бы справиться с задачей исцеления ран, нанесенных очередным разрывом в русской истории, вернуть народу чувство целостности его прошедшей сквозь время личности. Наконец, раскрыть духовные смыслы этого времени. Могла бы — но вопрос в том, стремится ли она к этому. Готова ли признать достоинство ушедшей эпохи, признать заключавшуюся в ней правду и связь этой правды с многовековыми чаяниями и устремлениями народа. И готова ли пройти еще дальше, признав сокровенную связь этой правды с некогда усвоенными народом христианскими идеалами. Как это уже сделала Католическая церковь, сумевшая, невзирая на ужас, кровь и грязь Французской революции, невзирая на ее яростный антиклерикализм, связать ее воедино с христианской Францией.
А сделал это Иоанн-Павел II, который в аэропорту Ле Бурже сказал, обращаясь к молодым французам: «Хорошо известно то значение, которое имеет в вашей культуре идея свободы, равенства и братства. В сущности, это христианские идеи. Я говорю это с полным сознанием того, что первые люди, сформулировавшие эти идеалы, не ссылались на Вечную Мудрость. Но они хотели действовать на благо человека».
Иоанн Павел II. 1988
С этих слов папы начинает свой рассказ о мученицах Компьеня итальянский священник и богослов, сам член Ордена босоногих кармелитов, Антонио Сикари — автор обширного, в нескольких томах, сочинения «Портреты святых». Трагическая и возвышенная их история хорошо известна в Европе, ею, в частности, навеяна знаменитая пьеса Ж. Бернаноса «Диалоги кармелиток». И вот, впервые за все протекшие с тех пор 200 лет, с высоты папского престола прозвучало, по сути дела, признание того, что даже эти страшные страницы истории не позволяют обвинить не только весь французский народ, но даже и вождей революции в богоотступничестве и предательстве Того, «…Кто торгашей когда-то гнал из храма / И вел людей к добру, бесстрашен и велик» (Ш. Бодлер).
Путь к этому признанию, однако, торился давно как внутри самой Церкви, так и в культуре: это в «Отверженных» Гюго епископ преклоняет колени перед смертным одром старого и давно отвергнутого обществом члена революционного Конвента и просит у него благословения. И не потому, что в этой последней беседе они сумели переубедить друг друга, а потому, что опознали друг друга, как два «небесных светила», чье движение подчиняется некоему общему закону, стоящему выше разделивших их земных границ.
Но разве не шла уже по пути поиска того же общего и русская культура? Не шла сама жизнь великой страны? Ведь это Андрей Платонов, в постперестроечной либеральной публицистике предстающий в основном как летописец ужасов сталинизма и вообще коммунизма (и, конечно же, тайный — по необходимости — антисоветчик), писал: «Народ называет свое мировоззрение правдой и смыслом жизни. Традиционное историческое русское правдоискательство соединилось в Октябрьской революции с большевизмом для реального осуществления народной правды на земле».
Яркие, хотя и обрисованные всего лишь несколькими штрихами, образы народных правдоискателей, жаждущих очищения и преображения мира, его устроения на каких-то иных, более чистых и приближенных к учению Христа основаниях, оставил в своих «Воспоминаниях» замечательный (к сожалению, ныне почти забытый) писатель Н. Н. Златовратский. Среди этих носителей особой «русской мечтательности» особенно трогателен образ маленькой крестьянки — горбуньи из очерка «Потанин вертоград», когда-то няни в семье Златовратских, а затем ушедшей на дорогу странствий. Однако каждый год она навещала детей, с которыми радостно-таинственно делилась своей мечтой о «вертограде»: «Как вертоград-то земной мы насадим, так все расцветем и душою воскреснем!.. И это дело-то общее будет, у всех общее… Все ведь, сообща, мы будем вертоград-то насаждать. Нам ведь только одного не нужно: неволи да мздоимства… Что Господь сказал? Приидите, сказал, в вертоград мой все труждающиеся, и я успокою вас. Вот, милые птенчики, что Господь сказал…»
«Приидите ко мне все труждающиеся и обремененные и Аз упокою вы» — именно эти, трогающие его помимо его собственной воли, евангельские слова читает Копенкин, один из самых известных платоновских героев и красный рыцарь Розы Люксембург, над входом в Чевенгурскую церковь, превращенную в ревком. И хотя он приказывает «перемазать ее по-советски», несмотря на возражение своего спутника: «А скажи, пожалуйста, чем тебе та фраза не мила — целиком против капитализма говорит?» — полного «перемазывания» сути не получилось, вернее, эта суть обнаружила себя как не поддающаяся разрушению основа народных исканий высшей общественной правды. И это чувствовали не только платоновские «душевные бедняки». Так, один из участников предреволюционных религиозно-философских чтений, ученый-химик С. Аскольдов размышлял в своем очерке «Религиозный смысл русской революции», написанном уже в 1918 году: «Социализм, понимаемый в смысле социальной справедливости, имеет полное право рассматриваться и с гуманистической, и даже с религиозной точки зрения имеющим на себе некоторое историческое благословение». И даже больше: без воплощения в жизнь некоторых замыслов социализма сама «эволюция человеческой природы была бы неполна и незаконченна». А вот дневниковая запись М. Пришвина, относящаяся к 1941 году: «…надо разрушительное безбожие революции сделать, не называя имени Бога, истинным делом Божьим. Революция мира стала делом Божьего суда. Революция борется со слепым страданием, которым церковные обманщики подменяют творческое страдание Христово…»
Писатель Андрей Платонов
И тут же, в связи с Великой Отечественной: «Сейчас идет война всего земного шара, потому что в беде, постигшей нас, весь мир виноват. В этом и есть историческая задача большевиков: вскрыть язвы всего мира и нужду в спасении сделать всеобщей». Ну, а в победном 1945-м Пришвин уже приходит к мысли о тождественности этого спасения и движения к социализму: «Социализм, в смысле соединения людей, — это, что ни говори, а есть мировая тема нашего времени. Соединение разрозненного человека в единое существо стало необходимостью, как будто человечество теперь подошло к потоку, через который для дальнейшего движенья необходимо перекинуть мост». И тут же, с вызовом даже, после выступления Рузвельта с упоминанием Бога: «Что ближе к Христу — американский Бог или русское безбожие?»
Такая эволюция особенно поразительна потому, что тот же Пришвин в дневниках 1918 года высказывал самые резкие суждения и о Ленине, и о «коммуне» вообще; гибель России считал уже почти неотвратимой и полагал, что даже и соловьи должны были бы постесняться петь при виде совершающихся ужасов. Правда, иногда его все же посещает мысль, что в будущем, возможно, и проявится некий великий смысл событий, слишком близким свидетелем которых он оказался, но реальность тотчас же прогоняет ее прочь. Но он же и тогда же сделал очень интересную, в свете грядущего, запись: «Вот моя оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть». Что ж, чудо произошло — в 1945 году сомневаться в этом было невозможно; и это была не просто мощная власть, но мощная страна, в только что закончившейся войне, подобной которой не знала история, представлявшая правое дело.
Напоминаю, все это из дневников, а потому от подобных суждений и мыслей не отмахнуться ссылками на то, что «это же время было какое, людям приходилось скрывать свои истинные мнения» и прочая, и прочая в том же роде, что мне не раз приходилось слышать и что меня всегда поражало глубоким неуважением не только к эпохе (это было уже дело привычное), но и к самим тем людям, чьи имена стремились сделать своего рода знаменем в ожесточенной борьбе с ней.
Между тем мысли о, может быть и скрытой от не слишком внимательного, а уж тем более недоброжелательного взгляда, но несомненной внутренней связи многих черт советской жизни с христианским наследием России высказывались ведь и людьми Церкви. И какими людьми! Наверное, даже многим из тех, кто совершенно далек от Церкви, знакомо имя архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), поскольку он был не только священнослужителем, но и великолепным врачом, труд которого по гнойной хирургии до сих пор считается классическим. Разделив со многими другими служителями Церкви тяготы своего времени, он побывал и в тюрьме, и в ссылке. Об этом теперь говорится с привычными для времени нашего акцентами: «закончилась семидесятилетняя апокалиптическая зима воинствующего безбожия»; «гонения, невиданные за всю историю христианства», и так далее. Но вполне ли это соответствует той оценке и времени, и исторической судьбы Церкви, которую дает сам архиепископ?
Автор книги, протодиакон Василий Марущак, приводит удивительный рассказ из «Справки уполномоченного (В. Гуськова. — К. М.) о беседе с архиепископом Лукой 11 января 1958 года», которого Гуськов навестил при посещении им Симферопольской епархии по приглашению самого архиепископа. И в беседе, сообщает он, «как бы между прочим Лука рассказал один эпизод из своей жизни в тюрьме. Содержание этого эпизода следующее: когда я был в тюрьме, сказал Лука, то однажды ночью крупный чекист вызвал меня на допрос и прямо поставил вопрос — „друг я ему или враг?“
Мой ответ ему был такой: «Я не консерватор, я далек от этого, но скажу Вам, что если бы я не был христианином, то я был бы коммунистом». И далее Лука, подумав, продолжая разговор на эту тему, сказал: «Вам ведь хорошо известно, что Советское правительство ведет антирелигиозную пропаганду, следовательно, я не могу быть целиком на Вашей стороне, а поскольку Вы являетесь гонителями христианства, я, совершенно понятно, не могу быть целиком вашим другом, хотя мы и можем сосуществовать». И на этом, как сообщал Лука, его разговор с чекистом был окончен, и к этому вопросу, по словам Луки, чекист никогда больше не возвращался».
Слова владыки «Я был бы коммунистом» означают очень многое. Ведь он, как человек сильного характера и несгибаемой твердости убеждений, что засвидетельствовано всеми знавшими его, а более всего, конечно, самой его биографией, в столь важном, основополагающем даже для него вопросе не мог покривить душой. А стало быть, признать, что он не только мог бы быть коммунистом, но именно коммунистом по убеждению, если бы такой выбор не был сопряжен для него с вероотступничеством. То есть он не считал коммунизм ни богопротивной ересью, ни тем более одной из разновидностей сатанизма, что не так уж редко можно слышать сегодня.
Не рисовал он и умилительных картинок полного благоденствия и повального благочестия дореволюционной России, порушенных невесть откуда взявшимися большевиками. Его взгляд на прошлое русской Церкви гораздо более честен и суров, хотя в суровости этой было, думается мне, куда больше подлинной озабоченности будущим Церкви, нежели в заведомо ложных сладостных сказаниях, заполоняющих ныне церковную печать и звучащих с церковного амвона. И во многих неприглядных чертах церковной жизни уже советского времени архиепископ различал симптомы хорошо узнаваемой им застарелой болезни.
Так, в 1944 году он сказал, затронув вопрос об одном из таких симптомов — требоисполнительстве: «Не смотрят ли на служение Богу как на средство пропитания, как на ремесло требоисправления? Народ очень чутко распознает таких. Тяжкие испытания и страдания перенесла Церковь наша за время Великой революции, и, конечно, не без вины. Давно, давно накоплялся гнев народный на священников.
И с отчаянием видим мы, что многих и революция ничему не научила. По-прежнему, и даже хуже, являют они грязное лицо наемников — не пастырей, по-прежнему из-за них уходят люди в секты на погибель себе».
Митрополит Евлогий. Париж. 1920-е годы
Само слово «отчаяние», столь неожиданное в устах святителя, говорит о том, сколь важной представлялась ему эта проблема и сколь недопустимым виделось любое лукавое замалчивание ее. И Войно-Ясенецкий был отнюдь не одинок в своем взгляде на дореволюционное состояние Церкви. Сходные суждения высказывал, уже будучи в эмиграции, митрополит Евлогий (Георгиевский). В своих воспоминаниях он не раз касается этой больной для него темы и пишет, в частности: «…у многих ее (Церкви. — К. М.) ревнителей несоответствие внешнего величия, могущества и красоты с ее внутренним состоянием стало возбуждать тревогу». И далее: «Чудный дар свободы наша Русская Церковь не сберегла и попала под влияние государства. Политика вошла в Церковь и значительно угасила горение ее духа… И Церковь, подчиненная государству, стала терять в народе авторитет… И когда грянула революция, революционный шквал глубоко потряс и Синодальную Русскую Церковь».
Можно привести еще множество подобных суждений, но я ограничусь одним, особенно дорогим мне — и по глубине заключенных в нем духовных прозрений, и по своей природе подлинного свидетельствования о Христе. Проведший почти все 20-е-30-е годы в заключении (в 1937 году след его теряется) епископ Герман (Ряшенцев), как и архиепископ Лука, принадлежит к числу тех людей, взгляд которых на окружавшую и, казалось, полностью отвергавшую их жизнь не могли замутить перенесенные ими страдания и которые судили о ней, имея в душе какое-то иное мерило, нежели те, кто, имея за спиной лишь вполне благополучную биографию, на старте которой они немало воспользовались социальными преимуществами советской системы, сегодня с увлечением рисует ее богопротивный облик.
Епископ Герман (Ряшенцев). 1937
Иначе судит о ней епископ Герман в письме из арзамасской ссылки к родным, т. е. вовсе и не обращаясь к широкой общественности и даже не помышляя об этом. А между тем перед нами пример настоящего учительства, мягкого и чистого. В строках письма — ни тени озлобленности, и, признаюсь, хотя я давно знаю их почти наизусть, мне всякий раз трудно читать их без чувства боли, граничащей с отчаянием. И, конечно, я не считаю себя вправе прикоснуться к ним, а потому привожу их целиком — и ввиду драгоценности самого свидетельства, и потому, что мысли арзамасского ссыльного сегодня вряд ли имеют много сторонников в самом клире, по крайней мере среди иерархов, а потому наверняка почти незнакомы широкой церковной общественности.
«Мне кажется, — пишет епископ 18 октября 1933 года, — происходит не одно только разрушение твердыни и того, что для многих святое святых, но происходит очищение этих святынь, их освящение через огонь жестоких испытаний и поверок, разрушение форм, подавляющих своей своеобразной, но часто во многом земной красотой действительность закованного в них смысла и содержания, образуются новые формы, облегчающие проникновение в них и заполнение именно таким духом и жизнью, какие отрицаются часто их творцами и часто во имя осознанной и преднамеренной борьбы с Ним принципиально отрицаются, чтобы как бы через голгофу уничтожения воскреснуть».
Если остановиться здесь, то может показаться, будто епископ говорит о том, что сегодня у нас в стране принято именовать церковным возрождением и даже «вторым крещением Руси». Однако нет ничего более несхожего. Потому что епископ Герман, высказав уже сходную с суждением митрополита Евлогия мысль о сложившемся в Церкви к началу революции контрасте между мощными внешними формами и ослабеванием самого духа христианской жизни внутри нее, переходит к главному. Именно в становящейся вокруг него советской жизни — жизни, в которой для него самого не нашлось места, — он из гибельной бездны, de profundis, слагает подлинный гимн всему, что в ней, пусть и бессознательно, не называя имени или даже отвергая его, следует за Христом. И, стало быть, богопричастно.
«Посмотрите, — пишет он далее, возможно, в последний раз наставляя своих близких, — как жизнь фактически стала аскетична, как самоотреченна, небывалое самоотречение становится не исключением, а правилом каждого человека и почти во всех самых разнородных по содержанию областях жизни идет к единству через коллективизм… Вы скажете, но все это не во имя Его, а против Него. Да, это верно. Сейчас все с Его печатью в скорби, в Гефсимании и на Голгофе. Это верно, но так же несомненно, что все усилия и творчество направлены на создание таких форм жизни, какая в своей принципиальной идейной части вся Им предуказана, без Него не может быть осуществлена и неминуемо приведет к Нему».
Это признание подлинного духовидца мне представляется удивительно сходным с тем видением, которое на Азовском море некогда явилось герою платоновского рассказа «Афродита» Назару Фомину: «…он был на берегу, и одинокое парусное рыбачье судно уходило вдаль по синему морю под сияющим светло-золотым небом. Судно все более удалялось, белый парус его своим кротким светом отражал солнце, но корабль долго еще был виден людям на берегу; потом он скрылся вовсе за волшебным горизонтом. Назар почувствовал тогда тоскующую радость, словно кто-то любящий позвал его за собою в сияющее пространство неба и воды, а он не мог еще пойти за ним вослед. И подобно тому кораблю, исчезающему в даль света, представилась ему в тот час Советская Россия, уходящая в даль мира и времени».
Платонов говорит: «простое видение». И в неузнаваемо изменившейся стране оно, как все, доступное простецам, но сокрытое от глаз слишком искушенных, не столь уж у многих сможет вызвать даже не отклик, а смутное воспоминание о тех чувствах и стремлениях, которыми жила и дышала страна, некогда приковывавшая к себе взоры всего мира. Еще немного — и она вообще забудет, что когда-то видела этот «корабль», а может быть, даже и плыла на нем, так и не ответив самой себе на вопрос, почему она не смогла пойти «вослед» за ним, а может быть, даже и покинула его, и куда он держал курс, и что за свет золотил его паруса.
Ясно одно: когда в 1991 году советская эпоха завершилась, а перед Церковью открылся путь нового и стремительного восхождения, именно от нее — более чем от кого-либо другого, — от «человеческой воли» возглавивших ее иерархов зависело, на какую часть своего собственного наследия она обопрется и как, следовательно, определит свое отношение к наследию советскому. Признает ли Россию советскую неотъемлемой и достойной уважения частью исторической России, о необходимости восстановления единства которой, еще пребывая в сане митрополита, говорил патриарх Кирилл над гробом усопшего год назад своего предшественника, или отторгнет, как скверну? Назовет ли богопричастной или объявит богоотверженной?
Пред нами, дорогие владыки, отцы, братья и сестры, особый образ — образ «Державный» Пресвятой Богородицы. С явлением этого образа были связаны трагические события в жизни нашего Отечества. Незаконным образом был свергнут законный царь — государь император Николай Александрович. Смута началась в нашем Отечестве, смятены были человеческие души.
300 лет династия управляла страной, страна стала одной из самых сильных, мощных во всем мире.
<...>
И вот как бывает: Господь тем, кто верит в Него, тем, кто призывает Его имя, нередко дает знаки, помогающие прозреть смысл происходящего, укрепиться в вере, избежать отчаяния.
Именно в тот день отречения государя императора Николая Александровича явилась эта икона, где Божия Матерь сидит на троне.
Икона называется «Державная».
Явилась она в храме Вознесения Господня в Коломенском.
И все, кто был сопричастен этому чуду, а потом и вся православная Россия осознали, что законный царь был свергнут, но трон не остался пустым — на этом троне воссела Пресвятая Богородица."
----
15 марта 2026 года, в Неделю 3-ю Великого поста, Крестопоклонную, праздник в честь иконы Божией Матери «Державная» (1917), Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл возглавил служение Божественной литургии в кафедральном соборном Храме Христа Спасителя г. Москвы. Перед началом богослужения из алтаря была вынесена и установлена на аналой в центре храма Державная икона Божией Матери. Предстоятель Русской Православной Церкви обратился к верующим со словом, посвященным чудотворному образу.
В годы советской власти эта икона хранилась в запаснике музея.
Рисунок показывает христианскую Богородицу, сидящую на троне, с сыном на коленях.
В руках Богородицы скипетр и шар- держава - символы царской власти
На голове Богородицы корона нарисована. При жизни Богородица не носила на голове никаких корон. И после смерти тоже. Наличие царской короны на голове Богородицы свидетельствует о том, что этот рисунок создан под влиянием западного христианства потому что на Западе придумали изображать корону на голове Богородицы.
Википедия, например, сообщает что в 2009 г. Папа Римский Бенедикт XVI благословил и освятил золотые короны для Гошевской иконы Богородицы. Эта икона почитается Греко-Католической и Римско-Католической церковью.
Гошевская икона Богородицы
15 марта 2026 года Патриарх Кирилл заявил, что мама Иисуса Христа села на царский трон Николая Второго, цитата: "законный царь был свергнут, но трон не остался пустым — на этом троне воссела Пресвятая Богородица". Конец цитаты
Вот так: взяла и села на царский трон.
В словаре написано что сидеть на престоле это значит царствовать. По логике Кирилла получается, что со 2 марта 1917 года всей территорией бывшей Российской империи правит Богородица - царствует.
Патриарх Кирилл серьёзно говорил.
ПРЕСТО́Л, -а, м.
1. Трон монарха (преимущественно как символ его власти). Взойти на престол (стать монархом). Возвести на престол (сделать монархом). Сидеть на престоле (царствовать). Свергнуть с престола (лишить монарха власти
14 марта 1991 года священник РПЦ МП протоиерей Дмитрий Смирнов говорил такие слова:
"Поэтому хотя дни эти были трагическими для России, мы празднуем явление в это страшное время замечательной чудотворной иконы Матери Божией. Через нее Господь показал нам, что власть над Россией никаким большевикам не принадлежит, что власть эта в руках Божиих и, если отрекается от нее добровольно Государь Император, власть эта переходит в руки Матери Божией. Матерь Божия является Царицей России, Она является вершительницей судеб наших с вами и судеб Церкви Российской. И как бы ни увеличивалось в этом мире зло, мы знаем: чем сильнее зло восстает на нас, тем больше и помощь Божия; чем труднее нам и чем больше скорби на нашем пути, тем больше будет утешение Божие, являемое нам."
Храм Святителя Митрофана Воронежского, 14 марта 1991 года, вечер, Всенощное бдение под празднование «Державной» иконы Божией Матери. Эта проповедь священника Дмитрия Смирнова опубликована в книге:. Проповеди / Протоиерей Димитрий Смирнов. - Москва : Сестричество во имя преподобномученицы великой княгини Елизаветы, 2001-. / Кн. 8. - 2009. - 320 с. https://azbyka.ru/otechnik/Dimitrij_Smirnov/propovedi-kniga-...
.. .. И таких Учителей Праведности в то, неспокойное время было множество..
Вот именно, и к христианству оно отношения не имеет! Но источник невежества - сам еретик-апостол Павел, на ком и построили "христианство".. _ "1 Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. 2 Посему противящийся власти противится Божию установлению. .." (Послание к Римлянам 13 глава)
Если власти будут призывать к мерзостям, то противление им против Бога? ??
И тут добавлю: "христианство" и вводили "святые цари" именно изза этого. Что народ их теперь должен обожествлять. Без этого про Иисуса мы бы сейчас и не знали ничего,- так вот Господь всех обманул.- рассчитывая, что реально вменяемые легко это увидят и отделят мух от котлет.
