Теперь все происходит метафорически, но от этого не менее стремительно. Островная империя, некогда правившая морями, в этом смысле превратилась в идеальный, работающий на каких-то бешеных, недоступных человеческому пониманию оборотах инкубатор. Премьеры там сменяются с такой скоростью, что портретисты на Даунинг-стрит давно перешли на акварель — она быстрее сохнет. Был один, сменился какой-то дамой, та не успела даже толком расставить чашки в буфете, как появился новый, с серьезным лицом и решимостью в глазах.

Но никто из них уже не держится за кресло. Зачем держаться, если у тебя под дорогим твидовым пиджаком уже нестерпимо чешется хитин?

Процесс всегда одинаков, это классика, отточенная до блеска. Человек приходит к власти, становится за трибуну, начинает с умным видом перекладывать бумажки и творить абсолютную, кристально чистую, дистиллированную хуйню. Настолько масштабную, что экономика начинает издавать звуки сдувающегося воздушного шарика. И вот тут наступает кульминация. Политик выходит к микрофону, поправляет воротничок, и публика вдруг замечает, что его глаза приобрели странную фасеточную структуру, а голос приобрел характерное жужжание.

— Я, — говорит он, и из-под фалд его пиджака с сухим треском вырываются прозрачные слюдяные крылья. — Я мухожук.

И упархивает в форточку.

Иногда процесс инициируется снаружи. Окружающие вдруг принюхиваются, приглядываются к премьеру, который только что обрушил фунт стерлингов, и кричат: «Эй, да вы только посмотрите на его жвалы! Он ведь мухожук!». Политик удивленно ощупывает свое лицо, натыкается на мохнатые усики, радостно кивает: «А ведь и правда, мухожук!», отталкивается всеми шестью лапками от трибуны и с гудением растворяется в лондонском тумане.

И самое поразительное — публика к этому привыкла. Никто не бежит за мухобойкой, никто не сворачивает газету в тугую трубку. Толпа лишь философски пожимает плечами. Ну мухожук и мухожук. Что ты с него возьмешь? Если мы его сейчас тапком прихлопнем, кому легче станет? Только ковер испортим. Давайте лучше выберем нового, вдруг этот окажется теплокровным?

Но теплокровных больше не делают. Потому что быть мухожуком — это, судя по всему, высшая форма политического наслаждения.

Никто из них не улетает в небытие. Для них где-то там, за горизонтом налоговых деклараций, выстроен гигантский, эксклюзивный вип-террариум. Там всегда плюс двадцать восемь, там лежат теплые камни из золотого запаса, там можно сутками потирать задние лапки, греться под искусственным солнцем и пить нектар из офшорных счетов. Они не выглядят расстроенными отставкой. Наоборот! Они светятся счастьем. Отставка для них — это сбрасывание тесного человеческого кокона.

Некоторые, особо амбициозные особи, поняв правила игры, начинают спидран по карьерной лестнице. Они пытаются проскочить стадию куколки как можно быстрее. Они принимают законы один безумнее другого, лишь бы ускорить метаморфозу, лишь бы поскорее услышать заветное жужжание за спиной и отправиться в террариум, где старые, заслуженные мухожуки уже делятся историями о том, кто какую страну красивее обглодал. Они даже соревнуются, кто оставит после себя самую запутанную сеть и самые прожорливые личинки кризиса в бюджетных ведомостях. И никто не полезет с фонариком под плинтус искать эти личинки. Все заняты выборами нового кандидата.

Что ждет их дальше? Есть ли следующая стадия эволюции? Высший космический Скорпион или Межгалактическая Тля? Хрен его знает. Человеческому разуму туда не дотянуться.

По правде говоря, если долго смотреть в бездну времени, понимаешь: все мы однажды станем мухожуками. Когда придет срок, каждый из нас расправит невидимые крылья, скажет «я устал, я ухожу» и растворится в великом ничто, оставив после себя лишь легкий запах нафталина и парочку неоплаченных счетов за электричество.

Но пытаться ускорить этот процесс? Рвать на себе кожу, торопливо отращивать жвалы и лезть на стену, чтобы поскорее стать насекомым при жизни? Пожалуй, не стоит. Ведь пока ты человек, у тебя есть одно неоспоримое преимущество: ты все еще можешь открыть окно не для того, чтобы улететь, а для того, чтобы впустить свежий воздух. Ну, или чтобы выкинуть туда кого-нибудь по старинке. Исключительно метафорически, разумеется.