Выражением «по часовой стрелке» описывается едва ли не половина окружающих нас вращений: так закручиваются болты, поворачиваются ручки, читаются схемы и размешивается сахар в чашке. При этом само направление выбрано, по большому счёту, случайно, и никакого физического закона за ним не стоит. За ним стоит география вместе с тем досадным обстоятельством, что часы придумали не в том полушарии, где могли бы придумать.
До появления механических часов человечество несколько тысяч лет пользовалось солнечными, устройство которых предельно простое: воткнутый в землю стержень, он же гномон, и разметка вокруг него, по которой ползёт тень. Список мест, где эти часы придумывали и совершенствовали, выглядит внушительно — Египет, Месопотамия, Греция, Китай, а затем средневековая Европа, — но объединяет его одно обстоятельство. Все эти цивилизации находились в Северном полушарии.
А в Северном полушарии Солнце проходит по южной части неба, двигаясь с востока через юг на запад, и тень от гномона при этом описывает круг в том направлении, которое мы сегодня называем движением по часовой стрелке. Назвать его так стало возможно значительно позже, потому что сначала появились солнечные часы, и стрелкой у них служила тень. Механическое устройство просто унаследовало эту логику, ничего в ней не изменив.
Когда в европейских городах появились первые башенные часы, их создатели не изобретали новую систему отсчёта, а копировали то, к чему все давно привыкли. Циферблат воспроизводил разметку солнечных часов, стрелка занимала место тени, а направление движения оставалось прежним просто потому, что иначе горожане перестали бы понимать показания. Ранние механические часы, к слову, регулярно сверяли с ближайшими солнечными, которые долгое время считались более надёжными и точными.
Вся соль ситуации становится очевидной, если перебраться южнее экватора, где Солнце проходит по северной части неба и тень от гномона движется в противоположную сторону. Солнечные часы там устроены зеркально, работают ничуть не хуже европейских, и никакой ошибки в этом нет. Если бы механические часы изобрели в Австралии, Перу или на юге Африки, выражение «по часовой стрелке» сегодня означало бы прямо противоположное направление со всеми вытекающими последствиями для резьбы болтов, чертежей и приборных панелей.
Самое убедительное доказательство здесь дают существующие исключения, которые можно увидеть своими глазами. Во флорентийском соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, прямо над главным входом с внутренней стороны, находится огромный циферблат, расписанный Паоло Уччелло в 1443 году: одна стрелка, двадцать четыре деления римскими цифрами и ход против часовой стрелки. Это не поломка, не ошибка реставраторов и не художественная вольность живописца.
Часы показывают так называемый итальянский час, при котором сутки отсчитываются не от полуночи, а от заката, поэтому двадцать четвёртый час приходится на момент захода солнца, и стрелка приходит в эту точку каждый вечер. Из-за сезонного смещения закатов механизм приходится подстраивать в течение года, что кажется страшным неудобством ровно до того момента, пока не станет понятно назначение системы. Горожанину пятнадцатого века было важно знать не абстрактное текущее время, а количество светового времени, остающегося до темноты, и часы отвечали именно на этот вопрос. Механизм после реставрации работает до сих пор, причём завод у него остался ручным.
История посвежее произошла в Боливии, где в 2014 году часы на здании парламента в Ла-Пасе развернули против привычного хода. Официальное объяснение звучало вполне логично: страна находится в Южном полушарии, и часы теперь идут так, как движется тень на местной земле, а не так, как заведено в Европе. Жест был откровенно политическим, но с точки зрения астрономии придраться в нём решительно не к чему.
Раз уж речь зашла об устройстве циферблата, стоит ответить и на смежный вопрос, который обычно задают следом: почему делений именно двенадцать. Число досталось нам от египетского счёта, где светлое время суток делили на двенадцать частей и тёмное тоже на двенадцать, откуда взялись и двадцать четыре часа, и привычная разметка. Выбор в пользу двенадцати вместо десяти объясняется удобством деления: двенадцать нацело делится на два, три, четыре и шесть, что в эпоху без калькуляторов давало огромное преимущество, а по той же самой причине в часе оказалось шестьдесят минут.
Попытка перейти на десятичное время в истории всё-таки была, и предприняли её во Франции после революции вместе с внедрением метрической системы: сутки предлагалось разделить на десять часов, а час на сто минут. Эксперимент провалился полностью и довольно быстро, хотя метры и килограммы человечество в итоге приняло без особого сопротивления. Судя по всему, менять единицы измерения расстояния людям оказалось несопоставимо легче, чем переучиваться считать время.
Из всех сюжетов, что попадали в «Часовой Атлас», этот остаётся лучшим примером того, как случайное решение превращается в незыблемую норму: направление, которым описывается половина окружающих нас вращений, представляет собой застывшую тень от палки, воткнутой в землю где-то к северу от экватора несколько тысяч лет назад. Часы с обратным ходом иногда выпускают как сувенир, и обращаться с ними оказывается неожиданно тяжело, хотя логически они ничем не хуже обычных. Привычка в этом вопросе давно победила физику, и никакого закона природы за нашей стороной вращения не стоит.
