Серия «И это всё о нём»

Но Баюну все было мало:

— Виваче! — орал он и доорался.

— Правильно, бабка. Фигачь их! — поддержал его неожиданно добродушный басок. Это подал голос один из обходивших Лукоморье дозором богатырей.

Яга, словно только и ждала этой команды, замерла, занесла тощую руку с балалайкой и со всей силы шарахнула по зеленому дубу. Дерево содрогнулось, и продолжавшие скандировать сущеглупые русалки дождем посыпались вниз.

Кот, сумевший увернуться и от балалайки, и от падающих русалок, и от потока сшибленных ударом желудей, устало вздохнул, подошел к старухе, потрепал ее по костлявом плечу и примирительно сказал:

— Почти неплохо. В следующий раз будет перфетто.

Яга обтерла руки о потрепанную юбку и сплюнула сквозь зубы. И всем как-то сразу стало понятно, что следующего раза не будет.

Яга положила себе примерно наказать охальника, отряхнулась от сосновой шелухи, и пошла себе дальше. Прямо перед ней на чудесной полянке стояла роскошная яблоня, увешанная некрупными, но красными и сочными плодами (уж в яблоках-то Яга разбиралась). И только бабка собралась полакомиться ранеткой, как дерево напружинилось, развернулось и обдало плечи и живот старой колдуньи ливнем крепких, видимо еще все-таки недозрелых фруктов.

Яга вскрикнула, развернулась и принялась улепетывать, слыша, как ветер шелестит в листьях: «Все на борьбу со злом!». В спину и пониже спины при этом ей несколько раз прилетело весьма чувствительно.

Старуха увидела на опушке леса заячью избушку, и решила передохнуть маленько. Зашла, огляделась, принюхалась — пахло печеным (заяц был хозяин, хоть куда).  «Поглядеть нешто, что там в устье», — подумала страдалица, у которой весьма чувствительно ныло тело, в голове слышался перезвон, а перед глазами мелькали искры. Вероятно, от этого она и проглядела, как отодвинулась сама собой чугунная заслонка и в бедра и ноги яги бессовестная печка выдала залп. «Картовь!» — подумала, падая на колени Яга и на карачках поползла прочь. «Все на борьбу со злом!» — гудела ей вслед печная труба.

И вот ободранная, избитая, еле живая баба-Яга стоит перед Баюном и жалится на жизнь.

— Тут нужен осмотр! — деловито заявляет кот.

— Какой?

— Произведенный специально назначенной комиссией. — Кот ныряет в ветви зеленого дуба и появляется в то же мгновение, уже обряженный в пенсне и белую шапочку с красным крестом. — Разоблачайся, бабка! Скидавай все вплоть до исподнего!

Яга стыдливо опускает глаза и шепчет:

— Стесняюся я...

Баюн недоуменно пожимает плечами:

— Чего?

— Все ж таки ты мужеского полу, — краснеет старуха.

— Я — кот. Мне можно. — убедительно говорит Баюн, и Яга верит. Некоторое время специально назначенная комиссия осматривает тощее тело и подсчитывает синяки, занося результаты в особый свиток. Бабка пытается подглядеть, но кот споро сворачивает написанное и говорит:

— Ожидайте своевременного справедливого решения.

И старуха, позабыв свою обычную сметливость и прозорливость (вероятно, под воздействием нравственного потрясения и побоев в целом) уходит, даже не осмотревшись, как следует. А зря! Ведь буквально в пяти шагах от нее, на теневой стороне зеленого дуба пришпилена еловой иголкой листовка.

«Старинная народная национальная забава »Борьба со злом«» — написано на ней.

«Двенадцать золотых поразившему цель большее количество раз с использованием метательно-швырятельной техники» — написано на ней.

«Результаты определит специально назначенная комиссия путем подсчета оригинальных отпечатков» — написано на ней.

«Цель — баба-Яга» — написано на ней.

Муж мой, когда я ему рассказала эту правдивую историю, заметил, что я совсем не жалею наивную бабку. А я-то тут причем?

— Дошло до меня, о повелитель, что в далекой восточной стране, где люди не чтут Магомета и не поклоняются Аллаху, где мужчины носят косы, а ноги женщин так малы, что напоминают скорее козье копытце, чем ступню человека, где на деревьях вызревают диковинные оранжевые плоды, сочную мякоть которых скрывает грубая толстая кожа, жил бедный сапожник по имени Касым. Все дни он  проводил, тачая сапоги и туфли, а по ночам занимался изучением книг великих мудрецов, которых было немало в далекой восточной стране.

Не было у Касыма ни жены, ни детей по его бедности, не было ни родни, ни друзей, ибо все они сгинули в недавней великой смуте,  а был один только попугай с подрезанными крыльями, с которым сапожник и делился книжной мудростью.

А попугай, как птица неразумная, но памятливая, заучил лишь несколько фраз из всей этой мудрости и отвечал ими на слова  Касыма когда невпопад, а когда и так метко, что поневоле задумаешься, так ли он был неразумен.

Например, бедняк начнет рассказывать истории о великих героях древности и о их подвигах, а попугай склонит голову набок и скажет:

— Кто это, храбрый, как барс, и могучий, как тигр?

Поведет Касым речь о красавицах, некогда ниспровергавших царства и покорявших сердца, у птицы и на это есть слово:

— Не верь красоте, она, как лунное серебро, — ею не расплатишься.

Станет толковать сапожник о великих истинах, и тут у попугая есть ответ.

— Кот Баюн замолчал и прижмурил глаза.

— И какой же ответ? — улыбаясь, спросил Кощей.Он, кажется, уже предчувствовал новую выходку своего любимца.

—  Вечер спускается на землю, и лучи закатного солнца позлатили верхушку минарета. На сем, повелитель, я должен прекратить дозволенные  речи, ибо ночь — не время рассуждать о высоких истинах, а истинами низкими я не осмеливаюсь утомлять твой слух.

— Мерзавец! — с удовольствием констатировал повелитель тридесятого. Кот подскочил и бросился в темный угол горницы, где некоторое время повозился, после чего вернулся, неся в пасти полудохлого енота.

— Яга подослала. — Заметил бессмертный старик. — Эй, полосатый, может, ты знаешь, в чем истина?

Енот посчитал наиболее безопасным притвориться мертвым.

— Вышвырни его за ворота. — Велел Кощей, но кот возмущенно замотал головой и прошипел из-под тельца енота что-то вроде:

— Уш-ш-ш-ин!

— Ну не будешь же ты, в самом деле, этим мусорщиком питаться? Да и яга расстроится. Я тебя лучше копченой стерлядкой угощу.

И глядя вслед довольному Баюну, потащившему повеселевшего, но продолжавшего притворяться дохлым енота вон, задумчиво добавил:

Я видел тьму и видел свет,

Ни в том, ни в этом правды нет.

— Водяной, что ли,  припожаловал?

— И-и-и...Если б водяной! То дело привычное.

— Китайский дракон — повелитель рек?

— Китайские драконы, — высокомерно поглядела на меня бабка, — по гостям не шастают. Оне дома сидят, в маджонг играют.

— А что ж тогда?

— Царь соседний дочь прислал. Несмеяну.

Я посмотрела — не шутит ли карга, но Яга не шутила.

— Она ревёт — и буря, стало быть, ревёт. Из неё вода потоком — и у нас, стало быть, потоки. У ей море слёз — и у нас наводнение скоро будет.

— Но ведь лечат?

— Лечут-с. Не знай только, вылечут ли...

— А ты что не помогаешь?

— Не зовут-с. А ежели б что, я б подсказала. Горечавкой тут надо действовать. Али почечуй травой. Но от почечуй-травы может открыться понос.

Взывавший в буре и молниям кот насторожил уши, повернулся к нам и погрозил длиннющим острющим ногтем:

— Еще навозу нам тут не хватало! — прошипел он с грозным выражением яростной морды.

— Так ить иногда пользительно, — попыталась оправдаться бабка, но, увидев оскаленную пасть Баюна, примирительно закивала головой,.— Ну, не нать, так не нать. Сами-с лечут-с, небось, сами-с вылечут-с.

Дождь, впрочем, не унимался, и я поспешила к себе домой, в уютную малогабаритную квартиру, где было сухо, тепло и пахло не мокрыми русалочьими хвостами, а свежевзрезанным арбузом.

А было дело так. На золотой песок Лукоморья иногда попадают странные вещи. Вот и в этот раз на него вынесло вечерним прибоем пластиковый розовый чемодан, тщательно завернутый в целлофан во избежание воровства со стороны работников аэропорта. Баюн тут же разметал в стороны ошметки этого целлофана своими необыкновенно длинными и острыми когтями (ошметки, разлетаясь в стороны, немедленно превращались в нечто органически дружелюбное и неопасное для экологии тридесятого), этими же острыми когтями вскрыл два миниатюрных кодовых замочка и откинул крышку. Внутри было множество странных серебряных и золотых, украшенных стразами и пайетками изделий.

Кот задумался, не понимая, что это и как это приспособить к сказочной реальности. Но русалки, едва завидев манящий блеск, тут же все поняли. Они ринулись к чемодану, оставляя кривые следы своими быстрыми сильными хвостами и вцепились в сверкающие штучки, которых, к счастью, было достаточно, чтобы из-за дефицита не вышло ссоры и кровопролития.

И так случилось, что как раз в это время к Лукоморью приблизился Кощей, который считал вечерние прогулки на свежем морском воздухе необыкновенно полезными для цвета лица.

И что он увидел? На ветвях дуба сидели чрезвычайно довольные собой морские девы и у каждой на голове, стягивая пышные волосы, сияло нечто.

— Девицы! — строгим голосом спросил властелин тридесятого. — Вы зачем трусы на головы надели?

Русалки, хотя ног и, соответственно, промежности не имели, что такое «трусы» знали хорошо. Заалев от возмущения они воскликнули хором:

— Это не трусы! Это эгретки!

— Девицы! — по-прежнему спокойным голосом произнес бессмертный старик, — Может все-таки снимите с волос эти, хмм... эгретки?

— Ни за что! Ишь чего захотел! Не отдам! Моя прелесть! — раздались возмущенные крики русалок.

Кощей возражать не стал.

P.S. Разглядев свою добычу на следующее утро при свете солнца, русалки побледнели, закашлялись и более их никто в этих эгретках не видел.

Ни отцом, ни дядей, насколько мне известно, Кощей никому не был. Не был он, собственно говоря, и дедом, поскольку, хотя его и окружала ватага внучат, ни одна из его воспитанниц, Василис, не была им официально удочерена. Впрочем, перемазанные шоколадом и взбитыми сливками малыши, которым старый маг позволял почти все, когда они гостили в его, обычно пустынных, палатах, голосили на все лады: «Дедушко!» и тащили его в разные стороны точь-в-точь, как выводок шустрых лисят треплет поредевший хвост своей многострадальной матери.

И вот как-то один из давних недругов Кощея, назовем его, вон, хоть, Агафодором, задумал нанести неожиданный удар, наведя с помощью целого ковена ведьм на многочисленных отпрысков многочисленных Василис одновременно понос, золотуху и вшей. Вшей было особенно много, поскольку шевелюры у кощеевых внуков и внучат были пышные, обильные и кудрявые.

Василисы тут же забили тревогу. Поили детей смесью патоки и серы, отваром дубовой коры и настоем ольховых шишек. Втирали им в кожу вонючие мази, в основу которых (по совету бабы-яги) полагалось класть жир гремучей змеи и почечное сало скунса, что придавало этим мазям какой-то проамериканский дух (чем, собственно, и объяснялась их вонючесть). Волосы сперва мыли керосином, а, отчаявшись, решили вообще обрить. Дети ревели, Василисы рыдали, многочисленные мамки-няньки голосили, Иваны-царевичи, Бовы-королевичи и прочие зятья Кощея, умотали кто на многодневную охоту, кто в боевой поход, а кто и вообще – куда глаза глядят.

Стон достиг, наконец и ушей Кощея. Нет, прямо ему никто пожаловаться не решился, но обиняками, намеками, через третьи уста… Короче говоря, проболталась баба-Яга, забоявшись, что, когда дело всплывет (а оно непременно всплывет – смекнула тридесятсткая оппозиция), ей не поздоровится.

Кощей крякнул. Кощей выразился по-русски. Кощей соорудил портал и обошёл дома и дворцы всех своих воспитанниц. В каждом доме он делал одно и то же – добавлял в ведро ключевой воды капельку тягучей жидкости из хрустального флакона, выливал по ковшику на голову болезной детворе, и вручал каждому по леденцу на палочке. После этого принимал из рук очередной Василисы серебряную чарку, выпивал, и, не закусывая (хотя закуски было, хоть отбавляй) скрывался в портале.

Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Часов четырнадцать ушло у бессмертного мага на все эти манипуляции. В свою резиденцию он вернулся совершенно измотанный и опустошенный. Все внуки и внучки к тому времени были уже здоровы и спали крепким сном тех, у кого еще нет никаких долгов. У Кощея же долги были. Что он уж там делал, я не знаю. Но про Агафодора с тех пор никто не слышал. Владения его неожиданно оказались под рукой какого-то другого царька, дети, если и были, предпочитали молчать и не высовываться с претензиями, и осталось в веках от супостата только имя.

Хотя, как осталось?

Кот Баюн, рассказавший мне эту историю, всякий раз, называя это имя, странно подергивал глазом, словно быстро-быстро подмигивал. И, уже уходя, он заговорщицким тоном сообщил, что волшебное лекарство было не в хрустальном флаконе. Просто-напросто Кощей незаметно плевал в каждое ведро и тем самым делился с внучатами своей бессмертной микробиотой.

Но верить коту или нет – решайте сами. Я так думаю, что он все сочинил, чтобы щегольнуть передо мной очередным вновь выученным премудрым словом.