К Москве приближалась победоносная французская армия, выиграв тяжелейшее сражение при Бородино.
В Москве беспокойно и тревожно. Генерал-губернатор грозился всех иностранцев, всех этих масонов, наверняка шпионов Наполеона, вывести на чистую воду и отправить в Сибирь. Грозился отправить четыреста иностранцев, но для ареста составил списки только на сорок человек. И, главное, абсолютно непонятно, чем руководствовался граф Ростопчин, составляя эти списки? Своей искренней нелюбовью к французам?
Анри Домера ввели в зал особняка, следом прошмыгнул пёс, залаял, завилял хвостом, попытался лизнуть лицо, тем самым выражая бурную радость от встречи с хозяином.
— А, это ты, Шьенрюсс? А я думал: «На кого ругается кучер?»
Он потрепал пса по загривку. Эту собаку главному режиссёру Московского театра подарили благодарные поклонники два года назад. И он назвал её, не мудрствуя, Русской Собакой (Сhien russe).
Анри Домер огляделся. К нему подходили, здоровались. У окна сидел пожилой человек, почти старик, восточной наружности. Главный режиссёр знал его.
— Месье Хершони, — сказал Домер, — а вы что здесь делаете? Вы иудей и ни к какой армии принадлежать не можете, ни к французской, ни к русской, так?
— А я знаю, месье Домер? Один Творец видит, что в голове у этих русских!
— Русские — невежественные люди, месье Домер, скорее всего, они судили по фамилии и приняли его за итальянца.
Это сказал упитанный господин, подошедший к режиссёру.
— Вы, думаете, герр Беккер? А за кого вас приняли? У вас магазин, торгуете модным товаром, и вообще, вы немец.
— В армии Бонапарта есть и мои соплеменники.
— Но евреев в армии Наполеона нет.
— Кто знает? У Наполеона всякого сброда набрано. Не думаю, что они выясняли, когда набирали армию, где немец, а где еврей. В русской армии их точно нет, а во французской — всё возможно.
— И как вы думаете, что с нами сделают?
Беккер пожал плечами. К ним подошёл Ломираль, главный балетмейстер Московского театра, он слышал последний вопрос своего режиссёра.
— Сложно сказать, Анри. Вчера учителя, месье Этьена, и мелкого торговца, месье Эро, посадили в кибитку и отправили в Сибирь.
Домер посмотрел на свою сибирскую лайку, в Сибирь ему не хотелось.
— Вот так просто взяли и отправили, Луи?
— Да, Анри, вот так просто взяли и отправили.
— Всё это очень печально и сильно настораживает. А жена моя не знает, где я и что со мной. Она, наверное, с ума сходит от беспокойства.
Домер долго бродил по залу, что-то обдумывая, наконец, достал из кармана бумагу и карандаш, он решил написать письмо жене, попытаться успокоить её, а заодно и себя.
Но письмо полицейский офицер передавать отказался.
— Не велено, — на чистом французском языке сказал он.
Тогда Домер, вынул из кармана носовой платок, сделал из него узелок, вложил туда письмо, а сам узелок привязал к ошейнику собаки.
— Ну, выручай, дружок, ты хорошая собака и найдёшь дорогу домой.
Домер подвёл пса к двери и сказал полицейскому:
— Пёс хочет домой, надеюсь, что ему можно.
— Разумеется, месье, — сказал офицер и открыл дверь.
Домер подтолкнул собаку к выходу.
— Домой, Шьенрюсс, домой.
Пёс вышел на улицу и с сомнением посмотрел на хозяина.
— Домой, домой, — скомандовал Домер.
И пёс помчался назад, к дому Домера, к его жене и сыну.
Весть о том, где находились несчастные арестованные, быстро распространилась по Москве, и к особняку потянулись жёны и другие родственники, принося им еду, матрасы и прочие необходимые вещи.
— Это всё благодаря вашей собаке, месье Домер, о нас узнали. И как вы догадались взять её с собой?
На второй день, утром, арестантам объявили, что они будут сегодня незамедлительно высланы из Москвы, причём высланы по воде.
Вечером заместитель московского полицмейстера объявил им приказ о посадке на судно.
— Господа, мой долг принуждает меня исполнить тягостную миссию, — хмуро сказал он, — но я исполню ее со всем уважением к вашему положению. Я должен вас предупредить, в ваших же интересах, что офицер, отряженный сопровождать вас, получил самые строгие приказания. Так что не усугубляйте вашу участь, подавая повод обходиться с вами с самой большой суровостью.
Арестантов повели к реке. Повели сквозь толпу москвичей, которые выражали ярость и гнев по отношению к арестованным иноземцам.
— Что вы тут забыли, мусью? — кричали они. — В своей земле жрать нечего, к нам припёрлись, басурмане, и армию за собой притащили!
Парни и молодые мужики вызывали французов на драку.
— Их можно понять, — сказал Домер, — Бонапарт в нескольких верстах от Москвы. Кому хочется покидать своё жильё? Взять хотя бы нас. А придётся.
— Граф Ростопчин никак не мог добиться от дворян изъясняться на русском языке. Но пришёл наш великий император, и все русские дворяне сразу же перешли на родной язык, потому что московская чернь изобьёт любого, кто заговорит на чужом языке.
— Для вас, месье Ламираль, может быть, император и великий, а для кого-то это чудовище, порождение кровавой Французской революции.
— Увы, месье Массон, мы прибыли в Россию по разным причинам. Вас, наверное, отправили в ссылку из-за фамилии. Ростопчин грозился избавить Россию от масонов. Почему вы, месье Массон, не любите Бонапарта?
— Монархическая контрреволюция! Понятно. Но Бонапарт её не подавлял.
— Но поднялся на революционной волне.
На реке Москве арестованных французов ожидала баржа. Полицейский офицер начал выкрикивать имена по бумажке, и названый переходил на баржу. Со стороны москвичей усилился шум от невнятных угроз и оскорблений. Заместитель московского полицмейстера демонстративно протянул руку Домеру и книготорговцу Аллару.
— Когда всё это закончится, господа, я обязательно посещу вашу лавку, месье Аллар, и приду на ваш спектакль, месье Домер.
На борту баржи оказались тридцать один француз, три швейцарца, пять немцев и один еврей. И ещё четыре женщины с детьми, которые решили добровольно отправиться в ссылку со своими мужьями.
Заместитель полицмейстера зачитал письмо от генерал-губернатора Москвы графа Ростопчина:
«Французы, ваш император сказал в своей прокламации, оглашенной в Париже: "Французы, вы много раз говорили мне, как сильно меня любите", и вы, дабы убедить своего государя в правдивости этих слов, непрестанно служили ему в нашем суровом климате, где холода соперничают с бедностью. Спокойствие города и ваше спасение настоятельно требуют вашего удаления. Русский народ, обычно такой великий и щедрый, готов перейти к крайностям. Дабы избавить его от пятна и не замарать его историю резнёй — слабым подобием вашего внутреннего сатанинского бешенства, я высылаю вас. Вы будете жить на берегах Волги, среди народа мирного и верного своим клятвам, который слишком сильно презирает вас, чтобы причинить вам зло. Вы на некоторое время оставите Европу и отправитесь в Азию. Перестаньте быть негодяями и станьте хорошими людьми. Превратитесь в добрых российских граждан из французских; будьте спокойны и покорны или же бойтесь сурового наказания; входите на барку, возвращайтесь и постарайтесь, чтобы она не превратилась в лодку Харона. Прощайте и счастливого пути».
— Харона? Он сказал: Харона? Перевозчика мёртвых? — забеспокоился Ламираль. — Нас что, намерены отвести подальше и утопить?
— У вас очень живое воображение, месье Ламираль, — сказал Беккер, — если бы хотели утопить, то утопили бы, а не устраивали бы этот спектакль.
— В вас говорит немецкая прагматичность, месье Беккер, но русские по темпераменту ближе к французам.
Баржа отчалила от берега и в глубоких сумерках пошла вниз по течению Москвы-реки. Вскоре первая русская столица растворилась во мраке ночи. Для более чем сорока невинных жертв франко-русской войны началось долгое путешествие, о продолжительности которого они не знали.
Шьенрюсс бежал по левому берегу Москвы-реки за баржей, которая увозила куда-то его хозяина. Ещё там, на пристани, пёс уловил запах хозяина, понял, что ему плохо, и помчался на выручку, оставив плачущую хозяйку и её маленького сына.
По городу бежать было тяжело, но, проскочив Камер-Коллежский вал, стало проще — пошли поля. Пёс останавливался, ловил носом запах хозяина и летел дальше. Благо, что баржа двигалась медленно, и у Шьенрюсса появлялась возможность передохнуть и наловить в полях мышей, чтобы перекусить.
И где-то за Бронницами, когда баржа подошла ближе всего к берегу,
Шьенрюсс рискнул и бросился в воду. Охрана заметила плывущую к судну собаку.
— Смотри, Егор, собака плывёт!
— К нам плывёт, — сказал Егор.
— Наверное, это французская собака кого-то из арестантов.
— Сама она на баржу не заберётся, помочь надо. Божья тварь.
— Да и французы наши — люди горемычные, а с собакой всё веселей.
Вскоре в трюм, где содержались французы, на Домера прыгнуло мокрое, пушистое и визжащее от счастья существо.
— Шьенрюсс, — обрадовался Домер, — как ты здесь оказался?
Пёс пришёлся кстати: весёлый, шаловливый и жизнерадостный, он внёс разнообразие в тоскливую обречённость безнадёжного плавания.
В Коломне пришли известия, что в Москву вошли войска Наполеона. Лица у русских злые, ругаются крепко вообще и на французов с их императором, в частности.
В Рязани узнали, что Москва не только захвачена, но ещё и сгорела. У русских лица стали решительными и отрешённо-суровыми. Ссыльным французам разрешили сходить на берег. Они видели огромное количество русских, идущих на запад отбивать у неприятеля Москву, защищать Россию.
— Боюсь, что Бонапарту придётся туго, — задумчиво сказал Домер.
— Даже не сомневайтесь, месье, — мрачно произнёс Массон.
— Господи, что сейчас творится с нашими жёнами и детьми? Грабёж и насилие со стороны разъярённой солдатни.
— Вы правы, месье Домер, я сталкивался с революционной французской армией девятнадцать лет назад, почему моя семья и вынуждена была бежать в Россию.
— Увы, месье Массон, мы оказались в лучшем положении, чем наши близкие.
Дни тянулись за днями, осень вступала в свои права, холодало. Жёлтые опавшие листья колыхались на водной глади и кружились в водовороте от ударов вёслами по тёмной воде. Баржа медленно продвигалась к Волге. Шьенрюсс спал в ногах у Домера, согревая их, от этого согревалось всё тело несчастного главного режиссёра. Больше от переживаний, чем от холода и сырости, Домер слёг в горячке, и единственным лекарством были горячий чай и тепло тела его русской собаки.
В Касимове радостные русские сообщили, что Бонапарт оставил Москву и попытался прорваться к Киеву, произошло большое сражение под Малоярославцем. Французов погнали на запад.
— Если Наполеона погнали на запад, — недоумевали ссыльные, — то почему нас гонят на восток?
— Не поступило распоряжения генерал-губернатора Москвы отпустить нас, — пояснил Беккер, — вы же слышали, что граф Ростопчин восстанавливает Москву, ему не до нас.
По берегам реки образовался тонкий прозрачный лёд. Листья с деревьев облетели, снега ещё не было, шли бесконечные дожди. Сыро и холодно.
— Как же тяжело воевать солдатам при такой погоде: сырость и холод.
— Причём заметьте, месье Леруа, русские в своей стране, они привычны к такому климату. В Париже такая погода стоит зимой, а для русских это просто обычная дождливая осень.
На стоянке в Нижнем Новгороде баржа вмёрзла в лёд у берега. По Волге шла шуга — мокрый вязкий снег, который вот-вот превратится в лёд. Продолжать плаванье стало решительно невозможно. Восемьдесят вёрст до Макарьева французам предстояло проделать пешком, если не выпадет снег. Если снег выпадет, тогда можно будет попробовать на санях.
Снег не выпал, ждали две недели, и четырнадцатого ноября отправились на юг к Макарьеву по правому берегу, надеясь, что пока будут добираться, Волга замёрзнет и можно будет переправиться на другой берег к месту назначения. Четырёх женщин и их детей разместили на простой крестьянской телеге, сорок ссыльных и шесть охранников пошли пешком.
На третий день пути пали жестокие морозы, Волгу сковало льдом. Переправились через неё без происшествий, заночевали на левом берегу. На четвёртый день пути после полудня разыгралась жестокая снежная буря, и путники потеряли направление движения, заблудились. Охранники требовали продолжать путь.
— Куда идти, господин офицер? Не лучше ли остановиться и переждать бурю?
— Не лучше. Всё равно куда идти, если остановимся, то замёрзнем.
— Варварская страна, — ругались ссыльные.
Шьенрюсс куда-то исчез, а через несколько минут в стороне слева раздался его лай, ему вторили другие собачьи голоса.
— Надо идти туда, — сказал полицейский офицер, — где собаки, там жильё.
Сквозь летящий снег путники увидели тёмные ворота помещичьей усадьбы. Возле них лаял и выл Шьенрюсс.
— Молодец, — сказал полицейский офицер, — хороший пёс, хоть и французский, вывел к жилью.
За забором надрывались лаем собаки, на настойчивый стук по воротам вышел похожий на медведя хозяин усадьбы со своими людьми.
— Ссыльные французы, — ответил офицер, — идём к Макарьеву. Просим разрешение остановиться у вас переждать метель, да и темнеет уже.
— У меня сын в действующей армии, — возмутился хозяин усадьбы, — а я тут французов принимаю?
— Но, месье, — сказал Домер, — и с вашим сыном может приключиться такое то же.
— Нет, не может, Господь не допустит. Мой сын участвовал в деле под Малоярославцем и под Вязьмой. Бонапарт бежит из России! Я сам дрался с французами в Швейцарии.
— О, — сказал Хайдер, — вы защищали мою родину.
— Значит, плохо защищал, если вы здесь.
— Это не так. Скажи, Вебер.
— Да, господин помещик, в Швейцарии все в восхищении от вашего фельдмаршала Суворова.
Помещик подобрел, его широкое лицо расплылось в улыбке.
— Царство Небесное Александру Васильевичу, великий был человек. Ладно, проходите, не брать же грех на душу.
Французы дружно и радостно ввалились во двор усадьбы, предвкушая, что эту ночь они проведут в тепле.
— Постойте, а вашу французскую собаку куда вы тащите? — спросил помещик. — В дом?
— А куда же её ещё, месье? — удивился Домер.
— Вы хорошую охотничью собаку хотите превратить во французскую болонку?
— Не волнуйтесь, месье, у меня приличные собаки: русские борзые и английские гончие.
На следующее утро помещик любезно предоставил сани и довёз французов до места назначения, благо, что было недалеко. Это оказалась огромная восьмикомнатная изба, срубленная монахами Макарьевского монастыря неизвестно, когда и неизвестно зачем.
Потянулись бесконечные тоскливые дни ссылки.
В середине декабря приехали жёны и прочая родня некоторых ссыльных, среди них мадам Рено, актриса Московского театра. Новости они привезли радостные: русские освобождали тех французов, родственники которых не ушли с Наполеоном, а отступили с русской армией или остались в Москве и не ушли с французской. От них и узнали, что войска Бонапарта потерпели окончательное поражение на Березине и Наполеон бежал из России.
— Бесславный конец императора, — промолвил Домер.
— Это, конечно, не конец, месье, но начало конца — несомненно, — сказал Хершони.
— Вы решили остаться в Нижнем Новгороде?
— Да, месье. Мы приобрели здесь дом, а в Москве дом надо строить, хлопотно. И здесь проходит много товаров и денег, а где много товаров и денег, умный человек всегда заработает на кусочек хлеба.
— Вы правы, месье Хершони.
— Почему вы такой печальный, месье Домер? Ваша сестра, её муж и ваши племянники живы. И ваша жена, и сын найдутся, уверяю вас. Превратности войны, что делать…
— Да, да, конечно, — грустно произнёс Домер.
Мадам Рено рассказала о родственниках ссыльных.
— Во время ужасного пожара в Москве, — сказала мадам Рено, — вашу жену и сына спас лично император.
— Премного ему благодарен, — буркнул Домер.
— Загорелось Москворечье, Лефортово, Покровка, как только в Москву вошли французы, на следующий день загорелся Арбат и Кузнецкий Мост. Загорелся и ваш дом, Анри. Ваша жена схватила самое ценное, что у неё было — вашего сына, и побежала к Тверской улице. Там она встретила императора и на коленях умоляла его о помощи. И он её оказал, — продолжала мадам Рено, — поэтому она вынуждена была уйти с французской армией. Она же актриса и служила в театре, а театр давал спектакли вплоть до 18 октября, до оставления французами Москвы. Ушли почти все, кто служил французам во время оккупации, даже те, кто служил не по своей воле, боялись мести русских, думая, что с Наполеоном будет проще, и потом горько пожалели об этом. До Березины ваша жена и сын точно были живы. На Березине был кошмар. Русские пушки палили, ядра прыгали в гуще людей, бомбы взрывались, казаки налетали, люди в ужасе шарахались из стороны в сторону и давили друг друга. Но много попало в плен и были уведены в Вильно, где сейчас основные силы русской армии. Надейтесь, Анри. Напишите аббату Сюррюгу, вы его знаете, он как раз в Вильно, он поможет вам в поисках вашей семьи. А ваша жена, месье Демонси, под Вязьмой потеряла вашего сына, но потом спасла другого ребёнка и ждёт вас в Москве. Ей тяжело одной, и поэтому она возится с этим ребёнком. Надеюсь, вы не будете жестокосердным и не выгоните найдёныша на улицу?
— Нет, что вы. Конечно, нет.
— Мужайтесь, Рей-Жоли, — продолжала Рено, — ваша жена и дети погибли. Она тоже потеряла под Вязьмой вашего первенца, неизвестно, что с ним, может быть, и жив. Второй умер по дороге в Смоленск, а вашу беременную жену закололи штыком в Смоленске.
— Нет, французы. Император запретил пускать в город отставших солдат и гражданских лиц. А ваша жена туда рвалась, часовой просто исполнил приказ.
Ссыльные погрустнели, задумались. Чтобы развеселить соотечественников, мадам Рено сказала:
— А помните Тарквинио, итальянца?
— Кастрата? Помним, он обладает чудесным голосом. Или обладал?
— Обладает. Его на Березине захватили казаки, первоначально приняв его за женщину, но потом быстро разобрались, кто это, и теперь наслаждаются его великолепным сопрано. Защищают его, им нравится его пение.
— В его репертуаре в основном арии из итальянских и французских опер. Что им может нравиться?
— И тем не менее. Причём это не русские казаки, а башкиры, ещё более дикие, они воюют луком и стрелами.
— Ну почему? По слухам, император Александр намеривается двинуть свою дикую армию в Европу. Тарквинио вполне может вернуться в Париж.
Приют ссыльных наполовину опустел. В январе приезжал знакомый помещик, просил Шьенрюсса на медвежью охоту, обещал привезти мясо медведя.
— А медвежье мясо разве употребляют в пищу? — удивился Домер.
— Нет, не надо, это всё равно, что собачье.
— Странно, — сказал помещик, — лягушек и улиток едите, а медвежатину — нет. Хорошо, привезу барана.
С охоты Шьенрюсс вернулся довольный, а баранина разнообразила меню французов под Нижним Новгородом.
В конце марта, по последнему санному пути, приехало два русских офицера и с ними аббат Вуазен. Офицеры привезли сообщение об окончании ссылки и конфискации имущества ссыльных французов, а аббат Вуазен привёз письмо из Вильно от аббата Сюррюга: жена и сын Домера нашлись и ждут его в Вильно.
Домер поспешно начал собираться, чтобы успеть по санному пути добраться хотя бы до Нижнего Новгорода. Шьенрюсс, чувствуя предстоящее путешествие, прыгал, как сумасшедший, и радостно лаял.
— Я бы вам, месье Домер, — сказал аббат Вуазен, — не советовал брать вашу собаку. До Вильно путь не близкий, с собакой будет хлопотно, а денег у вас почти нет.
— Но как же? Он был со мной все эти месяцы!
— Дело ваше, месье Домер, но это всего лишь собака.
Знакомый Домеру помещик был весьма удивлён.
— Вы уверены, месье Домер, вы хотите оставить французскую собаку мне?
— Да, месье Уваров, вам, и оставить навсегда. Мне ехать к жене и сыну в Вильно, это далеко, а с собакой хлопот будет много. У вас Шьенрюссу будет хорошо, я уверен.
— Да? — Уваров повернулся к старшему из своих псарей: — Как тебе, Фокич, французская собака?
— Хороший пёс, барин, вы же сами знаете, как он показал себя на прошлой медвежьей охоте. Только это не французская собака, а русская лайка. С ней и на медведя можно, и на кабана, и на мелкую дичь.
— Да как не взять, барин? Тварь божья.
— Да, месье Домер, может быть, вы и правы: до Вильно путь не близкий. Подождите меня, я сейчас, привяжите пока собаку к крыльцу.
Они стояли на улице у помещичьего дома. Уваров зашёл в дом, а Домер привязал Шьенрюса к балясине и стал ласкать его. Пёс ластился к хозяину, махал хвостом. Уваров вышел из дома и протянул французу сто рублей ассигнациями.
— Это вам, месье, за собаку и на дорогу. До Вильно действительно путь неблизкий.
— Ну, что вы, месье Уваров!
— Премного благодарен, месье.
Домер сел в возок, и возок тронулся в путь.
Шьенрюсс заметался, залаял. А как же он?
— Бросил тебя твой хозяин. Не расстраивайся. Потоскуешь пару недель и забудешь. Пусть он едет в Вильно, а оттуда в свой Париж. А нам и здесь хорошо. На охоту пойдём. Тебе тут лучше будет.
Шьенрюсс натянул поводок до предела и даже встал на задние лапы, пёс смотрел вдаль, туда, где скрылись сани с его хозяином, скулил и никак не мог понять, почему тот, которому он был предан всей своей собачьей душой, так безжалостно предал его.
