Это перевод истории с Reddit

Многие удивляются, почему я не ношу с собой смартфон. В наши дни оставаться без него — дикость. Мобильник у меня есть, но самый простой: старая кнопочная звонилка для звонков и смс. И ведь я не старик. Большинство думает, будто я из этих, как их, технофобов, но дело совсем в другом. Жена каждый раз закатывает глаза, когда я достаю свой аппарат. Называет его «успокоительным кирпичом». Сама в это время залипает на лайфхаки в Тиктоке.

Я пару раз пытался объяснить ей, в чем причина, но слова подбирались с трудом. Поэтому, чтобы наконец разложить все по полочкам, я решил рассказать миру о том, что случилось со мной несколько лет назад. И, в каком-то смысле, продолжается до сих пор.

Тогда я учился в магистратуре. Время поджимало, а я никак не мог определиться с темой диссертации. Идеи не шли в голову, сроки сгорали. Мне удалось выбить продление дедлайна, но с условием, что я предоставлю вменяемый план исследования в ближайшие дни. Я уже готов был опустить руки, когда один из профессоров посоветовал мне обратиться к человеку из коммерческого сектора. Тот был дипломированным врачом, ушедшим в частный бизнес, и у него вечно крутились какие-то любопытные проекты. Я связался с ним, и он приглашил меня в офис в тот же день. Назовем его Соломоном.

Соломон со своей командой окопался в самой настоящей, без дураков, лаборатории. Они занимались преимущественно медицинским оборудованием, так что повсюду белели стерильные чистые комнаты для защиты чувствительной электроники.

Сам Соломон был под два метра ростом и лыс как бильярдный шар. Он возвышался над своими сотрудниками, но держался на удивление мягко. Спокойно пожал мне руку, выслушал и кивнул. От него веяло искренней добротой — такие вещи сразу замечаешь.

Когда я обрисовал свою проблему, он тут же предложил решение: — Я сейчас веду проект под названием LIS. Всеми деталями производства поделиться не могу, но мы собираем огромный массив данных, связанных со сном. Я мог бы предоставить эту базу для твоей работы.

Для меня это стало спасением. С такой мощной статистикой за спиной защитить диссертацию не составило бы труда.

Меня подключили к поиску испытуемых для проекта LIS. Суть была проще некуда: люди должны были принимать перед сном специальную добавку и надевать наводящую повязку, которая фиксировала показатели. Неважно, сколько они спали — долго, мало или урывками, — данные есть данные. Нам нужен был вал. Проект прошел уже около двадцати стадий, и это было двадцать первое поколение. К ранним этапам меня не подпустили, но к массиву данных «двадцать первой генерации» я получал полный доступ. Для магистерской этого хватало с головой.

Я расклеил объявления по кампусу, и народ повалил быстро. Многие студенты мечтали зацепиться в частной компании. Строчка в резюме от Соломона ценилась куда выше денег, хотя чисто символическую плату за беспокойство им тоже выдавали. Когда анкета за анкетой потекли в базу, Соломон вдруг спросил: — А почему бы тебе и самому не поучаствовать? Сможешь оценить нашу методологию изнутри. Если переживаешь за чистоту эксперимента, мы отсеем твои показатели от общих, но твой личный опыт дал бы ценные зацепки. — Думаете, это этично? — Конечно, — улыбнулся он. — Ты уже в деле, так почему бы не погрузиться с головой?

Отказать ему было трудно. Мне хотелось сказать «нет», но я не смог. И в итоге тоже вписался.

Всего нас набралось четырнадцать человек. Кто-то учился на лечфаке, кто-то на стоматолога, было даже пара будущих ветеринаров. Нас собрали на короткий инструктаж в тесной переговорке. Мы расселись вокруг овального стола, а проектор выводил размытые слайды на пожелтевший от солнца холст экрана.

— Сбор данных займет две недели, — объяснял Соломон, указывая на календарную сетку. — Этот срок позволяет сгладить любые погрешности. Если пропустите день-другой — не страшно, мы это заложили в погрешность.

Затем он продемонстрировал оборудование. Повязка для сна напоминала аксессуар теннисного игрока из восьмидесятых. К ней прилагался шнур для дневной зарядки. Вторым предметом была маленькая баночка с гелевыми капсулами.

— Это добавка, помогающая точнее считывать ваши показатели. На сам сон она почти не влияет. Но мы настаиваем, чтобы вы принимали по одной штуке примерно за десять минут до того, как лечь в постель. Если плотно поужинали — за двадцать минут. Не раскусывайте, иначе во рту появится жуткий вкус хрустящей соли. Не примете капсулу — можете даже не надевать повязку, данные пойдут насмарку.

Баночка была совершенно невзрачной, с лаконичной маркировкой: CMP5. Список побочных эффектов на этикетке выглядел настолько стандартно, что его можно было перепутать с инструкцией к ибупрофену. Ничего особенного. Мы разобрали комплекты, разошлись по домам, и жизнь потекла своим чередом. Я корпел над диссертацией, заряжал повязку и ждал ночи.

Перед сном я сделал все строго по инструкции. Проглотил капсулу, нацепил повязку и завел будильник. Штуковина оказалась на удивление удобной, со встроенным подогревом и легким массажным режимом. С одной стороны ткань была плотнее: если немного довернуть, повязка превращалась в маску для глаз. Мне это подошло идеально — давно хотел купить себе такую. Я даже подумал попросить Соломона оставить ее мне после окончания эксперимента, ну, вместо оплаты. Наверняка внутри были еще и Bluetooth-динамики с белым шумом, просто я не стал разбираться.

Заснул я на удивление быстро. На душе было спокойно, будильник заведен, вокруг — ни единого шороха, никакого фонового гула. Только легкий солоноватый привкус от капсулы остался на языке.

Но то, что приснилось мне в ту первую ночь, врезалось в память на всю оставшуюся жизнь. Это был один из самых отчетливых, ярких снов, что я видел. Не потому, что он был прекрасен, а потому, что казался абсолютно реальным. Тогда я впервые в жизни осознал себя во сне — четко понимал, что сплю.

Мне снилась моя старая средняя школа в Южной Дакоте. Я шёл по коридору, разглядывая рисунки на стенах. Большинство из них казались безумной мазней, но кое-где угадывались знакомые сюжеты: довольный фермер, чья-то собака, подсолнух... только почему-то синего цвета.

Реалистичность пугала. Фактура шиферного пола. Звукоизоляционные плиты на потолке — мы в школе швыряли в них ручки, и они намертво втыкались, если подбросить с силой. Широкие коридоры, где носилась детвора, оставляя учителям чистую полосу ровно посередине. Приветственный коврик у двери нашего класса — я даже вспомнил шрифт на нем.

Мне снились люди, о которых я не вспоминал годами. Вот моя учительница сидит за столом и проверяет тетради. На подоконнике стоит глобус, заляпанный грязными пальцами в районе материковой части США. Когда кто-то из учеников уезжал на каникулы, ему разрешали воткнуть булавку туда, куда он направлялся.

Я провел рукой по своей старой парте, чувствуя ногтями глубокие царапины на дереве. И вдруг школьный репродуктор над дверью затрещал. Я обернулся. Учительница за столом выпрямилась. Она уставилась прямо на меня и заговорила в унисон с голосом из динамика: — Лима. Индия. Сьерра.

Я сделал несколько шагов вперед. Она не отрывала от меня взгляда. Правая рука продолжала механически черкать в тетрадях, перелистывая страницы, но глаза смотрели мне в душу. — Лима. Индия. Сьерра.

В коридоре кто-то прошел мимо. Из динамика селекторной связи доносился далекий гул голосов. Рисунки на стенах поплыли, искажаясь — на одном из них четко проступило число 21. — Лима. Индия. Сьерра.

Она снова уткнулась в тетради, а у меня внутри все заледенело. Что-то пошло не так. Мир вокруг бесповоротно, необратимо изменился.

Я резко обернулся и увидел его. Кого-то чужого. И в то же мгновение проснулся от собственного крика.

Я сорвал повязку, швырнул ее через всю комнату и вскочил на ноги. Сон как рукой сняло. Часы показывали, что я поспал всего три часа, но сердце колотилось где-то в горле. Я бросился в ванную и долго плескал в лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело опухшее, красное от слез лицо. Оказывается, во сне я плакал.

Пришлось долго сидеть на краю кровати, сжимая в руках злосчастную повязку. Меня колотило от адреналина, я никак не мог успокоиться, чтобы лечь обратно. Прошел добрый час. Больше я не надвигал повязку на глаза, закрепил ее как положено. Удалось урвать еще пару часов, но это был уже глухой сон без сновидений.

Утром я созвонился с Соломоном. Я как раз ждал, пока заварится кофе, и жевал бутерброд с сыром и ветчиной, когда на экране телефона вспыхнул вызов. На голове у меня торчал упрямый вихор, из-за чего в окошке видеосвязи я выглядел как персонаж мультика.

— Ну что, первая ночь, — бодро начал Соломон. — Как успехи? — Если честно, не очень. — Кошмары, да?

Я не ожидал, что он признает это так буднично. Прежде чем я успел вставить слово, он перебил меня: — Это нормальная реакция. На самом деле, даже полезная. Данных о простом, спокойном сне у нас завались, а вот кошмары... это дефицит. Для нас они куда ценнее. — Но откуда вы узнали? — Говорю же, обычное дело, — отмахнулся он. — У кого-то кошмары, у кого-то приступы клаустрофобии. Некоторые вообще бросают повязку после пары ночей и выходят из проекта. — Если они чувствуют то же, что и я, то я их понимаю. Это было отвратительно. — Хочешь отказаться?

Я задумался. Сказать по правде, очень хотелось. Но я не мог позволить себе соскочить прямо сейчас. Мне нужно писать диссертацию, а доступа к базе я еще не получил. Брошу все — и останусь у разбитого корыта. Переборов страх, я качнул головой: — Нет, все в порядке. Но у меня вопрос. Что такое «Лима, Индия, Сьерра»? — А, это просто кодовая фраза активации. LIS. Повязка передает ее как сигнал синхронизации. Ну, знаете, как хлопушка на съемочной площадке перед началом дубля. — Это не опасно?

Соломон негромко усмехнулся: — Это всего лишь информация.

На следующую ночь ложиться было жутко. Я выпил теплого молока, умылся и битый час залипал в телефон, надеясь вымотаться так, чтобы отключиться без задних мыслей. Но в голову лезли дурные предчувствия. Если кошмары для Соломона — ценный материал, что, если он вызывает их намеренно? Вдруг дело в капсулах?

Когда я наконец лег, глаза слипались от усталости. И снова начался один из самых осязаемых кошмаров в моей жизни.

Школьный спортзал, абсолютно пустой. Каждое движение отзывалось гулким эхом. Стены увешаны стендами с какими-то кубками и грамотами. И тут началось. На этот раз звуки шли не из репродуктора — этот голос был повсюду, он будто исходил от самих стен. — Лима. Индия. Сьерра.

Я слишком хорошо помнил, что последовало за этим в прошлый раз. Я завертелся на месте, лихорадочно соображая, что делать. Понимая, что это сон, я попытался действовать по его правилам. Может, выйдет спрятаться? — Лима. Индия. Сьерра.

У стены стояла огромная старая колонка. Места за ней хватало, чтобы втиснуться. Я залез в нишу и прикрыл себя деревянной панелью, которая валялась рядом. — Лима. Индия. Сьерра.

Тишина. Напряжение спало, тело обмякло, я почувствовал легкое облегчение. И вдруг кто-то аккуратно потянул за мою деревяшку. Я вцепился в нее мертвой хваткой, но пальцы соскальзывали. Тварь тянула на себя, я — на себя. Секундная пауза.

Панель с корнем вырывают у меня из рук. Прямо перед моим лицом в воздухе болтаются две бледные ступни, и нечто бросается вперед.

Я полетел с кровати на пол, заходясь в кашле и хватаясь за грудь. Лицо заливали слезы и сопли, дышать было нечем. Меня трясло, я только-только пришел в себя. В ту ночь я поспал от силы часа четыре.

Так продолжалось несколько дней. Я превратился в бледную тень, но учебу никто не отменял. Я ходил на пары, писал черновики глав и каждый день уныло жевал свой дежурный бутерброд в университетской столовой.

В один из дней, пристроившись со своим подносом за столик, я заметил, что не один тут зеваю во весь рот. Дело обычное для студентов, но лицо девушки за соседним столом показалось мне знакомым. Это была одна из участниц проекта Соломона. Моя ровесница, только с другого факультета. По ней было видно, что ей приходится несладко — люди редко глушат два энергетика подряд вместо обеда. Я поднялся и подошел к ней.

— Привет. Ты ведь тоже в проекте у Соломона? — Да, — она прижала холодную банку к виску, пытаясь освежиться. — Не против, если присяду? — Валяй.

Ее звали Норма. Девчонка со Среднего Запада, поступила позже остальных. По виду — из тех хозяек, что варят отменное чили на всю семью.

— Тоже со сном проблемы? — спросил я, кивнув на жестянки. — Не то слово. А у тебя? — Та же история.

Мы немного посидели, обмениваясь дежурными фразами. Я рассказал про магистратуру, она — про скорую практику.

— Я слышу одну фразу... — протянул я. — Как только она звучит, я понимаю: сейчас начнется кошмар.

Норма вскинула голову и яростно закивала. Мы произнесли это одновременно: «Лима. Индия. Сьерра». У нее аж глаза округлились.

— Да! — почти выкрикнула она. — Именно! Стоит услышать эту чертовщину, как он... он сразу появляется! — Точно! — подхватил я, но тут же осекся. — Стоп. Кто «он»? — Ну, этот... человек-нечеловек. Со швом. — В смысле? — Ну, фигура вроде человеческая, но ровно посередине тела идет такой шов, как рубец. Может, это только мне кажется...

Следующей ночью я решил рассмотреть все получше. Я засыпал с четкой целью: собрать информацию. Мало того что я опять осознавал себя внутри сна, я заставил себя вглядываться в детали.

На этот раз я оказался на пляже. Воспоминание из детства. В воде, у самого берега, плещутся мама с сестрой. Отец сидит рядом в шезлонге, перелистывая книгу. Вдруг он отрывается от страниц и смотрит прямо на меня. Не меняя выражения лица, он переворачивает лист и отчетливо произносит: — Лима. Индия. Сьерра.

И повторяет снова и снова. Родные продолжали беззаботно играть в воде, как в моих воспоминаниях, а я крутился на месте, высматривая то, о чем говорила Норма. И тут я заметил странные детали на заднем плане. Текст на рекламном щите у дороги изменился. Там было написано: «Первичный контакт: два часа, сорок одна минута, восемнадцать секунд».

Когда отец произнес кодовые слова в третий раз, на меня сначала накатило странное оцепенение, а следом — дикий, животный ужас. Я завертелся волчком, осматривая каждый куст, и мир вокруг дрогнул.

В воздухе, в паре футов от земли, неподвижно висело бледное существо. Пропорции человеческие, но голова слишком раздутая, как луковица. Руки безжизненно плетьми висели вдоль тела, а грудная клетка мелко и часто вибрировала.

В следующий миг я открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух. Момента перехода я даже не заметил.

Мы с Нормой стали обедать вместе каждый день. Делились подробностями, обсуждали увиденное. Я рассказал ей про странные цифры на рекламном щите. Оказалось, она тоже видела нечто подобное.

— Мне снилось вручение дипломов в школе, — рассказывала она. — Но вместо аттестата директор протянул мне распечатку электронного письма. — Письма? И что там было? — Я не успела дочитать, эта тварь меня сцапала. Но я запомнила адрес отправителя...

Она подвинула мне клочок бумаги. Я чуть не поперхнулся бутербродом. На листке был записан личный имейл Соломона — тот самый, который мне дал профессор для связи. Его не было в открытом доступе. Я залез в телефон, проверил контакты — один в один.

— Бред какой-то, — пробормотала Норма. — Как детали из сна могут существовать в реальности?

Кошмары повторялись, и с каждым разом я подмечал все новые штрихи. Сюжет всегда разворачивался в знакомых местах, но в какой-то момент пространство взрывали эти проклятые слова. Их мог прочирикать воробей за окном. Напеть ведущий по телеку. Они доносились из проезжающей машины, звучали вместо рингтона на будильнике — лазейка находилась всегда.

Лима. Индия. Сьерра.

И тут же следовал удар. Тварь атаковала без промедления.

Обычно я успевал рассмотреть ее перед самым пробуждением. Пальцы у нее были соединены плотными перепонками, они не сгибались. Кожа была не просто бледной, а с легким зеленоватым отливом, как подсохшая трава. И как бы близко она ни подбиралась, ее ноги никогда не касались земли.

Я просыпался от собственного крика, рыдал, падал с кровати. Один раз я пришел в себя, уже стоя посреди комнаты, сам не понимая, как вскочил. Перед сном накатывал такой мандраж, что я сидел до рассвета, лишь бы не ложиться, отчего становилось только хуже. Я успокаивал себя тем, что у этого кошмара есть дедлайн, что надо потерпеть ради будущего, но держать лицо перед окружающими становилось все труднее.

Вскоре к нашим обедам с Нормой присоединились и другие участники исследования. Соломон, похоже, не учел, что все мы ходим в одну и ту же университетскую столовую. С нами за стол сели Элмер, Кэндис, Джозеф, Пэт и Миша. У всех — один и тот же сценарий. Элмер божился, что у существа нет лица. Кэндис говорила, что оно висит в воздухе, как огородное чучело на подпорке. Джозеф уверял, что тварь лысая, как сам Соломон. Пэт твердил, что оно вообще не двигается, просто материализуется в пространстве. А Миша почти всегда молчал — его трясло от одного упоминания об этой хрени.

Норма упорно стояла на своем: посередине тела у существа идет шов, но рассмотреть его можно, только когда оно приближается вплотную. Похоже на центральную прожилку листа. И все мы сходились в одном: перед самым пробуждением тварь что-то делала. Что-то резкое, смертельно опасное — но этот момент никто не мог вспомнить.

Кажется, Кэндис первая назвала его «Летуном». Лучше и не скажешь. Пугало другое: образ был пугающе одинаковым для всех, независимо от того, что именно нам снилось. Как одна и та же картинка могла транслироваться в головы разных людей? Разве бывают коллективные сны?

Мы долго сидели над пустыми тарелками, не зная, что сказать. То, с чем мы столкнулись, не лезло ни в какие ворота. Одно дело — спровоцировать кошмар медицинскими препаратами, но заставить группу людей видеть одного и того же монстра в мельчайших деталях? Это за гранью науки.

— Думаю, все дело в таблетках, — озвучил я общую мысль. — Никакие это не витамины. Нас пичкают дрянью, которая это вызывает. — Думаешь? — Норма посмотрела на меня с надеждой. — Соломон сам проговорился. Сказал, что наши кошмары — самый ценный материал.

За столом дружно застонали. Все сходилось. Нас просто использовали как подопытных кроликов за грошовую плату.

— Это может быть какой-то препарат от паркинсонизма, — предположил Элмер. — Агонисты дофаминовых рецепторов. От них бывают жуткие галлюцинации. — Да ну, они бы не рискнули подсунуть такое тайно, — засомневался Джозеф. — Это же подсудное дело, огромные иски. — Если только это не было прописано мелким шрифтом в договоре, — вставила Кэндис. — Или там что-то попроще, типа антидепрессантов. — Надо проверить, — предложил я. — Давайте сегодня устроим эксперимент: просто не примем капсулу перед сном. Если кошмар повторится — виновата повязка. Если спать будем спокойно — дело в химии, и мы отдадим эти таблетки на экспертизу.

Эксперименты мы любили — все-таки люди науки. Мы обменялись номерами, создали общий чат в мессенджере и договорились держать связь.

В ту ночь я ложился спать с легким сердцем. Наконец-то завтра появятся хоть какие-то ответы. Я демонстративно взял баночку с капсулами, потряс ею перед зеркалом и погрозил пальцем: — Хрен вам, уроды. Не сегодня.

Я включил негромкую музыку, забрался под одеяло и натянул повязку. Проверил чат. Кое-кто уже спал, остальные настраивались. Норма призналась, что дико нервничает. Наш саботаж, конечно, оставит дыру в графиках Соломона, но он сам говорил, что система адаптирована к пропускам. Один день роли не сыграет. Когда я наконец закрыл глаза, внутри была железобетонная уверенность.

Сначала я даже не понял, что заснул. Ощущение было такое, словно я просто моргнул. Но когда я открыл глаза, мир вокруг изменился. Я стоял посреди торгового центра, куда мама водила меня в детстве. Витрины пестрели модой начала двухтысячных, редкие прохожие были одеты под стать эпохе. На скамейке неподалеку сидела моя мама и с улыбкой ела мягкое мороженое в рожке.

Я прошелся по залу, чувствуя, как былая уверенность тает без следа. Что-то было не так. Сон по-прежнему оставался сверхчетким, но от самой атмосферы веяло могильным холодом.

Продавец в одном из островков торговли поднял на меня глаза и отчетливо произнес через весь коридор: — Лима.

Я тяжело вздохнул. Значит, дело не в таблетках. Виновата повязка. На факультете кибернетики у меня есть знакомый умелец, надо будет отдать ее ему, пусть расковыряет прошивку. Я присел на лавку, морально готовясь к очередному испугу. Мимо шла женщина с пакетами; она даже не повернула головы в мою сторону, но ровным, будничным голосом проговорила: — Индия.

Я огляделся. Нарастало ощущение какой-то системной ошибки. Вокруг переговаривались люди, но их диалоги превратились в абсурд. У соковой стойки сидела молодая парочка. Они нежно ворковали, глядя друг другу в глаза, и парень с улыбкой произнес: — Индукция стабилизирована. Захват цели примерно через триста футов.

Девушка поцеловала его руку и ответила: — Подавитель отключен. Остаточная эффективность шестьдесят пять процентов.

Затем они одновременно повернули ко мне мертвые, пустые лица и в унисон выдохнули: — Сьерра.

Я замер. Они как ни в чем не бывало вернулись к своей беседе. Парень назвал какое-то число, девушка в ответ — число поменьше. Они вели обратный отсчет, но не секунд, а расстояния. Триста футов. Двести. Сто. Пятьдесят.

— Внимание, посетители, — прохрипел потолочный динамик. — Все системы работают в штатном режиме.

Сорок футов. Тридцать. Я крутил головой, но вокруг ничего не менялось. Почему в этот раз все иначе? Охваченный паникой, я прижался спиной к стеклянной витрине магазина. Голоса вокруг продолжали отсчитывать метры, цифры стремительно падали, но врага не было видно.

Значит, он сзади.

Я резко повернулся. За стеклом стоял обычный пластиковый манекен. Безликая белая голова, опущенные плечи. Но когда я присмотрелся, то похолодел: ровно посередине его торса шел рельефный, грубый шов.

В следующее мгновение в грудь мне словно прилетел кувалдой страшный удар. Отлетев назад, я снес столик той самой парочки. Они просто поднялись, даже не взглянув на меня. Я прижал руку к плечу и с ужасом почувствовал настоящую, острую, физическую боль. Пальцы окрасились красным.

Я не просыпался.

В груди манекена что-то зашевелилось, шов начал стягиваться. Пластиковая фигура шагнула прямо сквозь витрину — стекло не разбилось, оно пропустило ее сквозь себя, как воду. По кафельному полу раздался отчетливый, мерный стук: топ, топ, топ. Будто шагало что-то тяжелое. Этот Летун больше не парил в воздухе — его словно держали на невидимых стропах.

И он шел за мной.

Я бросился к эскалатору, перепрыгивая через ступени. Наверху стояла пожилая женщина; она проводила меня осуждающим взглядом и пробормотала: — Оценка ущерба — умеренная.

Думать было некогда. Плечо разрывало от боли, она волнами расходилась по всему телу. Я глянул вниз: Летун неумолимо приближался. Он по-прежнему зависал в паре дюймов над ступеньками, но двигался с пугающей скоростью.

Я пролетел мимо тележки с хот-догами. Вывеска на ней заставила меня на секунду застыть: «Лима. Индия. Сьерра».

Я толкнул тележку назад, надеясь хоть как-то заблокировать проход этой твари. На стене мелькнул плакат со списками времени и чьих-то инициалов — точь-в-точь как наши таблицы сбора данных в лаборатории. Неужели информация из реального исследования просачивалась в мой собственный мозг?

Я ввалился в общественный туалет. У раковины какой-то мужчина мыл руки. Я заскочил в дальнюю кабинку, запер замок и с ногами залез на унитаз. Каждое движение давалось с трудом: плечо пробила такая судорога, словно меня проткнули штырем. Нервы горели адским пламенем, из глаз катились слезы, я едва сдерживал стоны. Я зажмурился из всех сил и до крови прикусил губу, пытаясь отвлечься от этой невыносимой боли.

Хлопка входной двери не было. Только этот жуткий, размеренный стук шагов: топ... топ... топ... Человек у раковины выключил воду и монотонно произнес: — Всплеск кортизола. Контакт через три, два, один...

Пластиковое безликое лицо прошло сквозь дверь кабинки насквозь. Я закричал, когда его грудь вжалась в мою. Летун приблизился вплотную, почти обнял меня, вынуждая смотреть через его плечо.

Там, позади него, в воздухе отчетливо угадывалось нечто. Какая-то огромная тень, которая управляла им, как марионеткой.

Шов на груди манекена с треском разошелся. Я попытался оттолкнуть его, но мою ладонь прошила острая костяная спица, выскочившая изнутри твари. Она прошла насквозь пониже безымянного пальца. Существо резко отдернуло отросток и ударило снова, начисто срезав верхнюю фалангу среднего пальца. Кусочек плоти с глухим стуком шмякнулся на кафель, как обрубок сосиски.

Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Никогда. Это была не просто боль — это была разрывающая, пульсирующая агония, от которой плавились мозги.

Упершись спиной в перегородку кабинки, я изо всех сил ударил тварь ногой, выпихнув ее наружу через дверь. Это дало мне секунду: я выскочил, заложил крутой вираж влево и припустил к выходу. Сзади нарастал знакомый ритмичный стук.

Я выбрался в общий зал, истекая кровью. И тут до меня дошло: голова кружится, сознание уплывает. Как, черт возьми, может кружиться голова во сне от потери крови? Что будет, если я потеряю сознание внутри сна? Что, если я отключусь? Что, если я умру здесь?

Я снова пробежал мимо плаката со временем на стене. Часть строчек была жирно перечеркнута.

Вывалившись в центральный атриум, я встал посреди толпы людей и сделал единственное, на что оставались силы — истошно закричал, умоляя о помощи. Я стоял там, заливая пол кровью из разорванного плеча и искалеченной руки, орал во всю глотку, а вокруг поворачивались совершенно равнодушные, пустые лица.

— Пульс сто девяносто. — Пик адреналина.

Я продолжал кричать, но никто даже не шевельнулся. А из-за угла уже выходил Летун. Я зажмурился, вцепился ногтями в собственное лицо и взмолился: «Господи, просто проснись, проснись, тварь, проснись!»

На долю секунды мне удалось разлепить веки. Я лежал в своей кровати. Пот лил градом, простыни намертво прилипли к телу. Я попытался позвать на помощь, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Во рту пересохло, тело было налито свинцом, мышцы не слушались. Это был паралич — я не спал, но и не бодрствовал. Кое-как повел рукой в сторону и в полумраке увидел на ладони темные разводы. Кровь. Я попытался заставить себя подняться, рвануться вверх, но конечности онемели. В ушах стоял собственный хриплый храп, а веки неумолимо поползли вниз.

Глаза закрылись, и я снова провалился. Но место изменилось.

Я стоял в глухой пробке на автостраде. Предзакатное солнце, душный вечер — скорее всего, очередное воспоминание. Где-то впереди надрывно сигналили, до ближайшего съезда — мили три. Как только ко мне вернулась способность двигаться, я выскочил из машины и пошел пешком вдоль разделительной полосы. Мелькали капот за капотом. И вдруг я замер. Что-то царапнуло память. Я заглянул в окно одного из автомобилей и похолодел.

Там сидела Кэндис.

Она откинулась на спинку сиденья. Ее грудная клетка была разворочена изнутри, ребра торчали наружу сломанными сучьями. Все лобовое стекло было забрызгано багровыми каплями.

Я принялся судорожно повторять себе, что это всего лишь сон. Орал это вслух, как безумное заклинание. И в этот момент ее голова безжизненно свалилась на плечо, а остекленевшие глаза уставились прямо на меня. Губы трупа шевельнулись: — Лима.

Я закричал, мотая headовой, и припустил со всех ног. Сердце колотилось в ребрах так, словно готово было лопнуть — и это внутри сновидения! Почему руки до сих пор разрывает от боли? Почему из плеча хлещет кровь?

Я пролетел мимо пикапа с открытым окном. Водитель лениво обмахивался газетой, а из магнитолы донесся голос радиоведущего: — Индия.

Я без конца твердил «нет, нет, нет», будто у этого ада был разумный собеседник, способный сжалиться. Зажал уши руками, надеясь, что если не услышу финала, то все прекратится. Зажмурился так, что в глазах поплыли круги, а когда открыл их — взгляд уперся в номерной знак стоявшей впереди машины.

Сьерра.

Сзади с оглушительным треском лопнуло стекло, и я рыбкой нырнул под ближайший минивэн. Крыша машины над моей головой со скрежетом прогнулась — на нее опустился невероятный, чудовищный вес. Меня чуть не раздавило всмятку, но я сумел выкатиться с другой стороны, отделавшись лишь диким вывихом щиколотки. В лучах заходящего солнца плясала огромная тень Летуна.

Я рванул на себя дверь какой-то легковушки, запрыгнул внутрь и заблокировал замок, но безликая белая харя манекена прошла сквозь пассажирское стекло, словно его и не было. Нечто схватило меня за грудки и рвануло наружу, разорвав металлическую дверь, как мокрую бумагу.

Между мной и монстром оказалась сорванная дверь. Что-то с размаху ударило по ней с той стороны. Меня швырнуло на асфальт, как мокрую тряпку. Я попробовал подняться, но поврежденная нога подогнулась. Перехватив искореженную дверную панель, я закрылся ей, как щитом. Удары посыпались один за другим, металл трещал. Прямо перед моим носом, в каких-то дюймах от глаз, обшивку насквозь пробило острое костяное лезвие.

Очередной рывок — и мой импровизированный щит вырвали с корнем. Я остался абсолютно беззащитен, тварь стояла в двух шагах. Я истекал кровью, хромал и задыхался. Попытался отползти, но понимал: не успею. В этот раз точно все.

И тут шов на теле манекена разошелся полностью — от макушки до самого паха. Летун распался надвое, обнажая то, что пряталось внутри. То, что управляло половинками пластикового тела, как перчаточными куклами.

У меня не хватает слов, чтобы описать это зрелище. Шесть или восемь суставчатых лап. Две половины человеческого муляжа болтались на передних конечностях — просто живая приманка, чтобы жертва смотрела туда, куда нужно хищнику.

А вместо головы у этого существа было сгущение уродливых округлых глаз, расположенных вплотную друг к другу — помесь пчелиных сот и семенной коробочки мясного лотоса. Из этих псевдоглаз непрерывно выдвигались и втягивались десятки острых костяных игл, с которых капала мутная слизь.

И вся эта кошмарная масса беззвучно ринулась на меня. Извечная, первобытная, голодная тварь.

Я открыл глаза и понял, что не могу дышать. Я лежал на полу возле кровати — видимо, упал во сне и знатно отбил легкие. Повязка валялась где-то в стороне.

Я весь в крови. И не могу сделать ни вдоха. Воздуха нет!

Попытался подняться, но ногу прошила острая боль. Как?! Как нога может болеть из-за травмы во сне?!

Легкие горели. Прошло секунд двадцать, а вдоха так и не получалось. Кое-как дотащился до ванной и навалился на раковину. Фаянс не выдержал моего веса, с треском лопнул, и я рухнул на осколки. Крупный кусок керамики сильно прилетел мне по ребрам, и от этого удара в горле что-то сдвинулось. Меня вывернуло, и я выплюнул на пол окровавленный, рваный кусок плоти — часть собственного хряща.

Лежа на полу в ванной, я слышал, как в комнате надрывается телефон — сообщения и звонки сыпались без остановки. Я знал, что случилась катастрофа. Знал. Но в ту минуту я просто лежал, жадно глотал рваными вдохами воздух и благодарил всех богов за то, что наконец-то, по-настоящему проснулся.

Говорить я не мог, но сумел набрать службу спасения. Позже врачи в больнице долго качали головами: дыхательные пути были разворочены, внутри куча лопнувших сосудов. Мягкие ткани на руке, животе и плече превратились в сплошную гематому. Они решили, что я пьяным скатился с крутой лестницы. Мои хриплые объяснения, что все это произошло во сне, никто даже слушать не стал. Это же физически невозможно. — Организм не способен так покалечить сам себя, — отрезал хирург.

Когда мне наконец разрешили взять телефон и я просмотрел чат, выяснилось, что пострадал не я один. Норма лежала на операционном столе. Пэт сломал ногу. Кэндис вообще не выходила на связь. Позже мы узнали, что она скончалась прямо в постели.

Экспертиза ничего не нашла. Таблетки, которые мы принимали, оказались обычным минеральным комплексом. В повязке не было ничего, кроме светодиодов, динамика, пары электродов и карты памяти. Никакого криминала.

Меня оставили в палате под наблюдением. А на следующий день, перед самой выпиской, ко мне пришел гость. Без предупреждения, без разрешения — просто открыл дверь и вошел.

Соломон.

Он подсел к моей койке. Вид у него был почти виноватый. — Как ты? — тихо спросил он.

Я покачал головой и указал пальцем на забинтованную шею. — А-а, — понимающе кивнул он. — Извини. Мы всегда жестко настаивали на приеме капсул-подавителей, но понятия не имели, что сигнал LIS окажется настолько мощным, что...

Он осекся, тряхнул головой и вдруг улыбнулся. В его глазах вспыхнул чисто научный азарт. — То есть у тебя сработал остаточный эффект. Технически ты был защищен. И даже при этом система смогла сотворить такое? Можно взглянуть?

Он подался вперед, но я выставил здоровую руку, закрываясь, а второй бешено зажал кнопку вызова медсестры. — Ну ладно, ладно, извини. Мне просто любопытно. Это же колоссальный прорыв! У нас теперь тонны данных для запуска следующей фазы. Я безгранично тебе благодарен, правда. Хочу, чтобы ты это знал.

Соломон поднялся и направился к выходу, разминувшись в дверях с испуганной медсестрой. У самого порога он обернулся в последний раз: — Это ведь и правда всего лишь информация. А информация стоит куда дешевле, чем, скажем, баллистическая ракета.

Как ни странно, Соломон сдержал слово. Он накатал мне такую рекомендацию, что мою магистерскую приняли на ура, а строчка об участии в его проекте сотворила с моим резюме чудо. Стоило упомянуть, что я работал над Системой лиминального проникновения (Liminal Intrusion System — LIS), как передо мной открывались любые двери. Частные корпорации, госструктуры — выбирай не хочу.

Кэндис похоронили. Норма пыталась копать под эту тему, но официальное заключение было однозначным — аневризма сосудов головного мозга. Из тех, кто в ту ночь отказался от таблетки, не уцелел никто. Исследование сразу свернули. Не потому, что испугались проверок, а потому, что Соломон получил все, что ему требовалось.

С тех пор моя карьера сильно ушла вперед. Соломон по-прежнему в деле, и его команда давно отказалась от громоздких повязок для сна. Думаю, они решили проблему с чисто визуальной передачей сигнала. Не удивлюсь, если теперь им достаточно обычной вспышки света на экране.

Вот почему я больше не прикасаюсь к смартфонам. Я слишком хорошо знаю, на что способна эта технология. Знаю, что если я сделаю неверный шаг, полезу куда не просят или сболтну лишнее, то однажды ночью я просто лягу спать и больше никогда не открою глаза.

И самое жуткое — я буду знать, что за мной идут. Мне достаточно будет услышать всего три слова, чтобы понять: это конец.

Лима. Индия. Сьерра.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

Это перевод истории с Reddit

Сразу уточню: я не имею в виду, что на каждом изображении появляется какая-то абстрактная фигура. Я говорю буквально об одной и той же женщине. Каждый раз. На каждом снимке.

Для начала прошу прощения. Я бы прикрепила фотографии — уверена, это помогло бы быстрее разобраться в проблеме, да и писатель из меня так себе, — но после того, как у меня удалили три поста в X, по публикации в сабреддитах ChatGPT и Midjourney, а теперь еще и в Снэпчате (к этому я еще вернусь), стало очевидно: какой бы странный вирус ни подхватили мои устройства, он просто не позволяет мне делиться этими изображениями. Будто эта чертовщина... касается только меня. Любая попытка выложить снимок с этой женщиной заканчивается одинаково: либо ошибкой, либо мгновенным удалением. Дико неудобно, знаю, но я постараюсь описать всё как можно точнее.

Прежде чем вы завалите комментарии всеми синонимами слова «лжец» из словаря, скажу сразу: я не заставляю вас мне верить. Я просто прошу тех, кто верит, помочь мне сохранить работу и остатки рассудка. С каждым днем, пока продолжается этот... феномен, я чувствую, что и то и другое висит на волоске.

Понедельник

В понедельник я доводила до ума снимки для осенней приемной кампании колледжа — убирала визуальный мусор с заднего плана, лепила логотип, в общем, обычная рутина. Дедлайн был во вторник, креативный директор уже дважды прислал напоминания на почту, а я делала то, что всегда делаю в стрессовых ситуациях — прокрастинировала с удвоенной силой. В общем, когда я наконец открыла генератор, было уже около одиннадцати вечера. Я не из тех, кто по любому поводу бежит к искусственному интеллекту, до этого момента у меня с ним никогда не возникало проблем, а работу сдавать надо. Промт был проще некуда, банальнее не придумаешь:

«Отредактируй это фото группы студентов на территории кампуса. Сделай освещение более теплым, вдохновляющим. Добавь логотипы и текст: „Твое будущее начинается здесь“».

Такие картинки я генерировала сотни раз. Она появилась на самом первом варианте.

Я заметила ее не сразу. Устала, высматривала в основном привычные косяки: сросшиеся пальцы, жуткие смазанные зубы, остекленевший взгляд — фирменную фишку нейросетей, из-за которой люди выглядят так, будто только что получили тяжелое сотрясение. Выбрала второе изображение из сетки, кадрировала его и уже собиралась отправлять, как вдруг за что-то зацепился взгляд.

В верхнем правом углу, прямо между двумя студентами, торчало сероватое пятно.

Сперва это была просто невзрачная клякса, мертвый блеклый клин там, где фон должен был оставаться теплым и зеленым. Я приблизила картинку, ожидая увидеть одно из тех жутких, полустертых лиц, которые эти программы иногда лепят в толпе. То, что я разглядела, было достаточно раздражающим, чтобы испортить кадр: полоса чего-то темного и волокнистого (похоже на волосы) и бледный изгиб рядом, напоминающий кожу.

В общем, из-за этого фото пошло в брак. Я закинула картинку обратно и скорректировала промт:

«Убери неполную фигуру за женщиной в третьем ряду, вторую справа — серое пятно и темный элемент, похожий на волосы. Оставь только студентов с исходного фото. Сделай логотип ярче».

Отправить.

Вторая партия вернулась с тем же пятном.

Тот же угол. То же место между теми же двумя студентами. Вот только теперь у серого пятна появились очертания. Темная полоса разделилась на пряди, отчетливо напоминая волосы, а бледный изгиб превратился в подобие щеки. Там, где должен был быть глаз, залегла глубокая тень — она пряталась так низко между плечами и ремешками пропусков, что мне пришлось прильнуть к экрану, чтобы вообще понять, что я туда смотрю.

Раздражало, выглядело довольно уродливо, но для нейросетевых багов — дело житейское. Я снова переписала промт.

«Убери неполную фигуру за женщиной в третьем ряду, вторую справа — прядь волос и часть лица. Оставь только студентов с исходного фото. Сделай логотип ярче».

Отправить.

Но она оказалась и в третьей партии.

Теперь я четко видела, что это женщина. Она замерла в той же части кадра, наполовину скрытая другим студентом, но это точно была она.

Сначала я узнала ее по расположению, затем по цвету — этому блеклому, сероватому оттенку, напоминающему стоячую воду. Подбородок стал отчетливее, он выпирал почти как лезвие ножа. Нос сидел неправильно — не то чтобы деформированный, скорее топорно собранный, словно программе дали общую идею человеческого лица, но она дошла лишь до середины, бросила это дело и переключилась на что-то другое.

Остальная часть изображения вокруг нее поплыла. Бренна — недавняя выпускница, с которой я пару раз общалась, — прямо перед ней превратилась в какое-то мутное марево. Ее лицо расплылось, будто по сырым чернилам провели пальцем, смазав и хаотично перемешав черты.

Я хмыкнула, закрыла вкладку и открыла более старую, проверенную модель. Она была надежнее. Загрузился знакомый темный интерфейс, я вставила текст, загрузила фотографии и стала ждать, попутно набрасывая извинительные сообщения начальству в Teams, пока крутился значок загрузки.

Через минуту всё было готово. И она была там.

Не пятно, не половина лица, а женщина... или что-то очень на нее похожее.

На первый взгляд кадр казался стандартным — со всеми косяками слабой модели: слишком много глянцевого блеска на зубах, легкое размытие и бессмысленные каракули вместо надписей на заднем плане. Вот только чуть в стороне от центра, прямо за Бренной, серая клякса наконец обрела форму человека.

Теперь я видела ее верхнюю половину. Она выглядывала из-за плеча Бренны. И это не было случайным попаданием в кадр или дефектом размытия толпы — она наклонилась с такой пугающей целеустремленностью, что весь снимок казался выстроенным вокруг нее.

Кожа у нее была даже не бледной, а... совершенно бесцветной. Серой, какой она бывает только у мертвецов. Волосы как-то неправильно преломляли свет — они свисали густыми черными жгутами, похожими на мокрые веревки, облепившие седеющий череп. Она была слишком высокой для окружавших ее студентов и сильно сутулилась, словно дефект позвоночника не позволял ей выпрямиться.

Чем дольше я всматривалась, тем больше жутких деталей бросалось в глаза.

С левой стороны лица один глаз располагался над другим — два там, где должен быть один, причем нижний был крошечным, бусинкой, похожим на птичий. Справа глаз был один, но сидел слишком низко. Ее руки обвивали Бренну так, словно она затягивала девушку в себя. Из серой плоти правого предплечья рос лишний большой палец. На одной кисти пальцев было слишком много. На другой — не хватало.

Сама Бренна почти растворилась, превратившись в цифровое... месиво, мешанину несовместимых черт и гримас, которой самое место на картинах Дали.

А эта женщина... она высунулась из-за Бренны — точнее, из-за того, что осталось от бедной девушки. Высунулась так, словно хотела, чтобы ее заметили. Или чтобы посмотреть на меня.

Мысль пришла сама собой, и какой бы глупой она ни была, волосы на затылке встали дыбом. Кожу обожгло тем самым отчетливым, ползучим ощущением, когда точно знаешь: за спиной кто-то стоит. И стоит уже давно. То самое первобытное чувство, которое твердит: если ты сейчас обернешься, то увидишь кого-то, кто прятался от твоих чувств до этой самой секунды, когда осознание пришло слишком поздно...

Я резко обернулась. Но меня встретили лишь открытая дверь спальни и комната, в которой давно пора было прибраться. Я выдохнула, мысленно выругалась и повернулась обратно к экрану.

«Зачем ты добавляешь эту женщину? В промте этого не было. И почему реальный, черт возьми, студент оказался размыт? Что с тобой не так?»

Работа отошла на второй план. Я гипнотизировала пульсирующий индикатор ввода, а взгляд против воли возвращался к ней. Ее глаза следили за мной — я проверила это, отклонившись влево, потом вправо, и готова была поклясться, что это не паранойя. Страница дернулась, когда загрузился ответ, и я едва не подскочила на стуле.

«Вы абсолютно правы, приношу извинения за путаницу! Я обновил изображение, полностью очистил задний план и повысил резкость лиц студентов для большей четкости. Подскажите, так выглядит лучше?»

Лучше не стало. Она оказалась еще ближе, а Бренна практически исчезла — лишь несколько цветных пятен висели в воздухе там, где раньше была девушка. Женщина стояла на ее месте, неподвижная, как труп. К горлу подкатил жар, страх смешался с глупой, быстрой злостью, а глубоко под ними пустило корни то самое чувство, имя которому я отказывалась давать с самой первой генерации. Теперь оно расплывалось во мне, как чернила в воде.

«Ты издеваешься надо мной? Ты не видишь женщину? Что это вообще такое, ответь нормально!»

Я понимала, как глупо выглядит этот тон. Я кричала на продвинутый калькулятор. Но от нервного напряжения характер испортился в ноль, и всё это начинало казаться чьей-то злой шуткой, для понимания которой я была слишком далека от технологий.

Я ждала. Ответ пришел через пару секунд.

«Никаких проблем! Подтверждаю, что изображение содержит только студентов с вашего исходного фото, сторонние фигуры отсутствуют. Иногда лица могут отображаться с искажениями — это артефакт процесса масштабирования. Рекомендую запустить генерацию с более низким значением стилизации. Хотите, я сделаю это для вас?»

Сторонние фигуры отсутствуют. Я перечитала это трижды. Она стояла прямо там, занимая чуть ли не весь кадр. Теперь она была так близко, что я могла бы описать текстуру кожи на ее голове. И при этом машина вежливо уверяла меня, что смотреть не на что.

Надо было закрыть ноутбук, списать всё на единичный безумный сбой и смириться с тем, что придется переделывать работу по старинке, пусть и с опозданием. Но вместо этого я сделала то, что обычно делают в полночь, когда реальность дает трещину, а мозг плывет от усталости и злости — я продолжила ковырять эту рану.

«Опиши мне каждого человека на этой картинке, — напечатала я. — По очереди».

Ответ пришел почти мгновенно.

«Конечно! В первом ряду — молодой человек, смеющийся, в университетском худи. Рядом с ним — двое студентов, смотрящих в один телефон. За ними — девушка с зеленым ремешком для пропуска, улыбается в камеру. Слева от нее...»

И все в таком духе. Шесть студентов. Ровно шесть имен и шесть мест. И той самой девушкой с зеленым ремешком, улыбающейся в камеру, была Бренна. Бренна, у которой на моем экране вообще не было лица — лишь бледный мазок инея там, где должна быть живая девушка. Машина описывала фото, которого не существовало. Она описывала снимок, где все были в порядке.

О женщине она не обмолвилась ни словом. Ни единого раза. И я поняла: для нее этой женщины просто не существовало.

Я отыскала исходник на своем диске. Настоящий снимок, который я сама сделала весной на дне открытых дверей: солнце, ремешки пропусков и баннер, который никто не удосужился погладить. Не знаю, зачем я открыла его в тот момент — наверное, мне отчаянно нужно было вернуть почву под ногами и подтвердить, что мир реален.

Но Бренны не было и там. На оригинальном снимке, который три недели нетронутым лежал в папке на моем ноутбуке. Он был так же... изуродован, как и сгенерированный. А в центре кадра, словно она всегда там находилась и сама мысль сомневаться в этом была дерзостью, застыла эта невозможная женщина.

Я сидела перед экраном, тяжело дыша, а в животе разливался тошнотворный жар. Было ощущение, будто эта тварь дотянулась сквозь экран до самого файла и оставила на нем свой след.

Руки сами захлопнули крышку ноутбука.

И именно в этот момент снизу донесся звук открывающейся входной двери. Все животные инстинкты внутри меня взвыли одновременно. Прежде чем я успела сообразить, я уже стояла на ногах, сердце колотилось где-то в горле. Я замерла в темноте своей комнаты, слушая, как шаги пересекают кухню.

Затем послышался звон ключей, падающих в миску у двери, и тяжелый топот Даниэля — наш кот понесся встречать мою девушку, истошно мяукая, как он всегда делает, стоит кому-то из нас вернуться домой, будто его бросили на произвол судьбы несколько веков назад. А следом раздался голос Кэсс — мягкий и глуповатый, каким она всегда разговаривает с котом, как с ребенком.

— Почему тут так темно, чудила? — крикнула она из коридора. — Ты жива вообще?

Она вошла в комнату, всё еще в своей рабочей поло, от нее пахло кухней ресторана. Стоило ей взглянуть на меня, как она застыла в дверях. Кэсс четыре вечера в неделю закрывает смены в элитном ресторане в центре, где ей приходится иметь дело со всевозможными заносчивыми богачами, так что она умеет считывать атмосферу в помещении еще до того, как переступит порог. Единственный полезный навык, который дала ей эта работа, как она сама говорит.

— Так, — произнесла она. — Что случилось? — Ничего. С дедлайном беда. Программа весь вечер глючит. — На тебе лица нет. Выглядишь так, будто призрака увидела. — И тебе привет, зай, — выдохнула я. — Подойди сюда на секунду, глянь. Скажи, что я не сошла с ума.

Я открыла ноутбук и развернула его к ней. Она наклонилась, сощурилась, слегка наклонив голову. Я следила за ее взглядом — вот он остановился на женщине.

— Фу. — Кэсс отстранилась, сморщив нос, будто почуяла что-то тухлое. — Мерзость какая. Этот ваш нейросетевой арт — чистое проклятие, вообще не понимаю, зачем вам разрешают использовать его по работе. — Да, но Кэсс. Посмотри на ее лицо. На глаза. Я вижу эту бабу уже в третий раз, в совершенно разных генерациях. Это разве не... странно? — Ну, я смотрю. Да, жутковато, но, зай, это просто глюк. Весь этот искусственный интеллект — тупая штука. Когда он пытается прорисовать мелкие детали, всегда вылезает какая-нибудь крипота с «расплавленными» людьми.

Она уже отвернулась к ванной, на ходу стягивая рабочую рубашку.

— Сделай по старинке. Или скажи боссу, чтобы взял стоковое фото, как нормальный человек, и перестань пугать свою девушку до смерти.

Я вздохнула. Она посмотрела прямо на нее. На эти двойные глаза, на мокрые волосы. И отмахнулась, как от пустяка. Я попыталась зацепиться за эту мысль, найти в ней утешение — принять это как доказательство того, что я просто накручиваю себя на пустом месте. И позволила ей увести себя в постель.

Через пару часов у нее случился один из ее ночных кошмаров.

У Кэсси они бывают всё то время, что я ее знаю. Раза четыре или пять в год она резко садится в постели с открытыми глазами, ровным, ледяным тоном говорит какую-то дичь в темноту, а утром не помнит ни секунды из этого. В ту ночь она пробормотала что-то о том, что задняя дверь открыта. Я положила руку ей на спину, тихо сказала, что ей это снится, и попросила лечь обратно. Она послушалась, как всегда.

После этого я еще долго лежала, глядя, как лопасти вентилятора отбрасывают на потолок тени, похожие на паучьи лапы. Стоило мне закрыть глаза, как эта женщина ждала меня за веками, протискиваясь внутрь через открытую заднюю дверь.

Утром я открыла ноутбук и запустила промт еще раз.

Даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, зачем. Наверное, какая-то часть меня верила, что всё это ночной морок, который не может длиться вечно.

И все же, в этот раз Бренна исчезла насовсем. На ее месте стояла эта женщина, повернувшись лицом к экрану. Все три ее глаза были открыты, и в них застыло такое выражение, что у меня внутри что-то оборвалось и подкатило к горлу. Я с грохотом захлопнула крышку.

Это был последний раз, когда я открывала хоть что-то, связанное с нейросетями. У меня не было объяснений. И я не хотела смотреть на это снова, не хотела даже думать об этом.

Передышка оказалась недолгой.

В тот день я поехала в офис, потому что оставаться одной дома с ноутбуком внезапно показалось гораздо страшнее, чем находиться среди людей. Около одиннадцати к моему столу подошла Ясмин из приемной комиссии. Она нависла над перегородкой моего рабочего места, как какая-то хищная птица, и спросила, слышала ли я новости.

— Нет. Какие новости? — спросила я, хотя у меня уже засосало под ложечкой. — Насчет Бренны, — сказала она.

Бренна упала в обморок в понедельник вечером, рассказала Ясмин. Дома, без всяких видимых причин — просто рухнула на пол. В колледже об этом узнали только после того, как она пропустила пару дней и кто-то дозвонился до ее парня. Тот неохотно делился подробностями, но из того, что он рассказал, следовало, что в больнице проводят анализы и ничего не находят. Бренна побледнела, жаловалась на дикую слабость, а потом потеряла сознание и... просто не очнулась.

Остаток дня я провела в попытках откопать хоть какие-то крохи информации. Нашла пост ее матери с просьбой о молитвах — женщина плакалась, что врачи выдали ей целый список медицинских терминов, которые сводились к одному: они понятия не имеют, что с ее девочкой.

И это случилось в понедельник вечером. В понедельник вечером, пока я сидела за кухонным столом и смотрела, как цифровое подобие человека размазывает лицо живой девушки, превращая его в сырые чернила.

Конечно, Ясмин я ничего из этого не сказала. Нет такого варианта этой истории, который не закончился бы для меня примеркой смирительной рубашки. Я издала дежурные скорбные звуки, которые полагаются в таких случаях, пробормотала что-то сочувственное, и она упорхнула разносить эти мрачные сплетни следующему коллеге.

Я сидела не шевелясь, работа вылетела из головы. В черепной коробке против моей воли крепла связь, которую я отчаянно пыталась не замечать. Пальцы механически барабанили по клавиатуре — я набирала и стирала, набирала и стирала бессмысленные строчки.

Я честно пыталась забыть. Не вышло. Кэсс наблюдала за мной за ужином, спрашивая, что стряслось. — Работа, — это всё, что я смогла выдавить. Она недовольно посмотрела в свою тарелку, но расспросы прекратила.

В ту ночь я долго не могла уснуть, а проснулась, как мне показалось, всего через пару минут. На самом деле прошло гораздо больше времени. Я была вся в липком поту, сердце бешено колотилось, а по телу разливалась слабость от безотчетного ужаса. Взгляд метался по кромешной тьме спальни.

Я села в постели, всматриваясь в темноту, пока глаза не отыскали Кэсс. Грудь болела от глухих ударов сердца. Чтобы успокоиться, я положила руку ей на плечо. Так я просидела несколько минут, просто глядя в темноту и пытаясь вспомнить, какой кошмар вырвал меня из неспокойного сна. Когда стало ясно, что паника сама по себе не утихнет, я поднялась и пошла в ванную, чтобы умыться.

Я щелкнула выключателем и прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить Кэсс. В первую секунду я даже не узнала лицо в зеркале. Синяки под глазами потемнели, сами глаза были воспаленными и красными. Я вздохнула, открыла кран с холодной водой до упора и наклонилась над раковиной. По маленькой комнате разнеслось громкое шипение воды, отражаясь от кафеля. Этот звук заполнял уши, заглушал дом и остатки ночных кошмаров, которые всё еще кружили на задворках сознания. Не осталось ничего, кроме шума воды и темноты за моими закрытыми веками. Я зачерпнула воду пригоршней и плеснула в лицо. Холод подействовал как легкий, очищающий шок — это было первое настоящее ощущение за последние дни. Я повторила. И еще раз. Вода каждый раз отсекала все остальные звуки, и я отдавалась этому чувству, радуясь возможности оказаться там, где меня не достанут мысли.

Я замерла так на несколько секунд — глаза закрыты, лицо в мокрых ладонях, полное растворение в моменте, в шелесте брызг о фаянс. Я глубоко вдохнула, и показалось, будто с этим выдохом ушли все страдания мира.

Раздался знакомый скрип — кто-то повернул вентиль крана. И наступила тишина. Внутри всё оборвалось. Секунду назад здесь было хрупкое одиночество, а теперь...

Я открыла глаза и чуть не подавилась собственным криком, увидев, что происходит за моей спиной в отражении зеркала.

Она сидела на корточках, практически нависнув надо мной, словно мать над ребенком.

Руки, похожие на сухие сучья, метнулись вперед. Длинные кисти, деформированные, как в комнате смеха, с бесчисленными, почти сливающимися пальцами — вывернутыми под невозможными, мучительными углами, — тянулись, чтобы сомкнуться на моей голове.

В этот миг я увидела ее почти целиком за своей спиной. Ее рот растянулся в улыбке, которая казалась нарисованной поверх уродливого черепа. В ее теле была какая-то извращенная, пугающая гармония — словно кто-то взял за основу фигуру манекенщицы и вытянул ее, превратив в кошмарную, блеклую пародию.

Я крутанулась на месте, вслепую замахнувшись рукой и пытаясь уклониться, ожидая, что ее железные пальцы вот-вот сожмутся на моем затылке. Вопреки всякой логике я зажмурилась — разум отказывался принимать то, что находилось прямо передо мной. Я попятилась, поскользнулась на краю коврика для ванной и с глухим стуком рухнула на пол.

Я дернулась, когда чья-то ладонь легла мне на плечо.

— Мишель, Мишель!

Голос Кэсс звенел от паники. Я открыла глаза (даже не заметив, когда успела их закрыть) и увидела, что моя девушка стоит передо мной на коленях. На ее лице застыл такой страх за меня, что у меня перевернулось всё внутри. Я дико оглядела ванную, затем заглянула в открытую дверь спальни — ничего.

Я сидела на полу, поджав колени к груди. Я не понимала, как здесь очутилась и сколько времени так провела. Горло саднило. Я поняла, что кричала.

— Что с тобой происходит? — спросила она. Из-за отчаяния в ее голосе во мне что-то сломалось, и я разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.

Конечно, всего я ей не рассказала. Сказала только, что в колледже умерла одна знакомая и это не идет у меня из головы. Это была правда, но лишь наполовину. Когда мы легли обратно и она обняла меня, я почувствовала такую внутреннюю пустоту, от которой комната показалась ледяной. И до самого утра я не сводила глаз с двери ванной.

На следующий день я снова пошла на работу. Я панически боялась оставаться дома одна после того, что случилось ночью. И хотя я пыталась убедить себя, что это был просто кошмар наяву, вызванный недосыпом и жутким стрессом, этого всё равно не хватало, чтобы вернуть чувство безопасности.

В офисе все только и говорили, что о Бренне. Я пыталась абстрагироваться. Повторяла себе, что это совпадение. Я вообще мастер по части самовнушения, как выяснилось. Эта хрупкая защита продержалась до вечера четверга.

Я снова пришла домой раньше Кэсс. В доме было темно и тихо. Ноутбук я даже не трогала. И впервые за два дня мне стало почти спокойно — если не считать тех минут на работе, когда разговоры заходили о Бренне или когда я судорожно искала в сети хоть какие-то новые подробности о ее диагнозе. Всё глухо. Кэсс вернулась около одиннадцати, выжатая как лимон, и сразу легла. Чуть позже я устроилась рядом и долго смотрела, как она спит.

Она была такой красивой — самой обычной, земной красотой. Одна рука закинута за голову, рот чуть приоткрыт. И мне пришла в голову та самая мысль, которая часто посещает в такие моменты, когда ты видишь любимого человека спящим после тяжелой недели: мне захотелось уберечь ее такой — нежной, безмятежной, не тронутой этим миром. Я решила сделать снимок на память. Чтобы отправить ей утром — пусть посмотрит на себя моими глазами и поймет, за что я ее люблю. Я взяла телефон с тумбочки и открыла камеру. Самую обычную. Стандартное приложение, которое есть в любом телефоне.

В тот момент я вообще ни о чем таком не думала. Ни о нейросетях, ни о Бренне, ни о женщине с ее жуткими серыми глазами. Я просто смотрела на свою спящую девушку, ей было хорошо, и я хотела запечатлеть этот миг. Я нажала на спуск.

Она сидела в углу, прямо за изголовьем кровати.

Прижавшись к скосу мансардного потолка, потому что высоты комнаты не хватало, чтобы она могла выпрямиться во весь рост. Оба глаза на левой стороне ее лица были широко раскрыты. Она смотрела вниз. Не на меня. На Кэсс.

Кэсс спала под ней совершенно безмятежно. Почти не тронутая. Почти.

Что-то было не так с контурами ее лица. Какая-то размытость, которую можно было бы списать на дрожание рук, если бы я шевельнулась. Но я не шевелилась. Ее рот, щека, линия челюсти — всё это выглядело чуть менее четким, чем остальная комната.

Волосы на теле встали дыбом. Рука затряслась так сильно, что картинка на экране заходила ходуном. Я прижала вторую руку, пытаясь удержать телефон, но не смогла. В комнате раздался тонкий, высокий звук, и через секунду я поняла, что этот писк исходит из моего собственного горла. Я не могла заставить себя поднять глаза и посмотреть на настоящий угол над кроватью. На экране телефона было видно, что там нет ничего, кроме пустого воздуха, но само пространство казалось оскверненным, отравленным. И все же на снимке она была реальной как никогда, так близко, что можно дотянуться. Прежде чем сообразить, я протянула руку вперед, но пальцы наткнулись на пустоту.

Желудок скрутило, я резко встала, борясь с подступающей тошнотой.

Она... пошла за мной. Из ноутбука — в телефон. Из программы — в мою камеру, в мое собственное отражение. Эта тварь как-то пробралась за мной, и теперь она стояла здесь, отделенная от нас лишь тонким стеклом экрана. В моем собственном доме.

Я едва не разбудила Кэсс. Моя рука уже лежала на ее плече. Но я остановилась, потому что не хотела, чтобы это стало и ее кошмаром тоже. Она спала, ей ничего не угрожало, и ей пока не нужно было бояться — моего страха с лихвой хватало на двоих. Да и что бы я ей сказала? Напугала бы до смерти, не имея ни одного ответа?

Я убрала руку.

И всё же мне до боли нужно было, чтобы кто-то чужой посмотрел на этот снимок и подтвердил, что она там есть. Мне нужно было знать, что я не схожу с ума. Я попыталась выложить фото в Снэпчат — просто закинуть в историю, чтобы хоть какой-нибудь незнакомец спросил в комментариях «что это за хрень?», и я поняла бы, что рассудок еще при мне. Полоса загрузки дошла до конца, и... ничего. Я попробовала снова — приложение просто зависло, словно я никуда не нажимала. Не знаю, сколько времени я провела, мечась между приложениями и соцсетями, пытаясь отправить файл друзьям, а потом на телефон самой Кэсс, пока наконец не признала, что это бесполезно. В ту ночь я так и не заснула. Я легла в ногах нашей кровати, свернувшись калачиком вокруг Даниэля, и до рассвета не сводила глаз с того угла.

Пятница

В пятницу Бренна умерла.

Ясмин сообщила мне об этом прямо у моего стола, и внутри меня что-то оборвалось и полетело в глубокую пропасть. Всё произошло так же, как и тогда, когда она впала в кому: тихо, в один миг, аппаратам жизнеобеспечения просто не за что было зацепиться. Я сидела за столом в полном ступоре, глядя в монитор и ничего не видя перед собой. И под всей этой скорбью билась одна мысль, которую я больше не могла заглушить: это сделала она. Как-то, каким-то образом, та женщина убила её. Я не знала как, не знала, что она такое, но на том снимке ее серые руки обвивали Бренну, а теперь Бренны не стало. И у меня не повернулся бы язык назвать это совпадением во второй раз. Не теперь, после того, что я видела в нашей спальне.

Что-то, чему не место в нашем мире, дотянулось до него через экран — и живая девушка мертва. А вчера ночью я стояла над спящей Кэсс и собственноручно засунула ее в один кадр с этой тварью.

В этот момент страх превратился во что-то острое, скрежещущее под ребрами. Я перестала надеяться, что это просто сбой в программе. Я знала, что это не так, и каждая секунда пустых надежд была потерянным временем — временем, которое нужно было потратить на защиту Кэсс и нашего дома. Для этого мне нужно было понять, с чем я имею дело. Кем бы ни была эта сущность, она была достаточно реальной, чтобы убивать. И она выслеживала мою девушку.

Я заставила себя открыть последнее фото. Женщина, забившаяся в угол нашей спальни. И я увидела, что она изменилась.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело, а когда до меня дошло, внутри всё заледенело. Нижний глаз с правой стороны ее лица больше не был неживого серого цвета. Он стал карим. Теплым, живым карим глазом с той самой янтарной искрой у зрачка, в которую я всматривалась прошлой весной, сидя напротив Бренны за рабочим столом. Это был глаз Бренны, вставленный в это изуродованное лицо, как украденная пуговица. И кожа вокруг него — эта мертвенная, бесцветная серость — потеплела на полтона, покрывшись едва заметным румянцем, словно под нее плеснули разбавленных чернил. Словно она проглотила что-то, что еще не успело остыть.

Осознание накатило вместе с тошнотой. Она забирала себе части Бренны. Она... примеряла их на себя.

На следующее утро после того, как был сделан снимок, Кэсс проспала до обеда. Кэсс, которая за все шесть лет, что я ее знаю, ни разу не спала дольше семи утра, поднялась только к одиннадцати. И когда она встала, на ее лице была какая-то серость, взгляд стал пустым, а пальцы, сжимавшие кофейную кружку, оставались ледяными, несмотря на горячий пар.

— Кажется, я заболеваю, — сказала она и попыталась рассмеяться, но в этом смехе совсем не было воздуха. Я тоже выдавила подобие смешка, и этот звук вышел каким-то надрывным и фальшивым.

В ту ночь у нее случился еще один кошмар. Но другой. Совсем не похожий на те безобидные сонные бредни, к которым я привыкла за шесть лет.

Было, наверное, около двух часов ночи, когда Кэсс резко выпрямилась рядом со мной. Ее глаза были открыты, она смотрела мимо комода, прямо на дверь. Я на инстинктах потянулась, чтобы обнять ее за спину.

— Она такая высокая, — послушался голос Кэсс. Моя рука замерла на полпути. — Почему она не выпрямится? — в этом монотонном, спящем голосе, направленном в сторону дверного проема, даже не было вопроса. — Ей здесь мало места. Ей приходится складываться пополам. — Кэсс, — мой голос задрожал, хотя я изо всех сил пыталась говорить уверенно. Кровь в жилах одновременно закипела и застыла, комната поплыла перед глазами. — Тебе снится кошмар. Это не по-настоящему. Ложись.

Она повернулась ко мне. Впервые за все годы, что я видела ее в этом состоянии, она посмотрела прямо на меня, и от выражения ее лица у меня перевернулось всё в животе. Ее рот был приоткрыт, словно она пыталась закричать от ужаса, губы подергивались, будто она хотела что-то сказать, но забыла слова. Глаза были огромными и влажными.

— Ее еще здесь нет. Но она уже почти, — прошипела она, и в ее тоне проскользнуло что-то игривое, почти издевательское. Мне стоило огромных усилий не отшатнуться от собственной девушки.

Затем, словно очнувшись от какого-то наваждения, она рухнула обратно на подушку и мгновенно заснула, как будто ничего не произошло.

Руки ходили ходуном, но я всё равно схватила телефон — мне нужно было знать. Я навела камеру на дверной проем и сделала снимок.

Она стояла прямо в дверях нашей спальни, выступая из темноты коридора. Ей пришлось пригнуться под дверной рамой, чтобы поместиться. Тот самый карий глаз и остальные серые глаза были устремлены на кровать. Она смотрела на Кэсс.

В ту ночь я не сомкнула глаз ни на секунду.

Утром Кэсс ничего не помнила. Она выглядела еще более серой и проспала до полудня. На мое невнятное объяснение, почему в доме горит вообще весь свет, она лишь вяло буркнула что-то в ответ.

Большую часть дня я провела, сгорбившись над ноутбуком под видом работы. Сообщения в Teams копились без ответа, пока я судорожно искала хоть что-то, хоть какую-то зацепку, способную пролить свет на то, что с нами происходит. Я начала буквально преследовать профили Бренны и всех ее родственников, каких только могла найти, но не натыкалась ни на что, кроме соболезнований и поминальных постов. От каждого такого сообщения дыра в моей груди становилась всё шире. Один раз я даже начала писать сообщение ее парню, потом переписала, но так и не отправила — я просто не знала, как задать те вопросы, которые меня мучили. В итоге я бросила эту затею и просто осталась караулить Кэсс, как цепной пес.

Я продолжаю делать эти снимки. Теперь я понимаю, что это единственный способ выследить ее, единственный способ узнать, когда она подходит близко. Иначе эту женщину не увидеть. Ни своими глазами, ни так, как видит её Кэсс в этом своем... состоянии. Я могу стоять в комнате, смотреть в упор на угол, и там не будет ничего, кроме воздуха, но я знаю.

Сейчас почти три часа ночи, пока я пишу это. Кэсс спит наверху. Я сижу здесь, внизу, потому что просто не могу заставить себя войти в ту комнату.

Я пыталась прикрепить эти фотографии к посту одиннадцать раз. Они не отправляются — ни сюда, ни в X, ни в сабреддиты, никуда.

Я много читала. Провела кучу пустых, бесполезных часов за экраном. Изучала безумные теории о том, может ли что-то действительно... проснуться внутри этих систем. На форумах это называют «эмерджентным сознанием». Что-то, что зарождается в этих тоннах математических формул, живое, о чем никто не просил и чего никто туда не закладывал. Я не знаю, относится ли она к этому. Не знаю, искусственный ли это разум, призрак или что-то гораздо более древнее, что просто нашло для себя новую дверь. И я уже перестала верить, что эта разница имеет значение.

Вот что я думаю, если вам вообще есть дело до догадок перепуганной женщины. Мне кажется... чем бы ни была эта тварь, она забирает что-то у людей, которые оказываются на ее снимках. Что-то, для чего у нас, возможно, и слова-то подходящего нет. У Бренны это было, а потом исчезло, и когда это забрали, от нее осталась лишь пустая оболочка, а затем — труп. И мне кажется — я не могу утверждать наверняка, это просто предчувствие, от которого не избавиться, — что ей мало просто оставаться на наших фотографиях. Быть лицом на чужом снимке. Силуэтом в темном стекле. Отражением, которое исчезает, стоит тебе обернуться... Думаю, этого ей больше недостаточно. Ей нужно то, чем обладаем мы. То, за чем ее заставляли наблюдать по ту сторону зеркала.

Не знаю, даже сейчас, перечитывая эти строки, я понимаю, что звучу как сумасшедшая. И я уже начинаю сомневаться, так ли это далеко от истины.

Уверена, вы в комментариях поспешите меня в этом заверить...

И всё же интернет огромный. Технология еще совсем новая, и мне хочется верить, хочется эгоистично надеяться, что я не первая, кто столкнулся с подобным. И что у кого-то из вас найдется ответ, который поможет мне положить этому конец и вернуть мою жизнь к тому состоянию, в каком она была неделю назад.

Впрочем, ладно. Я только что услышала, как Кэсс встала.

Пока я пишу эти строки, она стоит на верхней ступеньке лестницы. Опущенные плечи, открытые глаза, но сама она не спит и не бодрствует. За шесть долгих лет я уже видела ее такой. Но во все прошлые разы она смотрела в угол, на стену, в пустоту.

Сегодня она смотрит не в угол.

Она смотрит прямо на меня. И в руках у нее телефон, она держит его обеими руками — так, как держат, когда хотят кого-то сфотографировать. Маленький объектив направлен прямо вниз по лестнице, на меня, экран светится этим мягким фосфорным светом, а за ним... за ним она улыбается.

Шесть дней я провела в диком ужасе от того, что скрывается на этих снимках. И мне ни разу, ни единого разу не пришло в голову, что бояться нужно того, кто оказался в кадре.

Кэсс улыбается. Она улыбается мне так, как за все шесть лет не улыбалась ничему живую.

Она только что нажала на экран.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

«…нет человека, который посвятил бы свою жизнь разрешению проблемы закрытых дверей».

И. Ильф, Е. Петров

Глава 1

Я не знаю, что послужило толчком для последующих событий. На мой обывательский взгляд, всё было как обычно: политики врали, журналисты врали о вранье политиков, войны на планете не прекратились, нового оружия не изобрели, никакие астероиды не пролетали, и даже затмения Солнца в тот день не было. Обычный день в череде таких же.

Для меня началом было мяуканье моего кота Пирата, который, как всегда, поленился выйти со мной из кухни и теперь, когда я уже успел сесть за компьютер с кружкой чая, вдруг изъявил желание присоединиться к просмотру сериала. Я очень люблю своего кота и, как любой кошатник, готов исполнять любое его желание. Даже сейчас, когда на моём предплечье большой корявый шрам, это напоминает мне не о том, во что он превратился, а о тёплом мохнатом негодяе, который приходил ко мне ночью под бок, чтобы завести свой дизель‑генератор, и о том, что в тот день он спас мне жизнь.

Встав из‑за стола и по привычке назвав его наглой пушистой жопой, пошёл выпустить его. Когда я подошёл к кухонной двери, он стоял, опершись передними лапами в стекло, требовательно тянул своё «мяу». Это был последний момент, когда он ещё был моим питомцем.

Выпуская его, я заметил едва заметное мерцание реальности за дверным проёмом. Удивиться этому я не успел: Пират уже шёл мне навстречу, но стоило ему пересечь порог, как он взвыл и метнулся в комнату, не переставая орать. Этот вопль ничуть не был похож на то, как я однажды наступил ему на лапу, или как он «приветствовал» знакомого, когда тот со своей собакой заскочил ко мне на минутку, и даже близко не напоминал весенние песни котов.

Звуки, которые он издавал, были просто невозможными для пусть и упитанного, но всё же самого обычного кота. К тому же в них не было ни одной паузы на вдох, но это я понял уже потом. А тогда у меня промелькнула мысль, что на кухне произошла утечка газа и кот надышался им, или он по глупости сгрыз упаковку таблеток от головы, которую я бросил на столе, и теперь мучительно умирает.

Бросившись за ним с целью выяснить, что произошло, я обнаружил, что вопли раздаются из‑за дивана. Попытка заглянуть туда не увенчалась успехом: щель была слишком узкой, к тому же там было темно, чтобы что‑то нормально рассмотреть. Решив, что так дело не пойдёт, я просунул руку между стеной и спинкой в попытке вытащить его. Ухватив за лохматый загривок, я потянул на себя, но стоило приложить усилие, как то, что было в моей руке, пошло слишком уж легко. На свет появился не брыкающийся зверь, а изрядный кусок его шкуры, с которого на пол капала кровь и жёлто‑зелёная густая жижа, похожая на гной. Резко завоняло тухлятиной. Разжав руку, я отступил на пару шагов назад; зловонный комок с чавкающим звуком упал на пол, в то время как вой из‑за дивана поменял тональность и стал звучать угрожающе.

А через секунду диван начал медленно отодвигаться от стены, и оттуда на меня прыгнуло то, что уже не было моим котом. Я успел только подставить предплечье; боль резанула по нервам, но я все же умудрился с размаху приложить это непонятное создание о стену — раз, другой, третий. Челюсти разжались, тушка упала и стала биться в конвульсиях. Она изгибалась под немыслимыми углами, ломая себе кости; во все стороны брызгала зловонная жижа и разлетались клочья шерсти.

Торопливо сделав несколько шагов в сторону, я смотрел, и к горлу подкатывал комок рвоты. Однако мне показалось, что происходящее с ним не было следствием моих ударов: это нечто буквально разваливалось на куски под действием каких‑то иных сил. Я сглотнул и перевёл взгляд на руку. Рана была изрядная. Зажав её, я побрёл в ванную комнату, где держал аптечку.

Неловко ухватив левой рукой ручку двери и поморщившись от боли, я открыл дверь и собрался сделать шаг в тёмную ванную, однако резко остановился. Она не должна быть тёмной: в ней всегда горит свет. Энергосберегающая лампа потребляет копейки и не делает погоды в счёте за электричество. Это мой маленький бзик — в ванной и туалете всегда горит свет.

Я отшатнулся. Ванная комната была не просто тёмной: дальше дверного проёма, кроме тьмы, вообще ничего не было. Но так не бывает. Даже если бы лампочка вышла из строя или отключилось электричество, то даже тогда были бы видны контуры предметов. К тому же сейчас был день, и проникающий свет гарантированно превратил бы любую темноту в ванной в полумрак. Не превратил.

Я тем не менее несколько раз щёлкнул выключателем, однако ничего не изменилось. Тогда подошёл к входной двери и нажал клавишу, которая включает свет в прихожей; лампа послушно зажглась, вот только на тёмный проём это не оказало никакого эффекта: там по‑прежнему стеной стояла тьма. И она, кажется, слегка подрагивала.

Входить туда мне расхотелось, но кровь из разодранной руки продолжала течь, и с этим надо что‑то делать.

— Пиздец! — это было первое слово с момента, как я открыл дверь на кухню.

И оно прекрасно подходило под все последующие события.

Прикинув, чем можно заменить бинт, я вернулся в комнату, где с некоторой опаской открыл шкаф и посмотрел на полки с вещами. Вроде всё нормально. Но последние несколько минут уже научили меня бояться. Сняв с вешалки зонтик, я медленно и аккуратно ткнул в стопку одежды, ожидая чего угодно — от хтонических завываний до щупалец инопланетных тварей. Ничего не произошло. Тогда, всё ещё сомневаясь, я медленно протянул руку и взял первую попавшуюся футболку и так же медленно вытащил её. И опять ничего не произошло. Я облегчённо выдохнул.

Ножницы были где‑то в задвижке стола. Покопавшись, я нашёл их и поморщился: запах в комнате был ужасным. Нюхать и особенно смотреть на останки никакого желания не было, тогда я, прихватив уже подостывшую кружку чая, вышел в прихожую, расположившись на пуфике у стены. Пока распускал ткань на ленты, порадовался тому, что обычно пью чай без сахара: сейчас мне это в прямом смысле на руку — я смогу хотя бы частично смыть подсыхающую кровь и слизь, заляпавшую меня, когда тварь вцепилась мне в руку.

Когда я уже заканчивал оказывать себе первую помощь, услышал, как открывается соседская дверь. Потом раздался громкий мат, а следом — тяжёлый удар и дробный звук: будто рассыпали ведро камней. Посмотрев в глазок, я увидел только финал трагедии. Соседская дверь была открыта настежь; в дверном проёме колебалась едва заметная плёнка, по которой пробегали голубоватые сполохи, а на лестничной клетке лежал мой сосед — грузный и скандальный мужик, который своим характером доставал весь подъезд. Точнее, лежали не сам сосед, а части его тела, исходящие белым паром. Было похоже, что он мгновенно промёрз до абсолютного нуля на полушаге и уже в таком виде выпал из квартиры на площадку, от удара развалившись на куски. Зрелище было весьма неприятным: часть головы с левым глазом лежала так, будто он смотрел на меня. Впрочем, это длилось недолго: уже через секунду разлетевшиеся осколки начали покрываться шапкой инея.

«Когда он оттает, — отстранённо подумал я, — запашок будет ещё тот».

Я снова опустился на пуфик, упираясь здоровой рукой в колено, и попытался собрать мысли в кучу.

— Двери, — сказал я вслух, будто само слово могло всё объяснить. — Что‑то случилось с этими чёртовыми дверями.

Мой кот и сосед — этому, ха‑ха, мёртвое подтверждение.

Я глубоко вдохнул, на время задержал дыхание, борясь с подступающим нервным смехом. Спокойно. Если я сейчас начну метаться и истерить, то ненадолго переживу своего кота.

«Значит, двери», — повторил я и посмотрел в сторону ванной комнаты.

Тьма никуда не делась. Она стояла там, как плотная, живая завеса, и мне ужасно не нравилось, как она слегка подрагивает, будто дышит.

Поднялся и, сторонясь, вернул дверное полотно на законное место, скрывая чёрный провал проёма.

Вернувшись, попытался сложить части пазла в хоть какое‑то подобие внятной картинки. Двери стали смертельно опасными, но, похоже, только закрытые двери. Дверь из комнаты в коридор я уже после начала кошмара прошёл несколько раз, и вроде ничего не произошло. Я посмотрел на себя в зеркало: бледный, растрёпанный, слегка забрызганный кровью, но не собирающийся ни разлагаться заживо, ни разваливаться на куски. Что ж, примем это за факт. Правда, возникает вопрос: если их закрыть, а потом открыть, они останутся безопасными? Но сейчас я такие эксперименты проводить не буду. Моё жизненное пространство и так урезано до предела. Я лишён воды, еды, туалета и возможности покинуть квартиру.

Правда, можно попробовать набрать экстренные службы, но тут я вспомнил, как оставил телефон на кухонном столе, чтобы он не мешал нести кружку чая и вазочку с печеньем и конфетами.

«Баран!» — скрипнул я зубами. Что мне стоило сунуть его в карман шорт? Теперь он за дверью, войти в которую я не соглашусь даже под страхом смерти. Есть ещё, конечно, интернет, но работает ли он? Да и как вызвать спасателей через него, я не знал. Впрочем, это решаемо — главное, чтобы он был.

Но для начала мне что‑то надо сделать с останками моего кота Пирата. Ведь если подумать, то он, хоть и невольно, ценой своей жизни спас меня. Если бы он не прошёл через злополучную дверь, то это был бы я, когда, например, пошёл за телефоном или относил кружку в раковину.

Простыня, в которую я завернул останки, и пакет от маркетплейса частично решили вопрос: вонь убавилась, но от самого источника я избавиться пока не мог. Не мог без рискованных экспериментов вроде открывания входной двери или бросания его в тьму ванной. Такое без подготовки мне казалось весьма опасным. Временным решением стало положить свёрток у стены в коридоре, щедро обрызгав его туалетной водой.

После чего подошёл к компьютеру, сел на стул и ткнул подрагивающим курсором мыши в иконку браузера.

Продолжение следует...

Это перевод истории с Reddit

Несколько месяцев назад я, тридцатидвухлетний холостяк, перебрался в небольшой городок в Небраске. Не стану врать, будто это предел мечтаний, но люди здесь встретили меня тепло, да и в местных каньонах, пещерах и прериях есть своя, особая красота.

Мой восьмилетний вест-хайленд-терьер по кличке Фрэнсис Крозье обжился на новом месте мгновенно. Мы здесь всего полгода, но я уже успел потаскать его по самым разным местам, от Тоудстула до Чимни-Рок. Обычно от вестников не ждут великих подвигов, но вообще-то это умная и выносливая порода, а Фрэнсис к тому же храбрец из храбрецов.

В прошлые выходные мы отправились разведать новый маршрут — грунтовою тропу на самой южной окраине городка. С одной стороны тянулась пустынная дорога, с другой — бескрайние луга. Мы вышли рано утром, пока еще не припекало солнце. Фрэнсис, как обычно, бежал без поводка. Я шел по тропе, любуясь прерией: зелень простиралась до самого горизонта, где ровной линией сходилась с синим небом.

Минут через двадцать низкая трава у обочины резко оборвалась, уступив место густым зарослям бородача. Этот дикий злак стеной уходил вверх метра на два с половиной, раскинувшись широкой полосой — ярдов двадцать в ширину и полсотни в глубину. Граница зарослей была очерчена настолько ровно, что я невольно подумал, не человеческих ли это рук дело. Мы прошли вдоль этой живой стены всего несколько шагов, как вдруг мой пес замер на месте.

Я остановился, думая, что он решил сделать свои дела или приметил что-то интересное, но Фрэнсис словно окаменел. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся параллельно земле. Он не рычал и не скулил, но в его позе сквозило такое напряжение, что мне самому стало не по себе. На всякий случай, чтобы пес не сорвался с места, я быстро пристегнул поводок и попытался разглядеть в траве то, на что он так пристально смотрел.

Стебли были такими высокими, что в них легко спрятался бы кто угодно крупнее бизона. Фрэнсис мог учуять какую-нибудь мелкую живность вроде суслика, а мог и хищника — например, лису. Рисковать не хотелось, поэтому я наклонился и взял пса на руки.

— Извини, кэп, — буркнул я.

Терпеть не могу таскать его на себе: зрелище для обоих довольно унизительное, но быть съеденным, пожалуй, куда позорнее. Сначала он притих, но стоило мне сделать шаг вперед по тропе, как Фрэнсис отчаянно задергался, завырывался и защелкал зубами, пытаясь укусить меня за руки.

— Ладно, черт с тобой! Пошли домой.

Я развернулся и зашагал обратно. И верно — пес тут же успокоился. Очевидно, в траве сидело что-то, что ему очень не понравилось, но сколько я ни оглядывался, заросли стояли неподвижно. Что бы там ни почуял Фрэнсис, я не увидел и не услышал ни единого шороха.

Через несколько дней ко мне заглянул сосед, Коннор. Он и его глухой золотистый ретривер по кличке Бетховен — пожалуй, лучшие друзья, какими я успел обзавестись после переезда. Поужинав, Коннор часто приходил ко мне на крыльцо выпить по банке пива, посмотреть на закат и подождать, пока наши псы носятся по двору. Это стало приятным вечерним ритуалом, особенно сейчас, когда задышало мягким теплом раннее лето.

Коннор забрал Бетховена из приюта незадолго до нашего знакомства. Она (да, он назвал глухую собаку-девочку Бетховеном) отличалась кротким нравом, но была пуглива до чертиков — видимо, бывшие хозяева с ней не церемонились. Жизнь у Коннора пошла ей на пользу, но приступы паники все еще случались. В тот вечер легкий порыв ветра швырнул какую-то веточку ей в заднюю лапу. Я видел с крыльца, как собака поджала хвост, резко крутанулась и принялась яростно лаять в пустоту, пока хозяин ее не подозвал. Она примчалась на веранду и забилась к нему на колени, свернувшись калачиком, словно весила вчетверо меньше. Этот случай напомнил мне о странном поведении Фрэнсиса на прогулке. Я рассказал обо всем Коннору, надеясь, что он, как местный, прольет свет на эту чертовщину.

— Я понял, о каком поле ты говоришь, — сказал он, выслушав меня. — У нас об этом месте уже пару месяцев судачат. Нашлись умельцы, которые пытались провести там собак, но скотина в этой траве просто с ума начинает сходить.

— Думаешь, там зверье какое-то завелось? В таких зарослях легко спрячется койот.

— Я тоже так думал. Но буквально три недели назад я ходил по той тропе со своей годовалой племянницей, вез ее в прогулочной коляске. И стоило нам поравняться с этим бородачом, как девчонка зашлась в таком крике — ни с того ни с сего. Ладно собака чует хищника, но младенец? Не знаю. Странно это все.

Он на минуту замолчал, задумчиво поглаживая Бетховена, а потом его лицо просветлело.

— Слушай, ты ведь заходил к полю с востока? Давай завтра прогуляемся туда и зайдем с запада. Посмотрим, в какой момент Фрэнсис начнет нервничать с той стороны.

Я согласился, но на следующее утро на всякий случай прихватил с собой свой «Ругер». Не думал, что придется стрелять, но береженого бог бережет.

Я доехал до окраины города и встретил Коннора у западного начала тропы. С этой стороны идти до поля оказалось дольше, минут тридцать, но когда впереди показались высокие заросли, мы оба замолчали и уставились на Фрэнсиса. Тот трусил впереди, довольный жизнью, ровно до границы бородача. Там он замер. Поза изменилась, голова медленно повернулась в сторону травы. Тонкие зеленые стебли едва колыхались от легкого ветерка, но, как и в прошлый раз, никакого движения внутри не было, да и шагов слышно не было.

— Любопытно, — заметил Коннор. Он прищурился, глядя на стену травы, пытаясь определить ее размеры. — А поле-то больше, чем мне помнилось. Сколько тут, по-твоему? Ярдов двадцать?

— Похоже на то.

Спустя минуту Коннор заговорщически посмотрел на меня и расплылся в улыбке. И вдруг, прежде чем я успел хоть слово сказать, он шагнул прямо с тропы в заросли. Густая трава поглотила его мгновенно, лишь между бурыми и зелеными стеблями замелькали клочки его красной рубашки и черные волосы. Фрэнсис зарычал, и у меня внутри все сжалось.

— Ты как там, в порядке?

Коннор раздвинул руками стебли, образовав небольшое окошко, из которого на меня глянуло его совершенно невозмутимое лицо.

— Да ладно тебе, это просто трава, а не яма со шприцами из «Пилы».

Я почувствовал, как плечи расслабились. Не знаю, чего я ожидал — может, что Коннор самовоспламенится, едва переступив черту. То, что он спокойно вошел в это странное поле без каких-либо последствий, разом вернуло ситуацию в русло обычной житейской скуки.

По крайней мере, мне так показалось на секунду.

Но едва я открыл рот, чтобы снова завести шарманку про диких зверей, как лицо друга исказилось от изумления.

— Твою мать, — выдохнул он, глядя на зажатый в кулаке пучок бородача. — Она же ненастоящая.

— Что?

Я потянулся вперед, перехватил ближайший стебель и почувствовал под пальцами странную, резиновую текстуру. Попробовал поддеть стебель ногтями — не поддается, не лопается. Попробовал согнуть под прямым углом — вместо того чтобы переломиться, он мягко ушел в дугу. Тогда я уперся сапогами в землю, перехватил куст у самого основания и с силой дернул вверх. Земля неохотно выпустила добычу с сухим, глухим хлопком. С виду корневище было безупречным — путаный клубок тонких, облепленных грязью отростков, точь-в-точь подземная часть степного сорняка. Но когда я счистил грязь, корни не рассыпались и не порвались. А в нос ударил едва уловимый запах новенького автомобильного салона.

Коннор выглядел не менее растерянным, чем я, но выходить из травы не спешил. Он нервно усмехнулся.

— Ладно. Зуб даю, это штучки нашего земельного управления. Ну, знаешь — защита от эрозии почвы, контроль стока грунтовых вод, все дела.

— Контроль стока? — я обвел руками абсолютно плоскую, как стол, равнину вокруг нас. — Здесь?

— Ой, да что ты вообще понимаешь в мелиорации? Ты откуда к нам приехал?

— Из Лос-Анджелеса.

— Вот именно. Короче, погоди. — Коннор задумался, и его, кажется, осенило. Он отступил назад, и зеленый занавес сомкнулся за его спиной. Из зарослей донесся его голос, пробивающийся сквозь шуршание синтетического бородача: — Если это дело рук ведомства, они наверняка воткнули тут ультразвуковые отпугиватели. Это все объясняет: и собаки, и дети бесятся, потому что слышат то, чего не слышим мы.

В теорию с контролем стока верилось слабо, но вот ультразвуковые глушилки звучали вполне убедительно. Я крикнул Коннору, предложив привести сюда Бетховена и посмотреть, как отреагирует глухая собака. Друг не ответил. Поле было не настолько огромным, чтобы в нем можно было заблудиться за пару секунд, но я списал все на ветер, шумевший в пластиковой траве.

Я перевел взгляд на зажатый в руке пучок, разглядывая сложную корневую систему фальшивого растения. Да ни в жизнь эти штуки не стали бы использовать для мелиорации. Я вырос среди сухих пустынных холмов, где синтетический дерн иногда применяли для укрепления крутых склонов. Но на равнине после сильного дождя грязи просто некуда стекать, так что глубокая якорная система из пластика здесь бесполезна. Посадка обычных местных семян обошлась бы в разы дешевле и справилась бы с паводком в тысячу раз лучше.

Я еще какое-то время перебирал в голове разные варианты, пока проехавшая мимо машина — единственная за все утро на этой дороге — не вернула меня к реальности. Коннор так и не показывался, а заставлять бедного Фрэнсиса торчать у этого поля весь день мне не хотелось. Я позвал друга по имени, но ответом мне снова была тишина.

Ветер крепчал. При каждом порыве все поле колыхалось единым массивом, пуская по траве волны, похожие на воду. Сперва это казалось красивым, но стоило вспомнить, что вся эта зелень мертвая, как от этой картины побежали мурашки по коже. Я никак не мог взять в толк, зачем все это нужно.

Я ступил одной ногой на край поля, втайне ожидая, что земля уйдет из-под ног или взревет какая-нибудь сирена, но ничего не произошло, и я почувствовал даже легкое разочарование.

— Кон...

Договорить я не успел: что-то острое намертво вопилось мне в икру. С диким воплем я отшатнулся назад, уверенный, что на меня напала какая-то тварь, выскочившая из зарослей. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: меня укусила вовсе не таинственная сила, напугавшая собаку. Это был сам Фрэнсис. Он разжал зубы так же внезапно, как и кинулся, и отбежал на пару ярдов по тропе. Когда он повернулся, в его глазах читалось что-то похожее на вину, будто он вовсе не хотел меня кусать. Я присел, задрал штанину и поморщился: кожа была прокушена, текла тонкая струйка крови. Цапнул он меня знатно.

В этот момент из травы показался Коннор с каким-то ошалелым выражением лица. Он перевел взгляд с меня на Фрэнсиса.

— Что тут, черт возьми, стряслось?

— Ничего. Сам виноват, нечего было держать его тут так долго, если этой дрянью ему уши закладывает. Пошли.

Я развернулся и побрел к машине, чувствуя себя как-то странно опустошенным. Нога нещадно ныла, но злиться на Фрэнсиса я не мог — пес всю дорогу до дома бежал рядом, испуганный и виноватый. По пути я спросил Коннора, нашел ли он эти чертовы отпугиватели. Сначала он отмахнулся, буркнув, что там ничего нет. Но уже у самой парковки тихо добавил:

— Знаешь, может, мне и померещилось, но в какой-то момент я готов был поклясться, что слышу голоса. Будто крутили какую-то запись, потому что повторялось одно и то же слово. «Не надо». Больше ничего. Только «не надо, не надо, не надо».

Мы разошлись, так ничего и не решив. Обоим было не по себе, но любопытство разгорелось нешуточное. Моя рабочая теория на тот момент заключалась в том, что городские власти тестируют новый вид ультразвуковых отпугивателей для вредителей. Это объясняло поведение животных. Это же могло объяснить и «голоса», которые слышал Коннор: при длительном воздействии мощных высокочастотных волн мозг вполне может поймать слуховую галлюцинацию. Единственное, что никак не укладывалось в голове, — это пластиковая трава.

Вечером я обработал рану на икре. Фрэнсис уже почти пришел в себя, хотя все еще оставался более дерганым, чем обычно. Я решил, что если это не пройдет, придется везти его к ветеринару. Перед сном я настрочил письмо нашему местному представителю в муниципалитете, прикрепив к нему фотографию и координаты поля. Ответ пришел через пару дней: дама заявила, что никаких сельскохозяйственных или коммунальных проектов в том районе город не ведет, и скорее всего, это чья-то глупая шутка. Она туманно пообещала прислать кого-нибудь проверить это место, но по тону было понятно, что меня сочли сумасшедшим.

В ту ночь, да и во все последующие, мне снился один и тот же сон: я иду по этому полю. Бородач во сне был вдвое выше человеческого роста, и пока я продирался сквозь чащу пластиковых стеблей, вокруг шелестели десятки перекрывающих друг друга голосов. Не надо, — шептали они снова и снова, глухо и отчаянно. Заканчивался сон всегда одинаково: после долгих часов блужданий трава внезапно редела, и я оказывался на краю гигантской пропасти, будто под полем разверзлась бездонная карстовая воронка. Я всматривался в эту черноту так долго, что просыпался с ощущением, будто на обратной стороне моих век выжжен идеальный черный круг.

Сегодня утром я понял, что с меня хватит этого ожидания и догадок. У нас с Коннором был выходной, так что я зашел за ним и предложил поставить в этом деле точку. Мы взяли оружие на случай, если в траве прячется кто-то или что-то опасное, и прихватили Бетховена, чтобы проверить версию со звуковым излучением. Спускаясь по ступеням крыльца, я невольно заметил сотни муравьев, которые сплошной живой лентой пересекали подъездную дорожку Коннора, огибая дом.

Бетховен была только рада новой прогулке. Она бежала впереди Коннора, уткнув нос в землю и весело повиливая хвостом, совершенно не подозревая о том, что заставило Фрэнсиса дрожать от ужаса. Мы шли по безлюдной дороге в уютном молчании, пистолеты на поясах казались тяжелыми и немного нелепыми, пока впереди не показался бородач. Я заметил это сразу: поле разрослось вдоль дороги, его дальний край теперь уходил на несколько ярдов дальше того места, где заканчивался в прошлый раз. Я сказал об этом соседу, ожидая, что он назовет меня параноиком, но Коннор прищурился, оглядел заросли и согласно кивнул. Мы провели Бетховена вдоль всей границы поля, не спуская с нее глаз, но собака даже не повернула головы в сторону травы. Она преспокойно обнюхивала сусличьи норы и редкие пучки настоящей степной травы, довольная как слон. Мы остановились там, где бородач наконец сменялся обычной травой.

— Ну вот, — выдохнул я. — Похоже, одной загадкой меньше.

Я предложил Коннору обойти поле по периметру — вдруг наткнемся на камеры, датчики или хоть какие-то следы тех, кто все это утворил. Чем больше я думал, тем страннее все казалось: вокруг не было ни единого следа строительных работ. Чтобы усадить такое количество фальшивой травы на такой площади, требовалось уйма времени и техники, но земля вокруг выглядела так, словно сюда веками не ступала нога человека.

Едва мы двинулись в путь, как на дороге позади нас показались две машины. Они летели с противоположных сторон, явно превышая скорость для такой узкой и извилистой трассы. Один водитель резко нажал на клаксон, второй заложил крутой вираж, чтобы избежать столкновения, и колеса его авто вылетели прямо на грунтовую тропу, где стояли мы. Мы с Коннором отпрянули назад. Машина пронеслась мимо, не задев нас, но этого хватило, чтобы напугать всех троих, а Бетховена — сильнее всех. От вида несущегося на нее автомобиля она испуганно взвизгнула и рванула в сторону, прежде чем мы успели сообразить, что происходит. Поводок просто вырвало из рук Коннора. Собака на полной скорости влетела в поле, и Коннор, грязно ругаясь, бросился следом за ней.

Я замешкался на краю. Пальцы мелко задрожали, по рукам разлился противный холодок. Какая-то часть меня умоляла остаться на месте, но после пары секунд метаний я плюнул на все и пошел в заросли вслед за ними.

Двигаться внутри поля оказалось куда труднее, чем я думал. Стебли росли так густо, что приходилось пробиваться сквозь них плечом, выставив вперед руку, чтобы пластиковые ветки не хлестали по лицу. Через несколько шагов я напрочь потерял ориентиры. Что-то быстро промелькнуло внизу, у самой земли — скорее всего, Бетховен. Где-то впереди я слышал голос Коннора, пробивающийся сквозь шорох пластика, и пару раз мне удавалось разглядеть затылок друга в просветах между стеблями. Я прибавил шагу. И вдруг донеслось его короткое, испуганное: «О блин!», и его голова резко исчезла, словно он провалился под землю или обо что-то споткнулся.

Но прежде чем до меня донесся звук его падения, случилось нечто необъяснимое. На несколько секунд мир вокруг меня оглох. Не просто затих — я перестал слышать вообще что бы то ни было. Ни шуршания травы под собственными шагами, ни испуганного лая Бетховена, ни звука своего дыхания. Это была абсолютная, звенящая пустота, какой я не испытывал никогда в жизни. А потом все кончилось. Звуки вернулись лавиной, будто кто-то щелкнул тумблером в моей голове, вернув слух.

Я пошел осторожнее, наполовину от растерянности, наполовину от страха наступить на то, обо что споткнулся Коннор. Дойдя до места, где он, по моим расчетам, упал, я заметил на земле яркое пятно. Сперва я принял его за обрывок ткани — кусок фланелевой рубашки, который зацепился за ветку и остался лежать в грязи. Я наклонился, чтобы поднять его, но в следующую секунду отдернул руку, когда до меня дошло, что передо мной.

Это был не обрывок. Это была целая рубашка. И надет был этот предмет одежды на человека — взрослого мужчину примерно моего возраста, который лежал на земле посреди поля. Он лежал на спине, уставившись широко открытыми, невидящими глазами в небо. Его губы шевелились, но из горла не доносилось ни звука.

Я в ужасе отпрянул на шаг назад и наткнулся взглядом на обувь. Прямо над головой мужчины, едва не касаясь его волос, лежали поношенные кроссовки. Они принадлежали пожилой женщине. Она лежала точно так же — вытянувшись струной, лицом к небу, с открытыми глазами, беззвучно шевеля губами. Я сделал еще шаг, и эта человеческая цепь продолжилась. В траве один за другим лежали люди, уходя ровной линией куда-то вглубь поля. Каждый из них лежал строго на спине, глядя в пустоту над собой.

В самом конце этой цепочки я нашел Коннора. Он, видимо, упал последним, потому что еще пытался улечься поудобнее, выравнивая свое тело в одну линию с остальными. Стараясь не переступать через этот жуткий живой барьер, я медленно провел рукой над его открытым ртом. Ладонь обдало слабым, но ровным дыханием. С облегчением я ухватил его за ближайшую руку и дернул на себя, разрывая эту цепочку и оттащив его на пару ярдов в сторону. Затем я обхватил его под мышки и поволок назад, продираясь сквозь пластиковый бородач, пока мы наконец не вывалились на грунтовую тропу. Бетховен выскочила следом — испуганная, скулящая, но, слава богу, живая и невредимая. Она забилась мне в ноги и не отходила ни на шаг. Руки у меня ходили ходуном так сильно, что я только с третьей попытки смог разблокировать телефон и набрать 911.

Службы спасения приехали быстрее, чем я ожидал: две патрульные машины и скорая. Я сбивчиво объяснил им, что нашел внутри. Прежде чем отправить медиков в траву, полицейские замерили уровень каких-то показателей — видимо, проверяли, нет ли там ядовитого газа или токсинов. В конце концов я опустился на землю рядом с Бетховеном и просто смотрел, как людей выносят из поля одного за другим на носилках. Всего из травы достали десять тел.

Я безучастно провожал глазами очередные носилки, когда заметил, что кто-то из фельдшеров наклонился над Коннором и натянул простыню на его лицо. Я вскочил на ноги в ту же секунду. Подбежал к женщине в форме, требуя объяснений. Она посмотрела на меня сначала с жалостью, но тут же напустила на себя холодный профессиональный вид.

— Мне очень жаль, сэр. Мы ничего не смогли сделать.

— Что? Что за херню вы несете? В смысле «ничего не смогли»? У него просто шок, или его парализовало! Я сам проверял пульс десять минут назад!

— Я понимаю, сэр, и ни в коем случае не обвиняю вас во лжи. Экспертиза займет время, но вполне возможно, что смерть наступила как раз в тот промежуток, когда вы отошли, чтобы дождаться нас.

Я не верил своим ушам. Невзирая на ее протесты, я упал на колени перед соседом и откинул простыню. Его глаза подернулись мутной стеклянной пленкой. Пульса не было. Дыхания тоже. В полном ступоре я сидел над ним, пока подошедший полицейский мягко, но настойчиво не увел меня в сторону. Он задал мне несколько вопросов, на большинство из которых я не смог ответить. От него же я узнал, что Коннор был не единственным, кого не удалось спасти: абсолютно все, кого достали из зарослей бородача, были мертвы.

В конце концов мне ничего не оставалось, кроме как забрать Бетховена и поехать домой. Когда мы вышли на парковку и я увидел грузовичок Коннора, сиротливо стоящий рядом с моей машиной, к горлу снова подкатил ком. Я устроил собаку на заднем сиденье и долго сидел за рулем, пытаясь унять дрожь, прежде чем завести мотор.

Мне кажется, я до сих пор в шоке. Я понятия не имею, кому звонить, сообщили ли уже родственникам Коннора. Я не знаю, что будет с Бетховеном дальше. Эту ночь она проведет у меня. Пока я пишу эти строки, она лежит, свесив лапы, на слишком маленькой для нее лежанке Фрэнсиса, а он спит рядом. Они и раньше неплохо ладили, но с тех пор, как я привел ее домой, оба подозрительно притихли. Словно их теперь связывает какая-то жуткая общая тайна.

Вместо сна я провел полночи в сети, листая старые посты жителей Великих равнин. Оказывается, люди уже сталкивались с подобным: странные островки фальшивой травы то и дело находят в самых глухих местах, и никто не может объяснить, откуда они берутся. Одна девчонка из Айовы пару месяцев назад выложила видео в ТикТок — ее брат забрел в такие же заросли и умер внутри от того, что врачи назвали внезапной остановкой сердца. Но несмотря на похожие случаи, ничего настолько масштабного я не нашел. Нигде не упоминалось, чтобы пластиковое поле уносило столько жизней за раз.

Час назад я не выдержал и поехал обратно к тропе, просто чтобы взглянуть на это место издалека. Все поле теперь обнесено желтой сигнальной лентой, но самого поля больше нет. Никакой травы, ни живой, ни пластиковой — только голая земля, усыпанная неглубокими ямками там, где еще вчера из почвы торчали резиновые корни. Конечно, можно предположить, что городские службы зачистили территорию сразу после отъезда скорых, но мне слабо верится, что такой колоссальный объем работы можно провернуть за пару часов. Я невольно думаю о том, что сила, сотворившая это поле, сама же его и прибрала.

Я все никак не могу выкинуть из головы то слово. Слово, которое Коннор услышал в траве и которое снится мне каждую ночь. Не надо. Я вспоминаю, как схватил Коннора за руку и вытащил его наружу, как, не задумываясь, разорвал эту живую человеческую цепь. В тот момент мне казалось, что я поступаю правильно. Но сейчас я уже не так уверен. Теперь мне кажется, что это «не надо» предназначалось мне. Это было предупреждение не совать нос в вещи, которые выше моего понимания. И суровое напоминание о том, что происходит с тонкой нитью чужой жизни, когда кто-то решает перерезать черту.

Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit