Сразу уточню: я не имею в виду, что на каждом изображении появляется какая-то абстрактная фигура. Я говорю буквально об одной и той же женщине. Каждый раз. На каждом снимке.
Для начала прошу прощения. Я бы прикрепила фотографии — уверена, это помогло бы быстрее разобраться в проблеме, да и писатель из меня так себе, — но после того, как у меня удалили три поста в X, по публикации в сабреддитах ChatGPT и Midjourney, а теперь еще и в Снэпчате (к этому я еще вернусь), стало очевидно: какой бы странный вирус ни подхватили мои устройства, он просто не позволяет мне делиться этими изображениями. Будто эта чертовщина... касается только меня. Любая попытка выложить снимок с этой женщиной заканчивается одинаково: либо ошибкой, либо мгновенным удалением. Дико неудобно, знаю, но я постараюсь описать всё как можно точнее.
Прежде чем вы завалите комментарии всеми синонимами слова «лжец» из словаря, скажу сразу: я не заставляю вас мне верить. Я просто прошу тех, кто верит, помочь мне сохранить работу и остатки рассудка. С каждым днем, пока продолжается этот... феномен, я чувствую, что и то и другое висит на волоске.
Понедельник
В понедельник я доводила до ума снимки для осенней приемной кампании колледжа — убирала визуальный мусор с заднего плана, лепила логотип, в общем, обычная рутина. Дедлайн был во вторник, креативный директор уже дважды прислал напоминания на почту, а я делала то, что всегда делаю в стрессовых ситуациях — прокрастинировала с удвоенной силой. В общем, когда я наконец открыла генератор, было уже около одиннадцати вечера. Я не из тех, кто по любому поводу бежит к искусственному интеллекту, до этого момента у меня с ним никогда не возникало проблем, а работу сдавать надо. Промт был проще некуда, банальнее не придумаешь:
«Отредактируй это фото группы студентов на территории кампуса. Сделай освещение более теплым, вдохновляющим. Добавь логотипы и текст: „Твое будущее начинается здесь“».
Такие картинки я генерировала сотни раз. Она появилась на самом первом варианте.
Я заметила ее не сразу. Устала, высматривала в основном привычные косяки: сросшиеся пальцы, жуткие смазанные зубы, остекленевший взгляд — фирменную фишку нейросетей, из-за которой люди выглядят так, будто только что получили тяжелое сотрясение. Выбрала второе изображение из сетки, кадрировала его и уже собиралась отправлять, как вдруг за что-то зацепился взгляд.
В верхнем правом углу, прямо между двумя студентами, торчало сероватое пятно.
Сперва это была просто невзрачная клякса, мертвый блеклый клин там, где фон должен был оставаться теплым и зеленым. Я приблизила картинку, ожидая увидеть одно из тех жутких, полустертых лиц, которые эти программы иногда лепят в толпе. То, что я разглядела, было достаточно раздражающим, чтобы испортить кадр: полоса чего-то темного и волокнистого (похоже на волосы) и бледный изгиб рядом, напоминающий кожу.
В общем, из-за этого фото пошло в брак. Я закинула картинку обратно и скорректировала промт:
«Убери неполную фигуру за женщиной в третьем ряду, вторую справа — серое пятно и темный элемент, похожий на волосы. Оставь только студентов с исходного фото. Сделай логотип ярче».
Отправить.
Вторая партия вернулась с тем же пятном.
Тот же угол. То же место между теми же двумя студентами. Вот только теперь у серого пятна появились очертания. Темная полоса разделилась на пряди, отчетливо напоминая волосы, а бледный изгиб превратился в подобие щеки. Там, где должен был быть глаз, залегла глубокая тень — она пряталась так низко между плечами и ремешками пропусков, что мне пришлось прильнуть к экрану, чтобы вообще понять, что я туда смотрю.
Раздражало, выглядело довольно уродливо, но для нейросетевых багов — дело житейское. Я снова переписала промт.
«Убери неполную фигуру за женщиной в третьем ряду, вторую справа — прядь волос и часть лица. Оставь только студентов с исходного фото. Сделай логотип ярче».
Отправить.
Но она оказалась и в третьей партии.
Теперь я четко видела, что это женщина. Она замерла в той же части кадра, наполовину скрытая другим студентом, но это точно была она.
Сначала я узнала ее по расположению, затем по цвету — этому блеклому, сероватому оттенку, напоминающему стоячую воду. Подбородок стал отчетливее, он выпирал почти как лезвие ножа. Нос сидел неправильно — не то чтобы деформированный, скорее топорно собранный, словно программе дали общую идею человеческого лица, но она дошла лишь до середины, бросила это дело и переключилась на что-то другое.
Остальная часть изображения вокруг нее поплыла. Бренна — недавняя выпускница, с которой я пару раз общалась, — прямо перед ней превратилась в какое-то мутное марево. Ее лицо расплылось, будто по сырым чернилам провели пальцем, смазав и хаотично перемешав черты.
Я хмыкнула, закрыла вкладку и открыла более старую, проверенную модель. Она была надежнее. Загрузился знакомый темный интерфейс, я вставила текст, загрузила фотографии и стала ждать, попутно набрасывая извинительные сообщения начальству в Teams, пока крутился значок загрузки.
Через минуту всё было готово. И она была там.
Не пятно, не половина лица, а женщина... или что-то очень на нее похожее.
На первый взгляд кадр казался стандартным — со всеми косяками слабой модели: слишком много глянцевого блеска на зубах, легкое размытие и бессмысленные каракули вместо надписей на заднем плане. Вот только чуть в стороне от центра, прямо за Бренной, серая клякса наконец обрела форму человека.
Теперь я видела ее верхнюю половину. Она выглядывала из-за плеча Бренны. И это не было случайным попаданием в кадр или дефектом размытия толпы — она наклонилась с такой пугающей целеустремленностью, что весь снимок казался выстроенным вокруг нее.
Кожа у нее была даже не бледной, а... совершенно бесцветной. Серой, какой она бывает только у мертвецов. Волосы как-то неправильно преломляли свет — они свисали густыми черными жгутами, похожими на мокрые веревки, облепившие седеющий череп. Она была слишком высокой для окружавших ее студентов и сильно сутулилась, словно дефект позвоночника не позволял ей выпрямиться.
Чем дольше я всматривалась, тем больше жутких деталей бросалось в глаза.
С левой стороны лица один глаз располагался над другим — два там, где должен быть один, причем нижний был крошечным, бусинкой, похожим на птичий. Справа глаз был один, но сидел слишком низко. Ее руки обвивали Бренну так, словно она затягивала девушку в себя. Из серой плоти правого предплечья рос лишний большой палец. На одной кисти пальцев было слишком много. На другой — не хватало.
Сама Бренна почти растворилась, превратившись в цифровое... месиво, мешанину несовместимых черт и гримас, которой самое место на картинах Дали.
А эта женщина... она высунулась из-за Бренны — точнее, из-за того, что осталось от бедной девушки. Высунулась так, словно хотела, чтобы ее заметили. Или чтобы посмотреть на меня.
Мысль пришла сама собой, и какой бы глупой она ни была, волосы на затылке встали дыбом. Кожу обожгло тем самым отчетливым, ползучим ощущением, когда точно знаешь: за спиной кто-то стоит. И стоит уже давно. То самое первобытное чувство, которое твердит: если ты сейчас обернешься, то увидишь кого-то, кто прятался от твоих чувств до этой самой секунды, когда осознание пришло слишком поздно...
Я резко обернулась. Но меня встретили лишь открытая дверь спальни и комната, в которой давно пора было прибраться. Я выдохнула, мысленно выругалась и повернулась обратно к экрану.
«Зачем ты добавляешь эту женщину? В промте этого не было. И почему реальный, черт возьми, студент оказался размыт? Что с тобой не так?»
Работа отошла на второй план. Я гипнотизировала пульсирующий индикатор ввода, а взгляд против воли возвращался к ней. Ее глаза следили за мной — я проверила это, отклонившись влево, потом вправо, и готова была поклясться, что это не паранойя. Страница дернулась, когда загрузился ответ, и я едва не подскочила на стуле.
«Вы абсолютно правы, приношу извинения за путаницу! Я обновил изображение, полностью очистил задний план и повысил резкость лиц студентов для большей четкости. Подскажите, так выглядит лучше?»
Лучше не стало. Она оказалась еще ближе, а Бренна практически исчезла — лишь несколько цветных пятен висели в воздухе там, где раньше была девушка. Женщина стояла на ее месте, неподвижная, как труп. К горлу подкатил жар, страх смешался с глупой, быстрой злостью, а глубоко под ними пустило корни то самое чувство, имя которому я отказывалась давать с самой первой генерации. Теперь оно расплывалось во мне, как чернила в воде.
«Ты издеваешься надо мной? Ты не видишь женщину? Что это вообще такое, ответь нормально!»
Я понимала, как глупо выглядит этот тон. Я кричала на продвинутый калькулятор. Но от нервного напряжения характер испортился в ноль, и всё это начинало казаться чьей-то злой шуткой, для понимания которой я была слишком далека от технологий.
Я ждала. Ответ пришел через пару секунд.
«Никаких проблем! Подтверждаю, что изображение содержит только студентов с вашего исходного фото, сторонние фигуры отсутствуют. Иногда лица могут отображаться с искажениями — это артефакт процесса масштабирования. Рекомендую запустить генерацию с более низким значением стилизации. Хотите, я сделаю это для вас?»
Сторонние фигуры отсутствуют. Я перечитала это трижды. Она стояла прямо там, занимая чуть ли не весь кадр. Теперь она была так близко, что я могла бы описать текстуру кожи на ее голове. И при этом машина вежливо уверяла меня, что смотреть не на что.
Надо было закрыть ноутбук, списать всё на единичный безумный сбой и смириться с тем, что придется переделывать работу по старинке, пусть и с опозданием. Но вместо этого я сделала то, что обычно делают в полночь, когда реальность дает трещину, а мозг плывет от усталости и злости — я продолжила ковырять эту рану.
«Опиши мне каждого человека на этой картинке, — напечатала я. — По очереди».
Ответ пришел почти мгновенно.
«Конечно! В первом ряду — молодой человек, смеющийся, в университетском худи. Рядом с ним — двое студентов, смотрящих в один телефон. За ними — девушка с зеленым ремешком для пропуска, улыбается в камеру. Слева от нее...»
И все в таком духе. Шесть студентов. Ровно шесть имен и шесть мест. И той самой девушкой с зеленым ремешком, улыбающейся в камеру, была Бренна. Бренна, у которой на моем экране вообще не было лица — лишь бледный мазок инея там, где должна быть живая девушка. Машина описывала фото, которого не существовало. Она описывала снимок, где все были в порядке.
О женщине она не обмолвилась ни словом. Ни единого раза. И я поняла: для нее этой женщины просто не существовало.
Я отыскала исходник на своем диске. Настоящий снимок, который я сама сделала весной на дне открытых дверей: солнце, ремешки пропусков и баннер, который никто не удосужился погладить. Не знаю, зачем я открыла его в тот момент — наверное, мне отчаянно нужно было вернуть почву под ногами и подтвердить, что мир реален.
Но Бренны не было и там. На оригинальном снимке, который три недели нетронутым лежал в папке на моем ноутбуке. Он был так же... изуродован, как и сгенерированный. А в центре кадра, словно она всегда там находилась и сама мысль сомневаться в этом была дерзостью, застыла эта невозможная женщина.
Я сидела перед экраном, тяжело дыша, а в животе разливался тошнотворный жар. Было ощущение, будто эта тварь дотянулась сквозь экран до самого файла и оставила на нем свой след.
Руки сами захлопнули крышку ноутбука.
И именно в этот момент снизу донесся звук открывающейся входной двери. Все животные инстинкты внутри меня взвыли одновременно. Прежде чем я успела сообразить, я уже стояла на ногах, сердце колотилось где-то в горле. Я замерла в темноте своей комнаты, слушая, как шаги пересекают кухню.
Затем послышался звон ключей, падающих в миску у двери, и тяжелый топот Даниэля — наш кот понесся встречать мою девушку, истошно мяукая, как он всегда делает, стоит кому-то из нас вернуться домой, будто его бросили на произвол судьбы несколько веков назад. А следом раздался голос Кэсс — мягкий и глуповатый, каким она всегда разговаривает с котом, как с ребенком.
— Почему тут так темно, чудила? — крикнула она из коридора. — Ты жива вообще?
Она вошла в комнату, всё еще в своей рабочей поло, от нее пахло кухней ресторана. Стоило ей взглянуть на меня, как она застыла в дверях. Кэсс четыре вечера в неделю закрывает смены в элитном ресторане в центре, где ей приходится иметь дело со всевозможными заносчивыми богачами, так что она умеет считывать атмосферу в помещении еще до того, как переступит порог. Единственный полезный навык, который дала ей эта работа, как она сама говорит.
— Так, — произнесла она. — Что случилось? — Ничего. С дедлайном беда. Программа весь вечер глючит. — На тебе лица нет. Выглядишь так, будто призрака увидела. — И тебе привет, зай, — выдохнула я. — Подойди сюда на секунду, глянь. Скажи, что я не сошла с ума.
Я открыла ноутбук и развернула его к ней. Она наклонилась, сощурилась, слегка наклонив голову. Я следила за ее взглядом — вот он остановился на женщине.
— Фу. — Кэсс отстранилась, сморщив нос, будто почуяла что-то тухлое. — Мерзость какая. Этот ваш нейросетевой арт — чистое проклятие, вообще не понимаю, зачем вам разрешают использовать его по работе. — Да, но Кэсс. Посмотри на ее лицо. На глаза. Я вижу эту бабу уже в третий раз, в совершенно разных генерациях. Это разве не... странно? — Ну, я смотрю. Да, жутковато, но, зай, это просто глюк. Весь этот искусственный интеллект — тупая штука. Когда он пытается прорисовать мелкие детали, всегда вылезает какая-нибудь крипота с «расплавленными» людьми.
Она уже отвернулась к ванной, на ходу стягивая рабочую рубашку.
— Сделай по старинке. Или скажи боссу, чтобы взял стоковое фото, как нормальный человек, и перестань пугать свою девушку до смерти.
Я вздохнула. Она посмотрела прямо на нее. На эти двойные глаза, на мокрые волосы. И отмахнулась, как от пустяка. Я попыталась зацепиться за эту мысль, найти в ней утешение — принять это как доказательство того, что я просто накручиваю себя на пустом месте. И позволила ей увести себя в постель.
Через пару часов у нее случился один из ее ночных кошмаров.
У Кэсси они бывают всё то время, что я ее знаю. Раза четыре или пять в год она резко садится в постели с открытыми глазами, ровным, ледяным тоном говорит какую-то дичь в темноту, а утром не помнит ни секунды из этого. В ту ночь она пробормотала что-то о том, что задняя дверь открыта. Я положила руку ей на спину, тихо сказала, что ей это снится, и попросила лечь обратно. Она послушалась, как всегда.
После этого я еще долго лежала, глядя, как лопасти вентилятора отбрасывают на потолок тени, похожие на паучьи лапы. Стоило мне закрыть глаза, как эта женщина ждала меня за веками, протискиваясь внутрь через открытую заднюю дверь.
Утром я открыла ноутбук и запустила промт еще раз.
Даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, зачем. Наверное, какая-то часть меня верила, что всё это ночной морок, который не может длиться вечно.
И все же, в этот раз Бренна исчезла насовсем. На ее месте стояла эта женщина, повернувшись лицом к экрану. Все три ее глаза были открыты, и в них застыло такое выражение, что у меня внутри что-то оборвалось и подкатило к горлу. Я с грохотом захлопнула крышку.
Это был последний раз, когда я открывала хоть что-то, связанное с нейросетями. У меня не было объяснений. И я не хотела смотреть на это снова, не хотела даже думать об этом.
Передышка оказалась недолгой.
В тот день я поехала в офис, потому что оставаться одной дома с ноутбуком внезапно показалось гораздо страшнее, чем находиться среди людей. Около одиннадцати к моему столу подошла Ясмин из приемной комиссии. Она нависла над перегородкой моего рабочего места, как какая-то хищная птица, и спросила, слышала ли я новости.
— Нет. Какие новости? — спросила я, хотя у меня уже засосало под ложечкой. — Насчет Бренны, — сказала она.
Бренна упала в обморок в понедельник вечером, рассказала Ясмин. Дома, без всяких видимых причин — просто рухнула на пол. В колледже об этом узнали только после того, как она пропустила пару дней и кто-то дозвонился до ее парня. Тот неохотно делился подробностями, но из того, что он рассказал, следовало, что в больнице проводят анализы и ничего не находят. Бренна побледнела, жаловалась на дикую слабость, а потом потеряла сознание и... просто не очнулась.
Остаток дня я провела в попытках откопать хоть какие-то крохи информации. Нашла пост ее матери с просьбой о молитвах — женщина плакалась, что врачи выдали ей целый список медицинских терминов, которые сводились к одному: они понятия не имеют, что с ее девочкой.
И это случилось в понедельник вечером. В понедельник вечером, пока я сидела за кухонным столом и смотрела, как цифровое подобие человека размазывает лицо живой девушки, превращая его в сырые чернила.
Конечно, Ясмин я ничего из этого не сказала. Нет такого варианта этой истории, который не закончился бы для меня примеркой смирительной рубашки. Я издала дежурные скорбные звуки, которые полагаются в таких случаях, пробормотала что-то сочувственное, и она упорхнула разносить эти мрачные сплетни следующему коллеге.
Я сидела не шевелясь, работа вылетела из головы. В черепной коробке против моей воли крепла связь, которую я отчаянно пыталась не замечать. Пальцы механически барабанили по клавиатуре — я набирала и стирала, набирала и стирала бессмысленные строчки.
Я честно пыталась забыть. Не вышло. Кэсс наблюдала за мной за ужином, спрашивая, что стряслось. — Работа, — это всё, что я смогла выдавить. Она недовольно посмотрела в свою тарелку, но расспросы прекратила.
В ту ночь я долго не могла уснуть, а проснулась, как мне показалось, всего через пару минут. На самом деле прошло гораздо больше времени. Я была вся в липком поту, сердце бешено колотилось, а по телу разливалась слабость от безотчетного ужаса. Взгляд метался по кромешной тьме спальни.
Я села в постели, всматриваясь в темноту, пока глаза не отыскали Кэсс. Грудь болела от глухих ударов сердца. Чтобы успокоиться, я положила руку ей на плечо. Так я просидела несколько минут, просто глядя в темноту и пытаясь вспомнить, какой кошмар вырвал меня из неспокойного сна. Когда стало ясно, что паника сама по себе не утихнет, я поднялась и пошла в ванную, чтобы умыться.
Я щелкнула выключателем и прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить Кэсс. В первую секунду я даже не узнала лицо в зеркале. Синяки под глазами потемнели, сами глаза были воспаленными и красными. Я вздохнула, открыла кран с холодной водой до упора и наклонилась над раковиной. По маленькой комнате разнеслось громкое шипение воды, отражаясь от кафеля. Этот звук заполнял уши, заглушал дом и остатки ночных кошмаров, которые всё еще кружили на задворках сознания. Не осталось ничего, кроме шума воды и темноты за моими закрытыми веками. Я зачерпнула воду пригоршней и плеснула в лицо. Холод подействовал как легкий, очищающий шок — это было первое настоящее ощущение за последние дни. Я повторила. И еще раз. Вода каждый раз отсекала все остальные звуки, и я отдавалась этому чувству, радуясь возможности оказаться там, где меня не достанут мысли.
Я замерла так на несколько секунд — глаза закрыты, лицо в мокрых ладонях, полное растворение в моменте, в шелесте брызг о фаянс. Я глубоко вдохнула, и показалось, будто с этим выдохом ушли все страдания мира.
Раздался знакомый скрип — кто-то повернул вентиль крана. И наступила тишина. Внутри всё оборвалось. Секунду назад здесь было хрупкое одиночество, а теперь...
Я открыла глаза и чуть не подавилась собственным криком, увидев, что происходит за моей спиной в отражении зеркала.
Она сидела на корточках, практически нависнув надо мной, словно мать над ребенком.
Руки, похожие на сухие сучья, метнулись вперед. Длинные кисти, деформированные, как в комнате смеха, с бесчисленными, почти сливающимися пальцами — вывернутыми под невозможными, мучительными углами, — тянулись, чтобы сомкнуться на моей голове.
В этот миг я увидела ее почти целиком за своей спиной. Ее рот растянулся в улыбке, которая казалась нарисованной поверх уродливого черепа. В ее теле была какая-то извращенная, пугающая гармония — словно кто-то взял за основу фигуру манекенщицы и вытянул ее, превратив в кошмарную, блеклую пародию.
Я крутанулась на месте, вслепую замахнувшись рукой и пытаясь уклониться, ожидая, что ее железные пальцы вот-вот сожмутся на моем затылке. Вопреки всякой логике я зажмурилась — разум отказывался принимать то, что находилось прямо передо мной. Я попятилась, поскользнулась на краю коврика для ванной и с глухим стуком рухнула на пол.
Я дернулась, когда чья-то ладонь легла мне на плечо.
Голос Кэсс звенел от паники. Я открыла глаза (даже не заметив, когда успела их закрыть) и увидела, что моя девушка стоит передо мной на коленях. На ее лице застыл такой страх за меня, что у меня перевернулось всё внутри. Я дико оглядела ванную, затем заглянула в открытую дверь спальни — ничего.
Я сидела на полу, поджав колени к груди. Я не понимала, как здесь очутилась и сколько времени так провела. Горло саднило. Я поняла, что кричала.
— Что с тобой происходит? — спросила она. Из-за отчаяния в ее голосе во мне что-то сломалось, и я разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.
Конечно, всего я ей не рассказала. Сказала только, что в колледже умерла одна знакомая и это не идет у меня из головы. Это была правда, но лишь наполовину. Когда мы легли обратно и она обняла меня, я почувствовала такую внутреннюю пустоту, от которой комната показалась ледяной. И до самого утра я не сводила глаз с двери ванной.
На следующий день я снова пошла на работу. Я панически боялась оставаться дома одна после того, что случилось ночью. И хотя я пыталась убедить себя, что это был просто кошмар наяву, вызванный недосыпом и жутким стрессом, этого всё равно не хватало, чтобы вернуть чувство безопасности.
В офисе все только и говорили, что о Бренне. Я пыталась абстрагироваться. Повторяла себе, что это совпадение. Я вообще мастер по части самовнушения, как выяснилось. Эта хрупкая защита продержалась до вечера четверга.
Я снова пришла домой раньше Кэсс. В доме было темно и тихо. Ноутбук я даже не трогала. И впервые за два дня мне стало почти спокойно — если не считать тех минут на работе, когда разговоры заходили о Бренне или когда я судорожно искала в сети хоть какие-то новые подробности о ее диагнозе. Всё глухо. Кэсс вернулась около одиннадцати, выжатая как лимон, и сразу легла. Чуть позже я устроилась рядом и долго смотрела, как она спит.
Она была такой красивой — самой обычной, земной красотой. Одна рука закинута за голову, рот чуть приоткрыт. И мне пришла в голову та самая мысль, которая часто посещает в такие моменты, когда ты видишь любимого человека спящим после тяжелой недели: мне захотелось уберечь ее такой — нежной, безмятежной, не тронутой этим миром. Я решила сделать снимок на память. Чтобы отправить ей утром — пусть посмотрит на себя моими глазами и поймет, за что я ее люблю. Я взяла телефон с тумбочки и открыла камеру. Самую обычную. Стандартное приложение, которое есть в любом телефоне.
В тот момент я вообще ни о чем таком не думала. Ни о нейросетях, ни о Бренне, ни о женщине с ее жуткими серыми глазами. Я просто смотрела на свою спящую девушку, ей было хорошо, и я хотела запечатлеть этот миг. Я нажала на спуск.
Она сидела в углу, прямо за изголовьем кровати.
Прижавшись к скосу мансардного потолка, потому что высоты комнаты не хватало, чтобы она могла выпрямиться во весь рост. Оба глаза на левой стороне ее лица были широко раскрыты. Она смотрела вниз. Не на меня. На Кэсс.
Кэсс спала под ней совершенно безмятежно. Почти не тронутая. Почти.
Что-то было не так с контурами ее лица. Какая-то размытость, которую можно было бы списать на дрожание рук, если бы я шевельнулась. Но я не шевелилась. Ее рот, щека, линия челюсти — всё это выглядело чуть менее четким, чем остальная комната.
Волосы на теле встали дыбом. Рука затряслась так сильно, что картинка на экране заходила ходуном. Я прижала вторую руку, пытаясь удержать телефон, но не смогла. В комнате раздался тонкий, высокий звук, и через секунду я поняла, что этот писк исходит из моего собственного горла. Я не могла заставить себя поднять глаза и посмотреть на настоящий угол над кроватью. На экране телефона было видно, что там нет ничего, кроме пустого воздуха, но само пространство казалось оскверненным, отравленным. И все же на снимке она была реальной как никогда, так близко, что можно дотянуться. Прежде чем сообразить, я протянула руку вперед, но пальцы наткнулись на пустоту.
Желудок скрутило, я резко встала, борясь с подступающей тошнотой.
Она... пошла за мной. Из ноутбука — в телефон. Из программы — в мою камеру, в мое собственное отражение. Эта тварь как-то пробралась за мной, и теперь она стояла здесь, отделенная от нас лишь тонким стеклом экрана. В моем собственном доме.
Я едва не разбудила Кэсс. Моя рука уже лежала на ее плече. Но я остановилась, потому что не хотела, чтобы это стало и ее кошмаром тоже. Она спала, ей ничего не угрожало, и ей пока не нужно было бояться — моего страха с лихвой хватало на двоих. Да и что бы я ей сказала? Напугала бы до смерти, не имея ни одного ответа?
И всё же мне до боли нужно было, чтобы кто-то чужой посмотрел на этот снимок и подтвердил, что она там есть. Мне нужно было знать, что я не схожу с ума. Я попыталась выложить фото в Снэпчат — просто закинуть в историю, чтобы хоть какой-нибудь незнакомец спросил в комментариях «что это за хрень?», и я поняла бы, что рассудок еще при мне. Полоса загрузки дошла до конца, и... ничего. Я попробовала снова — приложение просто зависло, словно я никуда не нажимала. Не знаю, сколько времени я провела, мечась между приложениями и соцсетями, пытаясь отправить файл друзьям, а потом на телефон самой Кэсс, пока наконец не признала, что это бесполезно. В ту ночь я так и не заснула. Я легла в ногах нашей кровати, свернувшись калачиком вокруг Даниэля, и до рассвета не сводила глаз с того угла.
Пятница
Ясмин сообщила мне об этом прямо у моего стола, и внутри меня что-то оборвалось и полетело в глубокую пропасть. Всё произошло так же, как и тогда, когда она впала в кому: тихо, в один миг, аппаратам жизнеобеспечения просто не за что было зацепиться. Я сидела за столом в полном ступоре, глядя в монитор и ничего не видя перед собой. И под всей этой скорбью билась одна мысль, которую я больше не могла заглушить: это сделала она. Как-то, каким-то образом, та женщина убила её. Я не знала как, не знала, что она такое, но на том снимке ее серые руки обвивали Бренну, а теперь Бренны не стало. И у меня не повернулся бы язык назвать это совпадением во второй раз. Не теперь, после того, что я видела в нашей спальне.
Что-то, чему не место в нашем мире, дотянулось до него через экран — и живая девушка мертва. А вчера ночью я стояла над спящей Кэсс и собственноручно засунула ее в один кадр с этой тварью.
В этот момент страх превратился во что-то острое, скрежещущее под ребрами. Я перестала надеяться, что это просто сбой в программе. Я знала, что это не так, и каждая секунда пустых надежд была потерянным временем — временем, которое нужно было потратить на защиту Кэсс и нашего дома. Для этого мне нужно было понять, с чем я имею дело. Кем бы ни была эта сущность, она была достаточно реальной, чтобы убивать. И она выслеживала мою девушку.
Я заставила себя открыть последнее фото. Женщина, забившаяся в угол нашей спальни. И я увидела, что она изменилась.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело, а когда до меня дошло, внутри всё заледенело. Нижний глаз с правой стороны ее лица больше не был неживого серого цвета. Он стал карим. Теплым, живым карим глазом с той самой янтарной искрой у зрачка, в которую я всматривалась прошлой весной, сидя напротив Бренны за рабочим столом. Это был глаз Бренны, вставленный в это изуродованное лицо, как украденная пуговица. И кожа вокруг него — эта мертвенная, бесцветная серость — потеплела на полтона, покрывшись едва заметным румянцем, словно под нее плеснули разбавленных чернил. Словно она проглотила что-то, что еще не успело остыть.
Осознание накатило вместе с тошнотой. Она забирала себе части Бренны. Она... примеряла их на себя.
На следующее утро после того, как был сделан снимок, Кэсс проспала до обеда. Кэсс, которая за все шесть лет, что я ее знаю, ни разу не спала дольше семи утра, поднялась только к одиннадцати. И когда она встала, на ее лице была какая-то серость, взгляд стал пустым, а пальцы, сжимавшие кофейную кружку, оставались ледяными, несмотря на горячий пар.
— Кажется, я заболеваю, — сказала она и попыталась рассмеяться, но в этом смехе совсем не было воздуха. Я тоже выдавила подобие смешка, и этот звук вышел каким-то надрывным и фальшивым.
В ту ночь у нее случился еще один кошмар. Но другой. Совсем не похожий на те безобидные сонные бредни, к которым я привыкла за шесть лет.
Было, наверное, около двух часов ночи, когда Кэсс резко выпрямилась рядом со мной. Ее глаза были открыты, она смотрела мимо комода, прямо на дверь. Я на инстинктах потянулась, чтобы обнять ее за спину.
— Она такая высокая, — послушался голос Кэсс. Моя рука замерла на полпути. — Почему она не выпрямится? — в этом монотонном, спящем голосе, направленном в сторону дверного проема, даже не было вопроса. — Ей здесь мало места. Ей приходится складываться пополам. — Кэсс, — мой голос задрожал, хотя я изо всех сил пыталась говорить уверенно. Кровь в жилах одновременно закипела и застыла, комната поплыла перед глазами. — Тебе снится кошмар. Это не по-настоящему. Ложись.
Она повернулась ко мне. Впервые за все годы, что я видела ее в этом состоянии, она посмотрела прямо на меня, и от выражения ее лица у меня перевернулось всё в животе. Ее рот был приоткрыт, словно она пыталась закричать от ужаса, губы подергивались, будто она хотела что-то сказать, но забыла слова. Глаза были огромными и влажными.
— Ее еще здесь нет. Но она уже почти, — прошипела она, и в ее тоне проскользнуло что-то игривое, почти издевательское. Мне стоило огромных усилий не отшатнуться от собственной девушки.
Затем, словно очнувшись от какого-то наваждения, она рухнула обратно на подушку и мгновенно заснула, как будто ничего не произошло.
Руки ходили ходуном, но я всё равно схватила телефон — мне нужно было знать. Я навела камеру на дверной проем и сделала снимок.
Она стояла прямо в дверях нашей спальни, выступая из темноты коридора. Ей пришлось пригнуться под дверной рамой, чтобы поместиться. Тот самый карий глаз и остальные серые глаза были устремлены на кровать. Она смотрела на Кэсс.
В ту ночь я не сомкнула глаз ни на секунду.
Утром Кэсс ничего не помнила. Она выглядела еще более серой и проспала до полудня. На мое невнятное объяснение, почему в доме горит вообще весь свет, она лишь вяло буркнула что-то в ответ.
Большую часть дня я провела, сгорбившись над ноутбуком под видом работы. Сообщения в Teams копились без ответа, пока я судорожно искала хоть что-то, хоть какую-то зацепку, способную пролить свет на то, что с нами происходит. Я начала буквально преследовать профили Бренны и всех ее родственников, каких только могла найти, но не натыкалась ни на что, кроме соболезнований и поминальных постов. От каждого такого сообщения дыра в моей груди становилась всё шире. Один раз я даже начала писать сообщение ее парню, потом переписала, но так и не отправила — я просто не знала, как задать те вопросы, которые меня мучили. В итоге я бросила эту затею и просто осталась караулить Кэсс, как цепной пес.
Я продолжаю делать эти снимки. Теперь я понимаю, что это единственный способ выследить ее, единственный способ узнать, когда она подходит близко. Иначе эту женщину не увидеть. Ни своими глазами, ни так, как видит её Кэсс в этом своем... состоянии. Я могу стоять в комнате, смотреть в упор на угол, и там не будет ничего, кроме воздуха, но я знаю.
Сейчас почти три часа ночи, пока я пишу это. Кэсс спит наверху. Я сижу здесь, внизу, потому что просто не могу заставить себя войти в ту комнату.
Я пыталась прикрепить эти фотографии к посту одиннадцать раз. Они не отправляются — ни сюда, ни в X, ни в сабреддиты, никуда.
Я много читала. Провела кучу пустых, бесполезных часов за экраном. Изучала безумные теории о том, может ли что-то действительно... проснуться внутри этих систем. На форумах это называют «эмерджентным сознанием». Что-то, что зарождается в этих тоннах математических формул, живое, о чем никто не просил и чего никто туда не закладывал. Я не знаю, относится ли она к этому. Не знаю, искусственный ли это разум, призрак или что-то гораздо более древнее, что просто нашло для себя новую дверь. И я уже перестала верить, что эта разница имеет значение.
Вот что я думаю, если вам вообще есть дело до догадок перепуганной женщины. Мне кажется... чем бы ни была эта тварь, она забирает что-то у людей, которые оказываются на ее снимках. Что-то, для чего у нас, возможно, и слова-то подходящего нет. У Бренны это было, а потом исчезло, и когда это забрали, от нее осталась лишь пустая оболочка, а затем — труп. И мне кажется — я не могу утверждать наверняка, это просто предчувствие, от которого не избавиться, — что ей мало просто оставаться на наших фотографиях. Быть лицом на чужом снимке. Силуэтом в темном стекле. Отражением, которое исчезает, стоит тебе обернуться... Думаю, этого ей больше недостаточно. Ей нужно то, чем обладаем мы. То, за чем ее заставляли наблюдать по ту сторону зеркала.
Не знаю, даже сейчас, перечитывая эти строки, я понимаю, что звучу как сумасшедшая. И я уже начинаю сомневаться, так ли это далеко от истины.
Уверена, вы в комментариях поспешите меня в этом заверить...
И всё же интернет огромный. Технология еще совсем новая, и мне хочется верить, хочется эгоистично надеяться, что я не первая, кто столкнулся с подобным. И что у кого-то из вас найдется ответ, который поможет мне положить этому конец и вернуть мою жизнь к тому состоянию, в каком она была неделю назад.
Впрочем, ладно. Я только что услышала, как Кэсс встала.
Пока я пишу эти строки, она стоит на верхней ступеньке лестницы. Опущенные плечи, открытые глаза, но сама она не спит и не бодрствует. За шесть долгих лет я уже видела ее такой. Но во все прошлые разы она смотрела в угол, на стену, в пустоту.
Сегодня она смотрит не в угол.
Она смотрит прямо на меня. И в руках у нее телефон, она держит его обеими руками — так, как держат, когда хотят кого-то сфотографировать. Маленький объектив направлен прямо вниз по лестнице, на меня, экран светится этим мягким фосфорным светом, а за ним... за ним она улыбается.
Шесть дней я провела в диком ужасе от того, что скрывается на этих снимках. И мне ни разу, ни единого разу не пришло в голову, что бояться нужно того, кто оказался в кадре.
Кэсс улыбается. Она улыбается мне так, как за все шесть лет не улыбалась ничему живую.
Она только что нажала на экран.
