Оцепенение длилось всего секунду. Я сбежал вниз, затормозил о дверь и повернул ручку. Рёбра ещё болели после нашего падения с лестницы.

— Джейк, Джейк! — кричал я, пытаясь ухватиться за ручку. Она скользила в пальцах: руки у меня были перемазаны той чёрной грязью сверху. Ручка не поддавалась. Даже не дрогнула. Дверь не была заперта. Её держали.

Я со всей силы заколотил в дверь кулаком, оставляя на белом дереве чёрные следы.

— Джейк! — заорал я.

Вдруг ручка повернулась, и дверь распахнулась, ведь я наваливался на неё всем весом. Я еле удержался, чтобы не перелететь через порог, а дверь с размаху грохнула о стену. Сердце стучало в ушах, а я смотрел в сплошную пелену темноты. Виднелось несколько футов ковролина, а дальше всё тонуло в черноте.

Фонарик всё ещё горел, но пробивал темноту совсем недалеко. Он светил в стену справа, и отражённый свет справлялся с темнотой лучше, чем слабая лампа наверху лестницы. Я подхватил фонарик и посветил в подвал. Здесь всё было до странности... нормальным. В стекле камина отразился слабый блик. Диван и кресло отбрасывали мягкие тени на стену позади. Пол чистый, нетронутый. Ни грязи, ни стопок коробок, ни следов небрежности или запустения. Всё было точно таким, каким мы оставили его в последний раз.

— Джейк, — прошептал я, водя фонариком по комнате. Слева от камина, дивана и кресла была бывшая прачечная, а слева от неё — ванная. Если завернуть за угол налево и пройти по короткому коридору, попадёшь в большую кладовую. Справа, за углом, был ещё один короткий коридор с двумя маленькими гостевыми спальнями. Все двери, какие я видел, были закрыты.

Джейк мог оказаться где угодно, за любой из дверей. А то, что его утащило, могло прятаться где угодно. По обе стороны от меня были мёртвые зоны, и оно могло выскочить оттуда, как только я переступлю порог.

Мне хотелось просто сдаться. Сесть на ступеньки, обхватить голову руками и закрыть глаза. Нет смысла продолжать. Нет смысла терпеть этот ужас. Нет смысла идти за помощью. Всё кончено. Мне конец.

За спиной что-то зашуршало, и я резко обернулся. Дневник сполз ещё на пару дюймов и свалился со своей ступеньки. Несколько раз подпрыгнул и замер в трёх ступеньках позади меня. Я покосился на подвал и всё-таки рискнул отвернуться, чтобы взять дневник. Он раскрылся на странице, где крупными заглавными буквами — не прописью, а угловатыми печатными — было написано: «НЕ СДАВАЙСЯ». Чернила выцвели, как и везде в книге. Дедушкино напутствие.

— Ладно, — выдохнул я, придерживая одной рукой ноющие рёбра. И не успел себя остановить, как уже сделал несколько шагов в подвал. Я быстро обвёл лучом фонарика всё помещение. Я стоял посреди комнаты, и мне были видны оба коридора и все двери.

Внизу никого не было.

Когда дверь в подвал захлопнулась, это не стало для меня полной неожиданностью. Я всё равно вздрогнул, но испугался не так сильно, как следовало бы.

Когда эхо от удара стихло, снова наступила тишина. Я ещё раз обвёл фонариком комнату: уходить с середины, откуда всё было видно, не хотелось. Фонарик заливал комнату крахмально-белым светом. Но направленный луч всю комнату осветить не мог.

Я вытащил телефон, смахнул шторку на экране блокировки и включил фонарик: пусть будет второй источник света. Но толку от него почти не было. Свет был таким слабым, что дотягивался только до моей руки в нескольких дюймах и там пропадал. Какого чёрта?

Здесь, внизу, телефон был совершенно бесполезен. Непонятно почему.

Чтобы не тратить заряд, я выключил фонарик и сунул телефон обратно в карман. Я старательно делал вид, что дата и время меня не пугают. Если верить телефону, было 23-е. С тех пор как я впервые вошёл в дедушкин дом, прошло почти четыре полных дня.

Я снова провёл лучом по двери, и у меня всё оборвалось внутри. Дверь выглядела... как-то не так. Я склонил голову набок, пытаясь понять, в чём дело. В панике я подбежал и прижал к ней ладони. Теперь она была идеально гладкой, а раньше на ней были четыре утопленных прямоугольника. Я обвёл ладонями её контур и поскрёб ногтями, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. Двери больше не было. Была стена, раскрашенная под дверь. Вместо ручки нарисованный серебристый круг. Совершенно плоский. Ни единой щели. Просто стена, а на ней краска.

Я бы запаниковал, но вернулось то самое чувство беспомощности: сердце билось медленно, в голове стоял туман. Как такое возможно? Как всё это вообще возможно? Я сплю? Меня чем-то накачали? Или темнота играет со мной шутки, и я просто щупаю стену, а двери здесь никогда и не было?

Я стал нащупывать выключатель: я знал, что он сразу за углом от двери. Но вместо выключателя в стене оказалась дыра. От неожиданного ощущения под пальцами я вздрогнул. Заглянул за угол, чтобы проверить. Выключателя действительно не было. Его вырвали из стены с корнем — наверное, то самое, что здесь побывало.

Я отступил, чтобы подумать, и почувствовал, как ковролин липнет к ботинку. Посветил вниз. Чёрная грязь, та же, что наверху, тянулась полосой от того места, где была дверь, к середине комнаты. Там она обрывалась. Я уставился на место, где она кончалась, всего в нескольких футах от меня. То, что схватило Джейка, было невидимым. Может, теперь и он стал невидимым? После всего случившегося это не казалось таким уж невероятным.

Я осторожно наступил на то место, где обрывался след. Ничего. Я наклонился поближе и понял, что след не обрывается, а меняется. Из полосы (на самом деле это были две полосы, одна чуть впереди другой) он превращался в отдельные пятнышки, тянувшиеся по ковролину. Я пошёл по ним, не отрывая глаз, и они привели меня к коридору с двумя гостевыми спальнями — теперь он был слева. Пятна обрывались у той спальни, что ближе к большой комнате. У первой гостевой.

Я снова обвёл фонариком комнату. Я ждал ловушки. Ждал, что теперь, когда я прошёл по этим хлебным крошкам, что-нибудь выскочит и схватит меня. Но ничего не выскочило. Руки были заняты, так что дневник я зажал под мышкой — с той стороны, где держал фонарик. Ручка спокойно повернулась в моих склизких ладонях, я приоткрыл дверь на щёлку и посветил внутрь.

За дверью должна была быть скромная спальня: односпальная кровать, комод, шкаф. Такой я её и запомнил.

А там оказалась ещё одна лестница. Точно такая же, как та, по которой я только что спустился. Безупречный ковролин, белые стены, белая дверь и один-единственный светильник. Я щёлкнул выключателем на стене, и лампа зажглась. Свет пролился вверх, в комнату, где я стоял, и добавился к лучу фонарика.

Насколько я знал, у большинства подвалов нет второго уровня. И если дедушка не нанял кого-нибудь построить вторую лестницу, то раньше здесь совершенно точно была гостевая спальня.

С другой стороны, дверь наверх вообще исчезла. Здесь ничего не сходилось.

Слизистый след обрывался на пороге. На ступеньках вниз грязи не было. Дверь внизу была закрыта, её явно никто не трогал.

Но что-то тут было не так. Всё происходило так быстро, что мне захотелось притормозить. Я сел на верхнюю ступеньку, ещё раз настороженно оглядел подвал и раскрыл дневник.

Я пролистал до страницы с нарисованной дверью, во всяком случае так мне показалось. Решил взять её за точку отсчёта и двигаться по книге вперёд. На следующей странице были всё те же каракули прописью, ровными строчками. Как я ни старался, под каким углом ни светил фонариком, прочитать текст не получалось. Чернила слишком выцвели, а почерк был слишком неразборчивым. На следующей странице была наспех набросана какая-то фигура. Только через несколько минут я понял, что это план. План подвала. Камин, диван, ванная, кладовая, прачечная и две спальни были подписаны. Даже лестница была подписана, только называлась она «Вход». Рядом с каждой подписанной дверью стоял ряд крестиков и ноликов. Я их пересчитал: гораздо больше двадцати, и у всех дверей поровну. Крестиков и ноликов вместе у каждой двери было одинаково. Но зачем? И что они значили?

Я посчитал, у какой двери больше всего ноликов. Мне казалось очевидным, что крестик значит «плохо», а нолик «хорошо», но в каком смысле? Больше всего ноликов было у двери прямо передо мной. Той, к которой вели жирные пятна.

Мне стало любопытно, хотелось разобраться, и я пошёл ко второй гостевой спальне. У этой было всего четыре нолика. Я положил дневник на пол, приготовил фонарик и открыл дверь.

За дверью оказалась ещё одна лестница. Точно такая же. Я оставил дневник на полу и метнулся к двери прачечной. Открыл её — там тоже лестница. И ещё одна — за дверью ванной. И ещё одна — за дверью кладовой. Пять дверей. За всеми лестницы. Одинаковые. Никаких отметин, по которым их можно различить. Я провёл фонариком по дверным косякам, но символы не появились. Я включил свет на всех лестницах, чтобы в комнате стало светлее и можно было подумать.

Я перенёс дневник в середину комнаты, чтобы видеть все лестницы. Свет пяти лестниц наполнял комнату желтоватым сиянием, и его прорезал резкий белый луч фонарика.

У первой гостевой спальни было больше всего ноликов, у второй — меньше, у ванной и кладовой поровну, а у прачечной — то ли больше, то ли меньше, чем у второй гостевой.

Я решил держаться своей теории с подсчётом ноликов. Значит, спускаться надо через первую гостевую. Я кивнул сам себе, подобрал дневник с фонариком и зашагал к лестнице. Наверху я помедлил, засомневавшись, а потом решительно затопал вниз. С каждой ступенькой сомнений становилось всё больше, и так до самой двери.

Ручка была вымазана чёрным маслом. Значит, точно сюда.

Я распахнул дверь и снова оказался перед стеной кромешной темноты. На этот раз было не так страшно: свет с лестницы падал в комнату. Я светил фонариком внутрь, а глаза тем временем привыкали к темноте.

Это был ещё один подвал. Точно такой же. Камин. Диван. Кресло. Закрытые двери. Всё то же самое. Я перешёл из подвала бабушки и дедушки... в подвал бабушки и дедушки.

Какого. Чёрта.

Я забыл всякую осторожность. Вбежал в комнату и заметался лучом по стенам: нет ли здесь кого. Распахнул все двери. Везде одно и то же. Лестница. Лестница. Лестница. Лестница. Лестница.

Пять одинаковых лестниц. Когда я включил везде свет и остановился перевести дыхание, то заметил, что дверь, через которую я вошёл, сама закрылась и снова запечаталась. Теперь это была просто нарисованная дверь. И, к моему ужасу, жирных пятен дальше не было. Комната выглядела точь-в-точь как в моём детстве. И ни намёка на то, куда утащили Джейка.

Вот дерьмо.

Я снова открыл дневник в поисках хоть какой-то подсказки. Схема осталась прежней. Ряд крестиков и ноликов у каждой двери. Я пересчитал их ещё раз и пожалел, что у меня нет ручки для заметок. Примерно по тридцать у каждой двери. И по-прежнему поровну. Вглядываясь в страницу, я заметил у корешка обрывки: несколько листов перед ней были вырваны. А присмотревшись, понял, что крестики и нолики нарисованы карандашом и их стирали и писали заново в другом порядке. В свете лестниц были хорошо видны бледные следы стёртых пометок.

Над этой схемой работали. И много. Правили. Проверяли. Уже было ясно, что это какой-то лабиринт. Непонятно как, но лабиринт.

Я постарался не думать о сверхъестественной стороне дела и сосредоточиться на задаче.

Вернуться тем же путём было невозможно. Двери сами себя запечатывали. Значит, лучше бы я на этот раз выбрал правильно, иначе мне крышка. Я не понимал, как дедушка умудрялся проходить лабиринт по нескольку раз, а стёртые пометки говорили именно об этом. Но он проверил этот лабиринт на собственной шкуре и составил карту.

И я скрестил пальцы, чтобы карта оказалась законченной, а не черновиком. Иначе... о другом варианте думать не хотелось. Думай о том, на что можешь повлиять.

Я пролистал несколько страниц вперёд в поисках других подсказок про лабиринт. Снова выцветшие строчки, снова незнакомые схемы. Похоже, даже если я пройду этот лабиринт до конца, впереди будут другие. Меня придавила безнадёжность, какой я ещё никогда не испытывал. Несколько минут я раздумывал, не поставить ли диван на попа, чтобы он рухнул мне на голову и прикончил меня.

Не знаю, сколько я пялился на эту схему, вертел её, пытаясь разобраться в стёртых пометках, прежде чем меня наконец осенило. Я смотрел на дверь, через которую прошёл в первый раз, и разбирал ряд пометок рядом с ней. Это была единственная дверь, у которой первой пометкой стоял нолик.

Дело было не в количестве крестиков и ноликов.

Дело было в порядке.

У всех дверей было поровну пометок. Тридцать пометок. Тридцать этапов. Тридцать дверей. На каждом этапе только один нолик, у какой-то одной двери. Пометки обозначали этапы пути. И благодаря жирным пятнам на ковролине первый шаг я сделал правильно.

Для верности я перепроверил. На каждом этапе ровно один нолик, у одной определённой двери. Ни одного этапа без нолика или с двумя.

Пора идти по карте.

Второй нолик нашёлся у прачечной. Я повернулся к открытому проёму справа и переступил порог. Спускаясь, я высматривал масляные пятна. И нашёл: на дверной ручке. Значит, я иду правильно.

Сил прибавилось, но вместе с ними вернулось и желание сесть и сдаться. Я повернул ручку и рывком распахнул дверь. Снова чёрный подвал. Фонарик выхватил всё то же самое. Камин. Диван. Кресло. Закрытые двери. Очередной этап лабиринта.

Я шагнул в комнату, и дверь за мной захлопнулась и стала нарисованной. Снова стало темно, и вести меня теперь могли только фонарик и дневник.

За всеми дверями были лестницы. Открыв их, я сверился с картой. Дальше — кладовая.

Я спускался снова и снова. После четвёртой комнаты масло на ручках больше не попадалось. Но я столько раз подряд его находил, что вера в карту только окрепла. Пути назад не было, только вперёд. Каждая дверь захлопывалась и исчезала, всё надёжнее отрезая пройденный путь. Это либо куда-то приведёт, либо запрёт меня здесь навсегда. На каждой лестнице во мне снова вспыхивало отчаяние. Что, если я дойду до последнего этапа, открою дверь, а там ещё один подвал? Тогда я не буду знать, куда двигаться. Никаких жирных ручек, ведущих дальше. Ни малейшего понятия, куда идти.

Меня очень утешала страница с дедушкиным «НЕ СДАВАЙСЯ». Если смог он, смогу и я. Меня вёл тот человек, которым он когда-то был. Тот, кто указывал на ошибки в моих рассказах и с каждым разбором делал их лучше. Тот, кто подбадривал меня на каждом шагу, когда я падал духом. Когда я переживал, что показанное ему не дотягивает до его планки, он меня ободрял. И теперь на каждой лестнице меня снова поддерживали его слова, написанные от руки.

У меня оставалось всего несколько этапов, когда я вспомнил про выключатель. После того как я нашёл тот, вырванный из стены, я их больше даже не искал. Просто открывал все двери, включал свет на каждой лестнице и обходился им. Из любопытства я поискал выключатель здесь. Он был на месте. Целый. То, что прошло этим путём, его не тронуло. Я облегчённо вздохнул: теперь у меня будет больше света. И одним пальцем щёлкнул выключателем. Лампа на потолке над диваном не загорелась. Вместо этого раздался низкий гул, и комната задрожала.

Палец застыл на выключателе. Я понял, что, похоже, только что сам себе всё нахрен испортил. Всё ведь шло нормально. Теперь мне ни за что не выбраться из —

Светильник вышибло вниз напором сверху. Стекло едва успело разлететься, как его подхватил поток воды. Вода хлынула с потолка широким столбом. Она обрушивалась с такой силой, что по потолку поползли трещины. Я вздрогнул от неожиданности и с ужасом и любопытством смотрел, как вода растекается во все стороны быстрее, чем в корабле с пробоиной. Она поднялась выше щиколоток и потекла вниз по лестницам за всеми пятью дверями. Когда я опомнился, на лестницах уже было по несколько дюймов воды. Останавливаться она явно не собиралась.

Это было не страннее двери, бесследно исчезнувшей у меня за спиной, но меня всё равно разбирало любопытство. «Как?» — подумал я.

Лестницы наполнялись водой на глазах. Ещё немного, и затопит всю комнату. Тогда я окажусь в ловушке окончательно, и я сомневался, что вода остановится, пока не зальёт весь подвал.

Руки сильно тряслись, я никак не мог совладать с дневником и чуть не уронил в воду и без того выцветшие записи. Это была бы катастрофа.

Следующей снова была прачечная. Ну конечно, ближайшая к водопаду дверь. Я брёл к ней по щиколотку в потоке, и бегущая вода сбивала с толку. Ковролин хлюпал под ботинками, но впитывал так мало, что толку не было. Вода каскадом неслась по ступенькам, голова кружилась от одного вида. Спускаясь, я упирался ладонями в стены по обе стороны, чтобы не поскользнуться. Дневник и тяжёлый фонарик я держал высоко, подальше от воды. Руки быстро заныли, но я не спешил. Один неверный шаг, и под водой оказался бы и я сам, и всё моё снаряжение.

Внизу воды набралось уже на несколько футов. Если я не потороплюсь, она скоро накроет меня с головой.

Когда я наконец ступил на последнюю ступеньку, вода как раз дошла мне до живота. Я переложил всё снаряжение в одну руку, а свободной взялся за ручку. Она легко повернулась, и не успел я опомниться, как дверь распахнулась под тяжестью воды. Меня внесло в комнату, словно прорвало плотину. Я успел швырнуть дневник и фонарик к камину, и они упали туда, куда вода ещё не добралась. Пока.

Вода продолжала литься в комнату. И дверь не запечатывалась. Водопад на лестнице, казалось, только усиливался. Каждый раз, когда дверь начинала закрываться, напор воды распахивал её обратно. Видимо, на этот раз той силе, что закрывала двери, не хватало мощи её запечатать.

Я поднялся на ноги: одежда промокла насквозь, с волос текло. В комнате было темнее обычного, потому что дневник частично загораживал фонарик. Что-то в оглушительном шуме нескольких водопадов и почти полной темноте разбудило во мне первобытный страх. Меня охватила паника. Я подбежал к камину и схватил свои вещи, пока вода туда не добралась. Быстро обвёл комнату фонариком: опасность никуда не делась. Вода уже ползла вверх по кирпичам камина и, наверное, всё быстрее. Водопад на лестнице не унимался: брызжущий каскад превратился в сплошной поток.

Прежде чем открыть дневник и искать следующую дверь, я вытер руки о мокрую одежду, чтобы хоть немного их обсушить. Надо было спешить.

Следующей была кладовая.

Держа дневник и фонарик высоко над головой, я быстро прошлёпал по воде к кладовой и распахнул дверь. Вода тут же побежала вниз по ступенькам: сначала ручейком, но с каждой секундой всё сильнее. Я бросился вниз, быстро, но осторожно. Когда я спустился, воды внизу было всего на пару дюймов. Лужа тут же растеклась по следующему подвалу. Ковролин начал впитывать воду и хлюпал под каждым шагом.

Я отступил, ожидая, что дверь сама запечатается и вода перестанет прибывать, но дверь даже не шелохнулась. Так и стояла распахнутой настежь, и лестница превращалась в очередной водопад. Воде некуда было деваться, кроме как течь за мной. В комнате прямо надо мной не было других лестниц, которые она могла бы заполнить: их двери я не открывал.

Я взялся за дверь одной рукой и стал закрывать её против течения. Под конец напор вырос, и она пошла туго, но я всё-таки закрыл её до конца. Я выдохнул с облегчением, но тут же осёкся: дверь была просто закрыта, а не запечатана. Ручка никуда не делась. Стоило мне отпустить дверь, как она снова распахнулась, ударила меня по плечу и чуть не сбила с ног. В комнату хлынули галлоны воды, и напор держал дверь открытой. Защёлка даже не зацепилась за косяк. Присмотревшись, я увидел, что в косяке нет отверстия, куда могла бы войти защёлка. Даже если снова захлопнуть дверь, она не удержится.

Я терял время. Надо было обогнать воду.

Я обошёл все двери, распахнул каждую и включил свет. По пути луч фонарика выхватывал блеск мокрого ковролина. Угроза поблёскивала белым, пока я метался по комнате. Когда все двери были открыты, вода снова доходила до щиколоток. Я терял время, но надеялся отыграть его на следующих этапах лабиринта.

По пути ко второй гостевой, следующей лестнице лабиринта, я заметил, что первую гостевую уже заливает. Мне казалось, что вода прибывает неестественно быстро. С какой скоростью всё это заливало бы в обычных условиях?

Я отогнал все разумные мысли и думал только о том, как выжить. Я спрыгнул с последних ступенек следующей лестницы, и вода внизу громко плеснула. Открывая дверь, я представил себе карту. Ещё десять. По дневнику дальше шла ванная, и я направился туда, не глядя на остальные двери. Промчался вниз по ещё сухим ступенькам, распахнул дверь, завернул за угол и дальше — ко второй гостевой спальне.

Ванная.

Прачечная.

Первая гостевая спальня.

Снова прачечная.

Кладовая.

Вылетев из двери у подножия лестницы из кладовой, я остановился. Я задыхался от всех этих лестниц. Раскрыл дневник и повёл пальцем к следующей двери. Но найти её не смог. У меня перехватило дыхание, когда я понял, что свернул не туда. Кладовая шла следующей. А сейчас мне нужно было ещё раз пройти через прачечную. Я так спешил, что принял вторую пометку у прачечной за ту, по которой уже прошёл.

Всё это промелькнуло у меня в голове за долю секунды. Меня сковал страх, всё стало как во сне. Я двигался, будто под водой. Руки и ноги еле слушались, пока я пытался развернуться и кинуться назад. Взгляд упал на косяк. Теперь в нём было отверстие для защёлки.

Этот. Грёбаный. Лабиринт.

Дверь пришла в движение. Я бросился вперёд, вытянув руку, чтобы схватить её. Рука проскользнула за косяк. Дверь ударила по предплечью, как кувалда. Я заорал, но руку не отдёрнул. Другой рукой, с дневником и фонариком, я снова отпихнул дверь и ввалился на первые ступеньки. Дверь захлопнулась у меня за спиной и незаметно превратилась в стену.

Я уронил снаряжение и схватился за руку. Рука кровоточила, кожа воспалённо покраснела. Крови было немного; меня поразило уже то, что дверь вообще рассекла кожу. Наливавшийся синяк уже болел очень сильно.

Шум воды заставил меня сдвинуться с места.

Прижимая снаряжение к ещё ноющим рёбрам, я кое-как поднялся по лестнице. Пока я поднимался, страх за руку рос. Что, если травма серьёзнее, чем кажется? Что, если рука сломана?

Вода уже начала просачиваться в комнату наверху. Прачечная была через две двери; я добрался до неё и распахнул дверь. По мокрой рубашке расплылось немного крови. Я прижал предплечье к груди, стараясь не обращать внимания на нарастающую боль.

Когда я добрался до следующего этапа, ступеньки были ещё сухими. У этой двери не было защёлки, и я даже не пытался её закрыть. Когда я пошёл к следующей двери, вода уже начала пропитывать ковролин на первой ступеньке. Я спустился в подвал, который должен был стать последним. Как же меня тошнило от этого ковролина. Тот же диван. Тот же камин. Я видел эту комнату столько раз, что она намертво врезалась в память. Я изо всех сил молился, чтобы следующая дверь вела куда-нибудь ещё. Куда угодно, только не сюда.

Последний нолик был у первой гостевой спальни. Я закрыл дневник, взялся за ручку и распахнул дверь.

За ней была очередная лестница.

Разочарование навалилось почти физически, но, может, нижняя дверь ведёт куда-то ещё? Я оглянулся. В комнате было темно, но сухо. Я обогнал воду. Дверь стояла распахнутой: запечататься она не могла.

Я медленно спустился, всей душой желая, чтобы эта дверь вела в другое место.

Я взялся за ручку и замешкался. Всё казалось безнадёжным. Что бы я ни нашёл по ту сторону, Джейка больше нет, дедушка мёртв, а я в ловушке. Что бы я ни сделал, ничто уже не —

Я распахнул дверь.

Оригинал: Grandpa Mapped Out His Entire Basement (Part 2), harrisonprince

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Сначала Вася действовал дипломатично. Он методично колотил лапкой по окошку выдачи товара, издавая звонкое «тук-тук-тук!», в надежде, что датчики сжалятся. Автомат молчал и продолжал бездушно светиться зелёным светодиодом.

Вася вздохнул, понял, что мир капитала жесток, и перешёл к активным боевым действиям.

Он подбежал к монетоприёмнику, заглянул в щель и сердито зашуршал усами. Потом начал методично царапать боковую панель, пытаясь найти у автомата слабое место. Пыль с корпуса полетела во все стороны. Проходившая мимо женщина с пакетом из Zara испуганно шарахнулась:

— Боже мой, крыса-мутант!

— Сам ты крыса, интеллигентка комнатная, — оскорбился Вася, злобно зыркнув на неё чёрными глазками-бусинами.

Поняв, что уговоры не работают, бурундук включил режим берсерка. Он залез на верхнюю крышку автомата, уперся задними лапами в металлический козырёк и принялся раскачивать громадину всем весом. Автомат тихо застонал. Вася подпрыгнул и со всего размаха врезался грудкой в стеклянную витрину.

Бздынь!

От неожиданного удара и резонанса внутренний микроконтроллер вендингового монстра сошёл с ума. Заморгали лампочки, загудел внутренний кулер, а спираль третьего ряда внезапно начала бешено вращаться.

Первый BabyFox сорвался с высоты и сочным шлепком брякнулся в лоток выдачи. Вася мгновенно сиганул вниз, откинул пластиковую шторку носом и вытащил плитку наружу, зажав её в передних лапках. Но автомат, видимо решив вымолить пощаду, сплюнул ещё две плитки подряд.

Через минуту у подножия поверженного автомата сидел довольный, круглый, как шарик, Вася. Фольга валялась вокруг него серебряными сугробами. Шоколад оказался невероятно нежным, таял во рту, а лисёнок на фантике смотрел на Василия с немым уважением.

Охранник ТРЦ, привлечённый странным гулом и шуршанием, подошёл как раз в тот момент, когда сытый бурундук, тяжело перекатываясь из стороны в сторону и тихонько икая, со всех лап катился в сторону эскалатора, унося в зубах последний недоеденный уголок любимого лакомства.

«Вершина Плаза» была взята. Слава победителю!

Начну с самого начала.

Лили никогда не была обычным ребенком. С тех пор как она научилась говорить полными предложениями – примерно в три года, – она время от времени выдавала кому-нибудь из членов семьи предсказание перед завтраком.

Например: «Мама, не надо ехать на работу на машине» или «Папа, не ешь круассан».

В тот день мама поехала на работу на автобусе. Позже, в обед, мы увидели в новостях, что на шоссе, по которому она обычно добиралась, произошла жуткая авария с участием нескольких машин, полностью парализовавшая движение на целых шесть часов.

А папа отказался от круассана, лежавшего в комнате отдыха компании. Коллегу же, который его съел – и у которого тоже была сильнейшая аллергия на арахис, – экстренно увезли на скорой. Каким-то образом на нижнюю часть выпечки попала капля арахисового масла.

Эта схема срабатывала раз за разом. Предсказания Лили позволяли нашей семье регулярно избегать крупных неприятностей. Честно говоря, когда это случилось впервые, мы все жутко перепугались.

Каждый раз во время пророчества она впадала в некое подобие транса. Глаза закатывались так, что радужки вообще не было видно. Дыхание замедлялось до едва различимого шепота, а голос опускался на пол-октавы, превращаясь в плоский, безэмоциональный бормот.

Сама Лили ничего из сказанного не помнила. Стоило предсказанию слететь с ее губ, как она мгновенно приходила в себя, моргала и начинала клянчить какао или блинчики с черникой.

Мы привыкли к этому, зависели от этого и безумно ее любили. Мы были уверены, что Лили особенная.

Так продолжалось до тех пор, пока родители не уехали в трехдневную командировку, и я впервые остался с сестрой наедине. Хотя ради этого пришлось отменить поездку с друзьями, я даже ждал этих дней. Мне Лили пророчила редко, почти всегда ее предупреждения предназначались родителям. До этого момента я получал всего два-три бытовых предостережения вроде «не пей сок».

Это действительно уберегло меня от стакана прокисшего сока, но мне все равно хотелось чего-то… более крутого. Спастись из пасти реальной опасности всегда куда приятнее, чем просто избежать ложной тревоги, верно?

Первые два дня Лили молчала. Я уже почти потерял надежду. Но на третий день, когда я наливал на кухне кофе, она вошла, таща за собой любимого плюшевого кролика. Ее шаги внезапно оборвались прямо у меня за спиной.

Я понял: это прелюдия к предсказанию. Я развернулся, ожидая услышать мелкое предупреждение о перегоревшем стоп-сигнале или испорченном молоке, но обнаружил, что Лили смотрит в упор на мое горло безжизненными, остекленевшими глазами.

– Джесси, не убивай меня.

Кружка выскользнула из пальцев и разлетелась на куски по деревянному полу. Обжигающий кофе плеснул на меня, но я даже не почувствовал ожога.

Лили моргнула, и окружавший ее морок исчез почти мгновенно. Она лучезарно улыбнулась мне и запрыгнула на высокий барный стул.

– Доброе утро, Джесси! Ты уронил чашку? Что я такого сказала, что ты так испугался?

Сердце колотилось в груди так бешено, что становилось трудно дышать. Я посмотрел на ее маленькое, хрупкое тело – тонкие запястья, растрепанные светлые волосы и лицо, полное абсолютной невинности.

Как я мог бы ее убить? Зачем мне это делать? Разве я смогу когда-нибудь захотеть лишить жизни собственную маленькую сестру?

Сказать ей правду было нельзя – это бы ее напугало. С трудом сглотнув, я выдавил натянутую улыбку.

– Ты просто сказала… чтобы я не признавался соседской девчонке. Мол, меня все равно отошьют.

Она захихикала, болтая ногами под стулом и тянясь к сиропу на столе.

– Может, предсказание ошибочно! Джесси, вдруг ты ей на самом деле понравишься.

Да, возможно, пророчество ошибалось. Я переложил блинчики со сковороды на тарелку перед Лили. Она с удовольствием принялась за завтрак, щебеча как воробушек, в то время как я ни о чем другом не мог думать, кроме истинного значения этого предупреждения.

Предсказания Лили всегда формулировались в повелительном наклонении и были призваны остановить нас от действий, которые мы могли совершить или собирались сделать. Но что, черт возьми, должно произойти, чтобы возникла сама вероятность того, что я ее убью?

Следующие сутки я провел в состоянии крайней паранойи. Я не смел сделать ни единого шага из дома. Каждый раз, когда я брал нож для масла, каждый раз, когда проходил мимо нее, тревога грызла меня изнутри, как гадюка, отчего кожа казалась натянутой и опухшей от напряжения.

В ту ночь, уложив Лили спать, я вернулся в свою комнату, запер дверь наглухо, крепко привязал себя веревками к кровати и не смыкал глаз до самого утра.

Наступил следующий день, и ничего не случилось. Сестра была жива и здорова, я не тронул ни единого волоса на ее голове.

Это был самый первый раз, когда ее предсказание не сбылось. Вы, наверное, думаете: «Эй, неужели ты и правда планировал что-то с ней сделать?»

Нет, я имею в виду совсем другое. У предсказаний Лили всегда имелись «последствия». Вспомните, что происходило раньше: мама избежала автокатастрофы, а папа увернулся от смертельной аллергической реакции. Их участь разделили другие. Но что насчет меня? Инструкцию я выполнил, так какова же цена?

Большинство людей просто отмахнулись бы, решив, что раз ничего не случилось, то и зацикливаться не стоит. Но я не мог. Все еще только начиналось. Внезапно до меня дошло: никто из нас никогда не задумывался, откуда у Лили этот дар.

Я перерыл весь интернет в поисках информации о пророках – от настоящих обладателей паранормальных способностей до шарлатанов, жаждущих славы. Но ни один человек в мире не умел предсказывать будущее с такой безупречной, абсолютной точностью, как Лили. Я начал собирать воедино каждое ее изречение и сопоставлять с наступившими последствиями. На скрытой флешке была создана электронная таблица, где фразы за последние четыре года перекрестно проверялись по датам, сводкам ДТП, местным новостям, прогнозам погоды и журналу домашних происшествий.

Должен признать, правда всегда ужасает.

Лили вообще не предсказывала будущее.

Видеть будущее – значит предвидеть варианты развития событий, которые еще не наступили. Но ее предупреждения не были абстрактными видениями, они представляли собой бьющие точно в цель директивы с четкой причинно-следственной связью. Сестра видела не то, что может случиться.

Она видела прошлое.

Каждое утро на пару секунд место нашей Лили занимала ее копия из другой временной шкалы. Лили из того мира только что пережила страшную трагедию – травму настолько невыносимую, что ее сознание буквально пробивало себе путь в нашу вселенную. Все ради того, чтобы использовать эти несчастные три секунды и выкрикнуть отчаянное предупреждение уже после случившегося факта.

Задумайтесь об этом хорошенько. Когда она велела маме не ехать на работу на машине, это означало, что в шкале А маму раздавило в лепешку в той самой массовой аварии. Лили из шкалы А перелила свое сознание в нашу целую шкалу Б исключительно ради одной фразы: «Мама, не надо ехать на работу на машине».

Мама сменила маршрут. Шкала Б была спасена, и мы остались на безопасной ветке реальности.

Каждый раз, когда наша семья избегала смертельного несчастного случая, нелепой ошибки или трагической болезни, это происходило потому, что в соседней параллельной реальности другая версия нашей семьи уже разделила эту страшную участь и написала нам предупреждение кровью.

И когда Лили сказала: «Джесси, не убивай меня», это значило, что в том мире, откуда она прибыла…

Я ее уже убил.

От этого вывода к горлу резко подступила тошнота. Глядя на свои руки, я словно видел невидимую кровь, въевшуюся в кожу.

У меня случится внезапное помутнение рассудка? Я заражусь бешенством? Или произойдет жуткий несчастный случай, который Лили из другой реальности приняла за убийство?

Я отчаянно пытался это предотвратить. Убрал все тяжелые и острые предметы из общих комнат, обил мягким материалом каждый угол мебели, наотрез отказывался возить ее куда-либо на машине. Я даже не смел к ней прикасаться, до смерти боясь, что из-за одного неверного движения она покатится вниз по лестнице.

Разумеется, родители заметили мое странное поведение. Объяснять причины я отказался, но они не стали особо допытываться, поскольку состояние Лили на глазах ухудшалось. Она выглядела изможденной, под глазами залегли темные, похожие на синяки круги. Если не считать редких пророческих трансов, она вообще перестала со всеми разговаривать.

Родители сходили с ума. Сестру возили от одного врача к другому, но никто не мог поставить диагноз. Нам ничего не оставалось, кроме как держать ее дома. Я изо всех сил старался не оставаться с ней наедине, но планы имеют свойство рушиться.

Сделав глубокий вдох, я открыл дверь в ее спальню. Лили сидела посреди комнаты спиной ко мне в окружении своих рисунков. Если не считать гнетущего молчания, выглядела она как обычно. Но подойдя ближе, я понял, что бумага покрыта хаотичной мазней черного воскового мелка.

Каждая страница была исчерчена сложными, рваными линиями. А на пустых полях кривым почерком раз за разом было выведено:

Меня здесь слишком много.

Меня здесь слишком много.

Они не могут остановиться.

– Эй, Лили, что ты делаешь?

Голос звучал максимально мягко, чтобы не напугать ее. Сестра не повернулась, а черный мелок в ее руке с хрустом переломился пополам от слишком сильного нажатия.

– Каждый раз, когда ты останавливаешься… другая я уже никогда не сможет вернуться назад.

– …Что ты имеешь в виду, Лили?

– …Она осталась здесь. Они все здесь, глубоко у меня в голове. Они не могут уйти.

Дыхание перехватило, тело необъяснимо оцепенело, лишая возможности пошевелиться. Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как она поднимается, пятится спиной в мою сторону и произносит голосом, тихим, как слабый выдох.

– Джесси… как думаешь, сколько комнат помещается у меня в голове? Здесь становится так тесно. Прямо сейчас они все кричат хором, и каждая хочет рассказать тебе, что именно ты с ними сделал.

Шея сестры выкрутилась в мою сторону. Плечи остались неподвижны – только голова повернулась под тошнотворным, неестественным углом. Глаза закатились, уставившись в упор сплошными белками.

Когда она открыла рот, раздался не ее голос. Это вообще не был голос одного человека. Из маленького горла вырвался хор из сотен глоток – десятки по-разному звучащих тембров. Одни пронзительные и высокие, другие глухие и утробные, третьи доносились с эхом, будто из глубокой железной трубы. Перекрывая друг друга, они порождали жуткое, слитное многоголосие.

– Каждый раз, когда меняется будущее, старый мир не растворяется в воздухе. Разбитые миры продолжают существовать. Каждая брошенная Лили раз за разом перетекает кровью в это тело. Теперь мы заполнены до краев, Джесси. Для прежней Лили здесь больше нет места.

Она сделала шаг ко мне, и суставы в ее конечностях издали леденящий душу хруст.

– Хочешь знать, что на самом деле произошло в той реальности, где ты меня убил?

Голос Лили вдруг стал ласковым и тихим, почти шепотом.

– Ты ведь не хотел этого… Просто желал нас вылечить. Хотел ножом вырезать эти голоса из нашей головы, пока мы спали. Джесси, вот что ты сделал. Ты всегда так поступаешь. Столько раз, что мы уже сбились со счета.

Дикий спазм скрутил желудок. Пришлось упасть на колени, меня неудержимо рвало воздухом, а слезы застилали глаза. Нет, нет, нет.

– А теперь хочешь знать, что произойдет в этой реальности, Джесси?

Монстр, занявший тело сестры, остановился всего в паре дюймов от моего лица. Долетел запах – вонь ржавчины и сырой земли.

Она наклонилась, крепко прижала холодные, липкие ладони к моим щекам и заставила посмотреть прямо в глаза.

– В этой реальности… мы больше не станем тебя предупреждать.

Лили резко обмякла и рухнула мне на руки. Дрожащими пальцами удалось нащупать пульс и проверить дыхание под ее носом. Она дышала, но кожа оставалась пугающе ледяной. Пришлось перенести ее на кровать, укрыть одеялом и на цыпочках выйти из комнаты.

Родителям я ничего не сказал. Да и как? Что я вообще мог им выдать? «Знаете, мам, пап, ваша дочь – это переполненное кладбище параллельных миров, а мне суждено сойти с ума и искромсать ее»?

Кое-как придя в себя, я собрал вещи, схватил ключи и уехал из этого дома. Казалось, если я просто исчезну, если испарюсь навсегда, то разорву этот порочный круг. Раз меня нет рядом, я не смогу причинить ей вред. Можно просто затеряться, бродяжничать по трассам, дав ей возможность побыть обычной маленькой девочкой.

За рулем прошло уже почти шесть часов. Солнце давно село, пришлось заехать на заправку, чтобы купить еды и чего-нибудь выпить.

Когда я вернулся в машину, оставленный на пассажирском сиденье телефон завибрировал.

Пришло сообщение. Отправлено с планшета Лили – того самого, на котором она обычно смотрела мультики.

Дрожащими пальцами я взял трубку и нажал на уведомление.

Сестра прислала аудиофайл. Стоило включить воспроизведение, как из динамика в тишине салона зазвучал ее настоящий, чистый, живой голос:

– Джесси, не смотри назад.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.