Начну с самого начала.

Лили никогда не была обычным ребенком. С тех пор как она научилась говорить полными предложениями – примерно в три года, – она время от времени выдавала кому-нибудь из членов семьи предсказание перед завтраком.

Например: «Мама, не надо ехать на работу на машине» или «Папа, не ешь круассан».

В тот день мама поехала на работу на автобусе. Позже, в обед, мы увидели в новостях, что на шоссе, по которому она обычно добиралась, произошла жуткая авария с участием нескольких машин, полностью парализовавшая движение на целых шесть часов.

А папа отказался от круассана, лежавшего в комнате отдыха компании. Коллегу же, который его съел – и у которого тоже была сильнейшая аллергия на арахис, – экстренно увезли на скорой. Каким-то образом на нижнюю часть выпечки попала капля арахисового масла.

Эта схема срабатывала раз за разом. Предсказания Лили позволяли нашей семье регулярно избегать крупных неприятностей. Честно говоря, когда это случилось впервые, мы все жутко перепугались.

Каждый раз во время пророчества она впадала в некое подобие транса. Глаза закатывались так, что радужки вообще не было видно. Дыхание замедлялось до едва различимого шепота, а голос опускался на пол-октавы, превращаясь в плоский, безэмоциональный бормот.

Сама Лили ничего из сказанного не помнила. Стоило предсказанию слететь с ее губ, как она мгновенно приходила в себя, моргала и начинала клянчить какао или блинчики с черникой.

Мы привыкли к этому, зависели от этого и безумно ее любили. Мы были уверены, что Лили особенная.

Так продолжалось до тех пор, пока родители не уехали в трехдневную командировку, и я впервые остался с сестрой наедине. Хотя ради этого пришлось отменить поездку с друзьями, я даже ждал этих дней. Мне Лили пророчила редко, почти всегда ее предупреждения предназначались родителям. До этого момента я получал всего два-три бытовых предостережения вроде «не пей сок».

Это действительно уберегло меня от стакана прокисшего сока, но мне все равно хотелось чего-то… более крутого. Спастись из пасти реальной опасности всегда куда приятнее, чем просто избежать ложной тревоги, верно?

Первые два дня Лили молчала. Я уже почти потерял надежду. Но на третий день, когда я наливал на кухне кофе, она вошла, таща за собой любимого плюшевого кролика. Ее шаги внезапно оборвались прямо у меня за спиной.

Я понял: это прелюдия к предсказанию. Я развернулся, ожидая услышать мелкое предупреждение о перегоревшем стоп-сигнале или испорченном молоке, но обнаружил, что Лили смотрит в упор на мое горло безжизненными, остекленевшими глазами.

– Джесси, не убивай меня.

Кружка выскользнула из пальцев и разлетелась на куски по деревянному полу. Обжигающий кофе плеснул на меня, но я даже не почувствовал ожога.

Лили моргнула, и окружавший ее морок исчез почти мгновенно. Она лучезарно улыбнулась мне и запрыгнула на высокий барный стул.

– Доброе утро, Джесси! Ты уронил чашку? Что я такого сказала, что ты так испугался?

Сердце колотилось в груди так бешено, что становилось трудно дышать. Я посмотрел на ее маленькое, хрупкое тело – тонкие запястья, растрепанные светлые волосы и лицо, полное абсолютной невинности.

Как я мог бы ее убить? Зачем мне это делать? Разве я смогу когда-нибудь захотеть лишить жизни собственную маленькую сестру?

Сказать ей правду было нельзя – это бы ее напугало. С трудом сглотнув, я выдавил натянутую улыбку.

– Ты просто сказала… чтобы я не признавался соседской девчонке. Мол, меня все равно отошьют.

Она захихикала, болтая ногами под стулом и тянясь к сиропу на столе.

– Может, предсказание ошибочно! Джесси, вдруг ты ей на самом деле понравишься.

Да, возможно, пророчество ошибалось. Я переложил блинчики со сковороды на тарелку перед Лили. Она с удовольствием принялась за завтрак, щебеча как воробушек, в то время как я ни о чем другом не мог думать, кроме истинного значения этого предупреждения.

Предсказания Лили всегда формулировались в повелительном наклонении и были призваны остановить нас от действий, которые мы могли совершить или собирались сделать. Но что, черт возьми, должно произойти, чтобы возникла сама вероятность того, что я ее убью?

Следующие сутки я провел в состоянии крайней паранойи. Я не смел сделать ни единого шага из дома. Каждый раз, когда я брал нож для масла, каждый раз, когда проходил мимо нее, тревога грызла меня изнутри, как гадюка, отчего кожа казалась натянутой и опухшей от напряжения.

В ту ночь, уложив Лили спать, я вернулся в свою комнату, запер дверь наглухо, крепко привязал себя веревками к кровати и не смыкал глаз до самого утра.

Наступил следующий день, и ничего не случилось. Сестра была жива и здорова, я не тронул ни единого волоса на ее голове.

Это был самый первый раз, когда ее предсказание не сбылось. Вы, наверное, думаете: «Эй, неужели ты и правда планировал что-то с ней сделать?»

Нет, я имею в виду совсем другое. У предсказаний Лили всегда имелись «последствия». Вспомните, что происходило раньше: мама избежала автокатастрофы, а папа увернулся от смертельной аллергической реакции. Их участь разделили другие. Но что насчет меня? Инструкцию я выполнил, так какова же цена?

Большинство людей просто отмахнулись бы, решив, что раз ничего не случилось, то и зацикливаться не стоит. Но я не мог. Все еще только начиналось. Внезапно до меня дошло: никто из нас никогда не задумывался, откуда у Лили этот дар.

Я перерыл весь интернет в поисках информации о пророках – от настоящих обладателей паранормальных способностей до шарлатанов, жаждущих славы. Но ни один человек в мире не умел предсказывать будущее с такой безупречной, абсолютной точностью, как Лили. Я начал собирать воедино каждое ее изречение и сопоставлять с наступившими последствиями. На скрытой флешке была создана электронная таблица, где фразы за последние четыре года перекрестно проверялись по датам, сводкам ДТП, местным новостям, прогнозам погоды и журналу домашних происшествий.

Должен признать, правда всегда ужасает.

Лили вообще не предсказывала будущее.

Видеть будущее – значит предвидеть варианты развития событий, которые еще не наступили. Но ее предупреждения не были абстрактными видениями, они представляли собой бьющие точно в цель директивы с четкой причинно-следственной связью. Сестра видела не то, что может случиться.

Она видела прошлое.

Каждое утро на пару секунд место нашей Лили занимала ее копия из другой временной шкалы. Лили из того мира только что пережила страшную трагедию – травму настолько невыносимую, что ее сознание буквально пробивало себе путь в нашу вселенную. Все ради того, чтобы использовать эти несчастные три секунды и выкрикнуть отчаянное предупреждение уже после случившегося факта.

Задумайтесь об этом хорошенько. Когда она велела маме не ехать на работу на машине, это означало, что в шкале А маму раздавило в лепешку в той самой массовой аварии. Лили из шкалы А перелила свое сознание в нашу целую шкалу Б исключительно ради одной фразы: «Мама, не надо ехать на работу на машине».

Мама сменила маршрут. Шкала Б была спасена, и мы остались на безопасной ветке реальности.

Каждый раз, когда наша семья избегала смертельного несчастного случая, нелепой ошибки или трагической болезни, это происходило потому, что в соседней параллельной реальности другая версия нашей семьи уже разделила эту страшную участь и написала нам предупреждение кровью.

И когда Лили сказала: «Джесси, не убивай меня», это значило, что в том мире, откуда она прибыла…

Я ее уже убил.

От этого вывода к горлу резко подступила тошнота. Глядя на свои руки, я словно видел невидимую кровь, въевшуюся в кожу.

У меня случится внезапное помутнение рассудка? Я заражусь бешенством? Или произойдет жуткий несчастный случай, который Лили из другой реальности приняла за убийство?

Я отчаянно пытался это предотвратить. Убрал все тяжелые и острые предметы из общих комнат, обил мягким материалом каждый угол мебели, наотрез отказывался возить ее куда-либо на машине. Я даже не смел к ней прикасаться, до смерти боясь, что из-за одного неверного движения она покатится вниз по лестнице.

Разумеется, родители заметили мое странное поведение. Объяснять причины я отказался, но они не стали особо допытываться, поскольку состояние Лили на глазах ухудшалось. Она выглядела изможденной, под глазами залегли темные, похожие на синяки круги. Если не считать редких пророческих трансов, она вообще перестала со всеми разговаривать.

Родители сходили с ума. Сестру возили от одного врача к другому, но никто не мог поставить диагноз. Нам ничего не оставалось, кроме как держать ее дома. Я изо всех сил старался не оставаться с ней наедине, но планы имеют свойство рушиться.

Сделав глубокий вдох, я открыл дверь в ее спальню. Лили сидела посреди комнаты спиной ко мне в окружении своих рисунков. Если не считать гнетущего молчания, выглядела она как обычно. Но подойдя ближе, я понял, что бумага покрыта хаотичной мазней черного воскового мелка.

Каждая страница была исчерчена сложными, рваными линиями. А на пустых полях кривым почерком раз за разом было выведено:

Меня здесь слишком много.

Меня здесь слишком много.

Они не могут остановиться.

– Эй, Лили, что ты делаешь?

Голос звучал максимально мягко, чтобы не напугать ее. Сестра не повернулась, а черный мелок в ее руке с хрустом переломился пополам от слишком сильного нажатия.

– Каждый раз, когда ты останавливаешься… другая я уже никогда не сможет вернуться назад.

– …Что ты имеешь в виду, Лили?

– …Она осталась здесь. Они все здесь, глубоко у меня в голове. Они не могут уйти.

Дыхание перехватило, тело необъяснимо оцепенело, лишая возможности пошевелиться. Оставалось лишь беспомощно наблюдать, как она поднимается, пятится спиной в мою сторону и произносит голосом, тихим, как слабый выдох.

– Джесси… как думаешь, сколько комнат помещается у меня в голове? Здесь становится так тесно. Прямо сейчас они все кричат хором, и каждая хочет рассказать тебе, что именно ты с ними сделал.

Шея сестры выкрутилась в мою сторону. Плечи остались неподвижны – только голова повернулась под тошнотворным, неестественным углом. Глаза закатились, уставившись в упор сплошными белками.

Когда она открыла рот, раздался не ее голос. Это вообще не был голос одного человека. Из маленького горла вырвался хор из сотен глоток – десятки по-разному звучащих тембров. Одни пронзительные и высокие, другие глухие и утробные, третьи доносились с эхом, будто из глубокой железной трубы. Перекрывая друг друга, они порождали жуткое, слитное многоголосие.

– Каждый раз, когда меняется будущее, старый мир не растворяется в воздухе. Разбитые миры продолжают существовать. Каждая брошенная Лили раз за разом перетекает кровью в это тело. Теперь мы заполнены до краев, Джесси. Для прежней Лили здесь больше нет места.

Она сделала шаг ко мне, и суставы в ее конечностях издали леденящий душу хруст.

– Хочешь знать, что на самом деле произошло в той реальности, где ты меня убил?

Голос Лили вдруг стал ласковым и тихим, почти шепотом.

– Ты ведь не хотел этого… Просто желал нас вылечить. Хотел ножом вырезать эти голоса из нашей головы, пока мы спали. Джесси, вот что ты сделал. Ты всегда так поступаешь. Столько раз, что мы уже сбились со счета.

Дикий спазм скрутил желудок. Пришлось упасть на колени, меня неудержимо рвало воздухом, а слезы застилали глаза. Нет, нет, нет.

– А теперь хочешь знать, что произойдет в этой реальности, Джесси?

Монстр, занявший тело сестры, остановился всего в паре дюймов от моего лица. Долетел запах – вонь ржавчины и сырой земли.

Она наклонилась, крепко прижала холодные, липкие ладони к моим щекам и заставила посмотреть прямо в глаза.

– В этой реальности… мы больше не станем тебя предупреждать.

Лили резко обмякла и рухнула мне на руки. Дрожащими пальцами удалось нащупать пульс и проверить дыхание под ее носом. Она дышала, но кожа оставалась пугающе ледяной. Пришлось перенести ее на кровать, укрыть одеялом и на цыпочках выйти из комнаты.

Родителям я ничего не сказал. Да и как? Что я вообще мог им выдать? «Знаете, мам, пап, ваша дочь – это переполненное кладбище параллельных миров, а мне суждено сойти с ума и искромсать ее»?

Кое-как придя в себя, я собрал вещи, схватил ключи и уехал из этого дома. Казалось, если я просто исчезну, если испарюсь навсегда, то разорву этот порочный круг. Раз меня нет рядом, я не смогу причинить ей вред. Можно просто затеряться, бродяжничать по трассам, дав ей возможность побыть обычной маленькой девочкой.

За рулем прошло уже почти шесть часов. Солнце давно село, пришлось заехать на заправку, чтобы купить еды и чего-нибудь выпить.

Когда я вернулся в машину, оставленный на пассажирском сиденье телефон завибрировал.

Пришло сообщение. Отправлено с планшета Лили – того самого, на котором она обычно смотрела мультики.

Дрожащими пальцами я взял трубку и нажал на уведомление.

Сестра прислала аудиофайл. Стоило включить воспроизведение, как из динамика в тишине салона зазвучал ее настоящий, чистый, живой голос:

– Джесси, не смотри назад.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

О Боже! Я молю Тебя о близких! Храни родных — мою любимую семью. Я с теми, кто ушел, побуду в мыслях. За тех, кто рядом, я Тебя благодарю!

Потеря близких и родных людей — это всегда стресс. Этот сон приснился мне через полтора месяца после похорон отца.

Слышу звонок телефона. Снимаю трубку. На другом конце провода мама. Она плачет. Я спрашиваю ее: «Мама, что случилось???!!!» Сквозь рыдание слышу: «Папа умер! Приезжай!»

Как я ехала — не видела. Вижу дверь комнаты. Подхожу и стучу. Никто не открывает. Толкаю дверь и вижу такую картину: на большой двухспальной кровати, с краю, одетый в пиджак и брюки, лежит отец. Руки его сложены на груди. В них он держит крест. Лежит он так, как лежал в гробу, только во сне он лежит на кровати. Мама, одетая вся в черное, с опухшими от слез глазами, куда-то собирается.

— Больше никого нет? А ты куда? — спрашиваю я.

— Ты побудь с папой. Я его обмыла, одела, а теперь нужно организовать похороны и купить гроб. Я скоро буду. — ответила она и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Присела на стульчик в противоположной стороне от кровати. Сижу и смотрю на отца. Он лежит, как будто только что уснул, только одетый. Страха нет. Отвожу взгляд от папы. Шторы плотно закрыты. В комнате горит свет. В углу комнаты расположены иконы и стоит маленький угловой столик. На нем мама поставила папину фотографию, перевязанную черной ленточкой, и плошечку с зерном, в которой воткнута церковная свечка. Пламя горит ровно и спокойно. Перевожу взгляд на папу... На миг показалось, что он дышит! Вглядываюсь... Ошиблась! Сижу... Тишина... Слышно, как ходики на стене отбивают свой ритм. И тут мой взгляд возвращается к папе... Он сидит на кровати!!!! Сидит!!! Я соскочила со стула. Сердце колотится как бешеное. Мысли, перебивая одна другую, несутся и пытаются найти логику в происходящем. Папа же повернул голову и пристально, с каким-то укором смотрел на меня...

— Добрая ты... — сказал он, встал с кровати и медленно, шаркая ногами по полу, направился ко мне, все так же не выпуская креста из рук.

Я понимала во сне, что это отец. Я знала, что он действительно умер. Мне так было страшно, что я закричала и проснулась.

Моя сестра — городская легенда.

В детстве я их терпеть не могла. Наверное, из-за неё. Замечали когда-нибудь, что городская легенда всегда начинается примерно так: «У кузена моего брата была как-то девушка, так вот она…»

Ага. Ну конечно была.

Хотя, по-моему, именно поэтому людям и нравятся городские легенды. С тем, кого ты знаешь лично, ничего плохого, конечно, не случается. Но это всё равно кто-то связанный с тобой, друг друга твоего друга. Достаточно реально, чтобы было интересно, но не настолько, чтобы стало жутко или горько.

Только вот городские легенды откуда-то берутся. И ваши дурацкие байки могут оказаться не такими уж забавными для тех, на чью долю выпала правда.

Большинство людей даже не помнят, что у меня была старшая сестра, не говоря уже о том, кем она была.

Её звали Мишель, но все называли её Мисси. Она очень любила печь, и мы с ней вместе делали капкейки. Это самое яркое моё воспоминание о ней, и я держусь за него, когда становится тяжело. Когда люди болтают и треплют языком, ни на секунду не задумываясь. Она всегда разрешала мне выбрать, какого цвета будет посыпка. Мило, правда?

Для старшей сестры она была ко мне очень добра. Мисси была старше меня на целых двенадцать лет. Мне было всего шесть, когда она умерла.

Понимаете, у Мисси была лучшая подруга. Эйва. Эйва тоже была славная, и когда она приходила к нам, они с Мисси разрешали мне поиграть с ними, хотя бы немного. Они никогда не давали мне почувствовать, что я им мешаю. Воспоминаний об Эйве у меня мало: перед глазами мелькают чёрные волосы, и я слышу её смех. Смех у неё был особенный, такой, что от одного его звука становилось радостно.

Так вот. Эйва заболела, когда училась в старшей школе. Лейкемия. Какое-то время она болела, а потом умерла. Я раз или два видела её в больнице, пока она ещё неплохо себя чувствовала. А вот в самом конце меня к ней не пускали.

А Мисси навещала её каждый день.

В день, когда Эйва умерла, Мисси пообещала, что будет приходить к ней каждый день, что бы ни случилось. И сдержала обещание.

После смерти Эйвы Мисси каждый день после уроков ездила на кладбище. Это был её выпускной год, ей бы тусоваться с друзьями и влипать во всякие глупые истории. Но нет. Вместо этого каждый день после обеда она просто сидела у могилы Эйвы. Сначала родители её в этом поддерживали, но со временем начали беспокоиться.

— Это нездорово, — сказала однажды ночью мама папе. Они шептались, но недостаточно тихо. Наверное, не догадывались, что я прячусь наверху лестницы и ловлю каждое слово.

— Ей это вредно. Она себя изводит. Думаю, нам надо с ней поговорить. — Отец был немногословен, поэтому каждое его слово имело вес. Я знала: стоит им поговорить с Мисси, и ежедневным поездкам на кладбище придёт конец. И мне стало легче. Я тоже переживала за свою любимую старшую сестру.

Только поговорить они так и не успели.

В тот вечер Мисси долго не возвращалась с кладбища. Родители и так уже сильно волновались, когда в дверь постучали. Мисси никогда не стучала. Когда мы увидели на пороге полицейского, который спрашивал родителей Мишель Тёрнер, мы все поняли, что случилось.

Подробности мы узнали позже.

На улице было темно и скользко. Помню, тогда стояла зима и дороги начинали покрываться льдом. Наверное, поэтому родители так и волновались. Так вот. Предполагают, что перед нашим старым «Фордом» выскочил олень, поэтому Мисси и вывернула руль. Она не справилась с управлением, и машина перевернулась и слетела в кювет у самого кладбища.

Нас заверили, что всё произошло мгновенно и она не почувствовала боли.

Родители похоронили Мисси рядом с Эйвой. Я умоляла их этого не делать, хотя тогда не могла объяснить, почему мне это казалось неправильным. Теперь я знаю. Потому что она должна лежать с нами, когда придёт время. Но родители решили, что Мисси хотела бы именно этого. Семья Эйвы согласилась, так что там моя сестра и похоронена. Рядом с лучшей подругой, на кладбище Сэндвуд.

Может, поэтому и появилась легенда.

Через несколько лет после её смерти, когда город уже перестал скорбеть, мы с родителями начали слышать эти истории. О двух мёртвых девушках с кладбища Сэндвуд, чью загадочную смерть так никто и не смог объяснить. Люди сочиняли что угодно, одно безумнее другого. В одних версиях Эйва и Мисси были возлюбленными, которых разлучила смерть лишь затем, чтобы соединить на том свете. В других Эйва завидовала, что Мисси ещё жива, и столкнула её машину с дороги, чтобы они были квиты. Что и нелепо, и глупо. Но во всех версиях Мисси перевернулась не по чистой случайности. Это сделал призрак Эйвы или сам лик смерти.

Или — и от этой версии мне больнее всего — она перевернула машину, потому что сама этого хотела. Потому что хотела умереть, а это был единственный способ выдать смерть за несчастный случай.

Я ненавижу эту версию, потому что из всех историй только она может оказаться правдой.

Когда я пошла в старшую школу, это была уже самая настоящая городская легенда. При мне никто не осторожничал, потому что не знали, что мы с Мисси сёстры. Фамилию Мисси в этих историях давно уже никто не упоминал. К тому же между нами было двенадцать лет разницы, и большинство просто считало, что Мисси была единственным ребёнком.

Но это не так. Она была моей сестрой. Это о моей сестре они говорят.

Для большинства это забавная городская легенда. Для меня это ужасно болезненное, ужасно настоящее воспоминание.

Я никогда не говорила о Мисси. Не хотела, чтобы меня расспрашивали про легенды или донимали ими. Я просто избегала таких разговоров, а если тема всплывала, давала понять, что мне неинтересно.

Это неплохо работало, пока однажды, в начале выпускного года, несколько моих друзей — Сара, Том и Грегори — не решили съездить ночью в Сэндвуд и не начали упрашивать меня поехать с ними.

— Говорят, если прийти туда в полнолуние, можно услышать, как смеются две девушки, — понизив голос, сказала Сара. Мы убивали время на самоподготовке, и больше всего на свете мне хотелось сбежать от этого дурацкого разговора.

Помню, я слегка закатила глаза: ну правда, почему всегда полнолуние? Честное слово, у некоторых совсем нет фантазии. Но потом я снова подумала об Эйве.

И о её смехе.

И попыталась вспомнить смех Мисси, как он звучал. Но в том-то и дело, что не смогла. Просто не смогла вспомнить. Я всё ещё не могла опомниться от этого внезапного открытия, когда Грег и Том подхватили идею Сары.

— А почему нет? И ночь подходящая. Другого шанса у нас ведь уже не будет, — сказал Том.

Грег кивнул и добавил: «Я свалю из этой сраной дыры, как только закончу школу. Так хоть увезу отсюда одну хорошую историю, да?» Грег считал себя охренительно крутым. Весь такой дерзкий. Иногда мне было за него неловко, но он мне всё равно нравился.

Мне правда надо было отказаться. Сказать, что у меня домашка, или семейный вечер, или… что угодно. Отговорок был миллион, выбирай любую. Потому что я не хотела превращать в посмешище смерть сестры и всю боль, через которую из-за неё прошла моя семья.

Но её смех. Я не могла перестать думать о её смехе. И хотя я знала, что не услышу его, знала, что всё это брехня…

— Ладно… я с вами.

Я должна была попробовать.

Вёл Грег: у его родителей денег было куры не клюют, и они разрешали ему брать любую из своих многочисленных машин, когда захочется. Меня он забрал последней, около десяти вечера. Родителям я сказала, что иду заниматься с группой и вернусь поздно. Они мне доверяли. Они думали, что я пережила смерть Мисси настолько, насколько вообще могла.

Они меня здорово переоценили.

Мы доехали до кладбища и встали на обочине, опустив стёкла, чтобы лучше слышать призрачный смех. Все открыли по пиву, кроме Грега: он, как ни странно, не пил. Я теперь часто вспоминаю Грега. Он всё время притворялся кем-то другим. Хотя теперь это, наверное, уже не важно.

Какое-то время мы сидели, пили, смеялись и болтали о школе. Ночь тянулась, и Сара от нервного предвкушения уже чуть ли не подпрыгивала на сиденье. Для них всё это было весёлым развлечением, игрой.

Я тоже нервничала, только это было нехорошее волнение. Меня слегка подташнивало. Будто вот-вот случится что-то плохое, только я не понимала, что именно.

Ближе к полуночи это чувство усилилось. Как раз тогда мы и должны были услышать смех, объяснила мне Сара. Потому что именно в это время завеса между жизнью и смертью чуть-чуть приподнимается. Именно тогда можно услышать мёртвых.

Я ей не верила. Я ждала знака от Мисси с того самого дня, как она умерла, и так ни одного и не дождалась. Я считала: мёртвый — значит мёртвый. И сколько ни мечтай, ни надейся, ни рыдай у себя в комнате, пока родители снова напиваются, чтобы уснуть, этого не изменить.

Я как раз думала об этом, когда Сара на нас шикнула.

— Эй, тише, вы это слышите?

Я решила, что она шутит.

Мы все притихли и прислушались. Снаружи ветер шелестел листвой. На мгновение, на какую-то долю мгновения, мне показалось, что кто-то идёт по траве.

А потом всё стихло.

Том фыркнул и залпом допил пиво: «Ни хрена я не слы…»

Больше он ничего сказать не успел: начались крики.

Крики неслись со всех сторон, будто нас застигла какая-то немыслимая буря. Визг и вой, каких я в жизни не слышала. Будто открылись врата ада и до нас доносились голоса проклятых. Это был звук чистой агонии, и он был таким громким, что сотрясал машину.

Нет, погодите, машину сотрясал не звук. Её трясло что-то другое.

Машину бешено раскачивало взад-вперёд, так сильно, что нас с Сарой подбрасывало на сиденье. Я ударилась головой о потолок и поморщилась, на секунду в глазах потемнело. Машину швыряло, и я слышала, как к голосам снаружи присоединяются крики моих друзей. На миг меня охватил ужас: вдруг то, что снаружи, раскачает машину так, что она перевернётся? Я успела подумать об этом — о том, как машина переворачивается, о своей смерти, о том, что подумают родители, когда я умру точно так же, как Мисси, — и тут ночной воздух прорезал голос Тома:

— Поднимайте стёкла! Господи Иисусе, поднимайте стёкла!

Рука сама легла на ручку стеклоподъёмника, прежде чем я осознала его слова. Через пару секунд моё стекло было поднято. А вот Сара свернулась клубком посреди заднего сиденья, рыдала и раскачивалась взад-вперёд. Я перебралась через неё, чтобы закрыть её окно, изо всех сил стараясь удержаться. Машину всё ещё качало взад-вперёд, взад-вперёд.

Через несколько секунд взревел мотор, и крики снаружи стали громче. На миг тряска усилилась, и меня сбросило на пол. А потом Грег ударил по газам, и мы рванули в ночь, будто за нами черти гнались. Знаю, знаю, избитое сравнение, но именно так мы себя и чувствовали.

Тряска прекратилась, крики прекратились, прекратилось всё, кроме ругани Тома и Грега и всхлипов Сары. Я сидела на заднем сиденье, оглушённая и перепуганная, и слушала ночной ветер, а кладбище стремительно оставалось позади.

Но перед самым поворотом на главную дорогу, перед тем как кладбище окончательно скрылось из виду, я готова поклясться, что услышала, как кто-то зовёт меня по имени…

Голосом человека, который был мёртв уже двенадцать лет.

Та ночь положила конец нашей дружбе.

Тогда это казалось большой бедой, но, если оглянуться назад, школьная дружба почти всегда обречена угаснуть. Рано или поздно мы бы всё равно разошлись. Тяжело было смириться только с тем, что всё случилось так внезапно.

Но, может, оно и к лучшему.

То, что с нами случилось, стало частью легенд. Историй о таинственном смехе мы больше не слышали. Теперь рассказывали про крики, тряску и ад. Я предпочитала их не слушать. Больше не хотела. Я просто хотела, чтобы всё это исчезло.

Но такое ведь никогда по-настоящему не исчезает, правда?

С тех пор как я окончила школу и уехала из родного города, прошло много-много лет. Много лет с тех пор, как я была в Сэндвуде и клала цветы на могилу сестры, молясь и надеясь, что проснусь и окажется, что всё это был один большой кошмар.

Кошмары мне больше не снятся. Ничто во сне не может быть страшнее того, что я видела наяву.

В этом году исполняется тридцать лет со дня смерти сестры. Родители хотят, чтобы я приехала домой в годовщину. Хотят, чтобы я съездила с ними на кладбище. И я знаю, что должна. Знаю, что для них это важно и что это мой дочерний долг.

И всё же, когда сезон подходит к концу, когда начинает падать снег и дороги затягивает льдом, я ловлю себя на том, что медлю.

Потому что я до смерти боюсь того дня, когда вернусь.

Боюсь снова услышать, как в холодной тишине кладбища кто-то шёпотом зовёт меня по имени и манит заглянуть на ту сторону.

Оригинал: My sister is an urban legend, sleepyhollow_101

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу