Мы с Виви… мы должны были быть в безопасности. Местный синоптик обещал, что торнадо пройдет милях в пятидесяти к югу. Небо было бледным и безоблачным, пока я сидел на веранде с кружкой черного кофе. Черт, я ведь пытался перенести утренние похороны — просто от греха подальше, — но клиент уперся. Отчитал меня, как истеричный подросток: трус, слабак и все в таком духе. Я уступил, даже не повысив голоса. Горе — странная болезнь. Заставляет людей творить дичь. И все же, меня еще никогда так откровенно не принуждали закопать кого-то на заднем дворе моего же дома, а в похоронном бизнесе я кручусь дольше, чем хотелось бы признавать.
Клиент оказался куда более щуплым, чем я себе представлял. Обычно те, кто позволяет себе столько агрессии, обладают достаточной мышечной массой, чтобы постоять за себя, если запахнет жареным. А этот пацан был просто зубастой щепкой с татуировками на пальцах. Неформального вида ублюдок, у которого еще и хватило наглости что-то пробормотать мне вслед, когда он уходил. Жаль, я не расслышал. Дело-то было сделано, и я бы с удовольствием ответил ему тем же. Но надо отдать ему должное: казалось, я и впрямь перегнул палку с предосторожностями. Небо оставалось по-весеннему голубым, ветер стих. Все было хорошо.
Внутри все скрутило. Предчувствие беды грызло желудок, будто я наглотался огненных муравьев, и с каждой минутой становилось только хуже. Даже когда солнце склонилось к западу, а машины последних скорбящих растворились за горизонтом, это чувство продолжало жрать меня изнутри — жадная, паническая тревога. Виви тоже это чувствовала. Вслух она ничего не сказала, но после тридцати двух лет брака это и не нужно. Слова — слишком грубый инструмент, ими пользуются на первых свиданиях, чтобы выбрать фильм на вечер. Я просто кожей ощущал ее напряжение; оно исходило от ее хрупкой фигурки и растекалось по нашей гостиной с отчетливым запахом бензина.
Я обнял ее за плечи и прижал к себе.
— Синоптик сказал, волноваться не о чем, да и небо обычно не врет. Все... все будет хорошо.
Забавно, до чего ироничной бывает вселенная, когда хочет тебя наказать. Я поверил своим глазам, а не интуиции, и поэтому, само собой, буря забрала мое зрение. Наверное, в этом есть какая-то крошечная справедливость. Но во всем том, что произошло после того, как торнадо прошелся по нашему дому?
В этом не было ни капли справедливости.
Я очнулся с гудящей головой. Все тело ломило. Я не понимал, где нахожусь, а когда открыл глаза, понял, что что-то не так.
Сплошная, кромешная тьма, в какую бы сторону я ни повернул голову.
Дыхание сбилось. Что я помнил последним?
Шаткая деревянная лестница, ведущая в наш недостроенный штормовой подвал. Вой сирен. Ураганный ветер, сотрясающий стропила, словно дыхание самого Бога. Вивиан шла прямо за мной. Она выкрикнула мое имя. Я поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить летящий прямо в лоб бетонный блок. Падающие обломки заслонили свет, и не успел я даже вскрикнуть — УДАР.
Теперь я находился в другом месте. И я был сломан.
Я помахал рукой в паре сантиметров от лица. Ничего.
— Я не вижу, господи боже, я ничего не вижу...
В боку вспыхнула дикая боль. Ладонь нащупала влажную трубку, торчащую из живота. Во мне что-то сидело. Я взвыл. И тут из темноты раздался женский голос, властный, но приторно-сладкий:
— Рэй, вы в больнице! Вы в безопасности, но ранены. Вам нужно успокоиться!
Окружающие звуки обрели четкость. Мерный писк медицинской аппаратуры. Разговоры где-то вдалеке. Трескучее бормотание по громкой связи. Эта привычная картина меня не успокоила — я был слишком напуган. Я провел кончиками пальцев по глазницам и нащупал плоть. Глаза были на месте. Так какого черта они не работали?
Мое запястье обхватила ледяная ладонь.
— Меня зовут доктор Уэстфилд.
Ее прикосновение пробилось сквозь мою панику. Я постарался не обращать внимания на давящую темноту и ухватился за это ощущение: осторожная хватка тонких пальцев и холодное касание множества колец.
— Вы попали в самый эпицентр торнадо и чудом выжили. Вы здесь уже несколько дней. — Она мягко опустила мою руку, которой я трогал лицо. — Вас привезли на грани. Кровь была везде, где не должна: в брюшной полости, в черепе, даже за глазными яблоками. Мы сделали все, что могли, но ваши зрительные нервы... раздавлены. Мы не можем с уверенностью сказать, что вы останетесь слепым навсегда, но... в общем, мне очень, очень жаль.
Тишина. Спустя какое-то время с моих губ сорвался страшный вопрос:
Нежный голос из темноты ответил:
— Сказать об этом мягко не получится... она в коме. Полиорганная недостаточность. Даже если она выживет, то, скорее всего, больше никогда не очнется.
К горлу подкатили истеричные рыдания. Я впился ногтями в бедро, отчаянно пытаясь вызвать физическую боль, достаточно сильную, чтобы заглушить душевную муку.
И тут я готов был поклясться, что услышал нечто, лишенное всякого смысла.
Сдавленное хихиканье откуда-то из угла палаты.
Оставшись один на больничной койке, привязанный к аппаратам, которые якобы поддерживали во мне жизнь, я никак не мог понять, сколько проходит времени. Без смены света и тени, отличающих день от ночи, мои внутренние часы окончательно сбились. У меня появилась странная привычка: я подзывал медсестер просто для того, чтобы они сказали, который час. Утешало это слабо. Время, казалось, скакало и проваливалось, отчего мне становилось совсем не по себе.
Голос был высоким, почти писклявым. Кажется, она назвалась Андреа.
— Слушайте, я знаю, как это звучит, и извиняюсь, у вас наверняка есть дела поважнее, но... вы уверены?
— Просто... в последний раз, когда я спрашивал, вы сказали, что сейчас восемь утра, а по моим ощущениям с тех пор прошло с полчаса. Я просто пытаюсь сориентироваться. Вы же понимаете.
Она ушла? Я прислушался, пытаясь уловить хоть малейший признак присутствия Андреа. Шаги, приглушенный кашель, едва заметный выдох — хоть что-нибудь, что подсказало бы, здесь ли она еще, и если да, то где, черт возьми, стоит. Сердце заколотилось. Я навострил уши. Раздался один звук, который мог принадлежать ей, но такой тихий, что я засомневался, не чудится ли мне. Сквозь монотонный писк приборов я услышал чавканье. Медленное, влажное, скрежещущее. Будто ребенок с набитым ирисками ртом изо всех сил старается жевать беззвучно.
И вдруг без всякого предупреждения, с такой громкостью, словно она прижалась губами к самому моему уху:
— Ага! Прямо сейчас смотрю на часы — 17:03.
Я в ужасе отшатнулся. Лбом ударился о поручень кровати — почему-то влажный. Влажный чавкающий звук прорезался сквозь звон в ушах, и боль в боку вспыхнула с новой силой.
— Ой, осторожнее, милый. Не хватало еще вырвать дренаж. Хотя так ты бы быстрее выписался из больницы... просто, ну, немного в другом смысле. — Она хихикнула. Ее голос звучал уже издалека, будто она одним прыжком пересекла палату.
Я кивнул, заткнулся и замер, молясь, чтобы пожар в животе утих или чтобы он просто добил меня. Жизнь без Виви не имела смысла, а насколько я понимал, ее уже могло не быть в живых. Уэстфилд с какой-то игривой неохотой делилась новостями, уходя от прямых ответов и не говоря ничего конкретного.
После этого я перестал спрашивать, который час.
К счастью, ориентироваться можно было и иначе. Днем отделение вокруг меня гудело от суеты, и в какой-то момент заходила доктор Уэстфилд. Она врывалась без стука и вываливала на меня целую гору цифр: показатели крови и все в таком духе.
— Стоп... это свежие анализы? В смысле, недавние? — спросил я, совершенно не помня, чтобы кто-то приходил брать у меня кровь.
— Угу! Свежее не бывает. Я взяла их из вашей капельницы пару часов назад.
По спине пробежал холодок. И правда, из сгиба левого локтя торчало что-то тонкое. Затем она перешла к обсуждению моего состояния. Почему мне необходимо находиться здесь. Почему важно постоянно откачивать жидкость из брюшной полости. Почему меня кормят через капельницу, а не дают нормальную еду.
— Это было бы небезопасно. Обломки здорово изуродовали ваше лицо, Рэй. Радуйтесь, что у вас нет глаз, чтобы на это смотреть!
Вскоре я усвоил три признака, по которым можно было определить наступление ночи. Первые два были приятными. Суета в отделении стихала, и ко мне заглядывал уборщик — добрый человек с мягким голосом по имени Пит. Последний признак наводил на меня ужас.
Каждую ночь раздавался стук.
Резкий, настойчивый, но слегка приглушенный стук костяшек по стеклу, будто кто-то смотрел на меня в окно. Если прислушаться, можно было поклясться, что кто-то раз за разом повторяет мое имя. Направленный шепот, призванный привлечь мое внимание, не поднимая шума. Я отзывался. И каждый раз, когда я спрашивал, кто там, стук резко обрывался.
Когда я спросил об этом доктора Уэстфилд, от ее ответа у меня заледенела кровь.
— Ха! Вы на десятом этаже, дорогой мой. Если только вы не водите дружбу с ангелами, сомневаюсь, что кто-то будет стучать вам в окно посреди ночи.
Фирменная жизнерадостность доктора куда-то испарилась. Живот пронзило легкой болью. Я подумал, не теребит ли она дренажную трубку.
— Но если это повторится, — она замолчала, причмокивая, будто жевала тугую жвачку, — пожалуйста, дайте мне знать.
Это было бессмысленно. Абсолютно все. Я жил в глуши Оклахомы; ближайшая больница представляла собой пункт скорой помощи с парой лишних автоматов со снеками, и там уж точно не было десяти этажей. Так где, блядь, я находился? Меня перевезли на вертолете в клинику покрупнее, где могли бы справиться с моими травмами? Без понятия. Никто не давал прямого ответа. Доктор Уэстфилд утверждала, что я «в городе». Медсестра Андреа говорила, что я «там, куда попадают все». Поэтому я спросил единственного человека, который казался хоть сколько-нибудь нормальным.
— Пит, напомни: на каком мы этаже?
Влажный звук швабры, трущей плитку, затих.
— Ты в реанимации, приятель.
В нос ударил серный запах. Он напомнил мне случай, когда племянник оставил половину гамбургера на полу моего седана после вечеринки на Четвертое июля. Мясо тухло в летней жаре добрых двое суток, прежде чем мне понадобилось куда-то поехать. Зловоние в палате было слабее, но от него точно так же перехватывало дыхание. Я невольно задумался, что же такое, мать вашу, Пит здесь вытирал, но подавил в себе желание спросить. Все по порядку.
— Послушай, Рэй. Ты мне нравишься. Но... тебе не стоит задавать такие вопросы.
У меня сперло дыхание. Я вцепился в простыни, чтобы не закричать; ткань на ощупь была истлевшей и мокрой.
— Ты должен мне помочь, мужик. Скажи, где я. Скажи, где я, или видит Бог...
Я подался вперед, готовый вскочить с этой проклятой койки, но обжигающая боль в животе отбросила меня назад. Одно неверное движение, и этот так называемый дренаж стал ощущаться как вонзившийся гарпун, скребущий кожу изнутри и превращающий мои внутренности в фарш, медленно, оборот за оборотом.
Пит издал долгий, усталый вздох. Я услышал его шаги в ту сторону, где, предположительно, находилась дверь. Пауза. Затем торопливое движение в противоположную сторону — туда, откуда раздавался стук, а затем тяжелый щелчок отодвигаемой задвижки.
— Не говори ничего Уэстфилд. Ради нас обоих.
Не проронив больше ни слова, он выскочил вон. Эхо его шагов быстро затихло — плавное угасание звука, оставившее меня наедине с темнотой.
В ту ночь вместо стука я услышал тихий, прерывистый скрип — безошибочно узнаваемый звук ржавой петли, которую с силой поворачивают на оси.
И тогда я понял, что сделал Пит.
Он отпер окно, и кто-то забрался внутрь, бесшумно и ловко, как опытный домушник.
Я вертел головой, прислушиваясь, пытаясь сквозь стук собственного сердца уловить чужие шаги.
Никакого ответа. Мысли заметались. Это была ошибка. Я заерзал. Заворочался. Замахал руками, пытаясь нащупать незваного гостя. Должно быть, со стороны это выглядело жалко. Я походил на приколотую булавкой бабочку, тщетно бьющуюся в витрине: слабый, слепой и безнадежно насаженный на острие.
Не с другого конца комнаты.
Не у кровати, не прямо передо мной.
— Нет времени, Рэй. Слушай внимательно.
Каждый слог был хриплым и надтреснутым, будто говоривший медленно тер горло о толстые узлы колючей проволоки. Молодой человек или старик, мужчина или женщина, шепот это был или крик — я не мог разобрать.
— Они нашли тебя. Забрали. Далеко, на жатву. Они выпивают тебя, по капле. Иногда они даже не уходят, когда жрут. Танцуют вокруг тебя, в экстазе, молча, и жуют.
Страх разорвал мне грудь. Я хватал ртом воздух, но горящим легким все равно не хватало кислорода.
— Где моя жена?! Где, черт возьми, Виви? Как мне отсюда выбраться?
— Выдерни трубку. Выдерни трубку. Выдерни трубку.
Я сунул руку в темноту и обхватил холодный цилиндр, торчащий из бока, готовый вырвать жуткую дрянь из своей плоти, невзирая на боль. Что угодно, лишь бы сбежать из этого кошмара. Что угодно, лишь бы еще хоть раз почувствовать тепло Виви, даже если шансы ничтожно малы. Она была здесь, в ловушке точно такого же кошмара, в коме, угасая с каждой потраченной впустую секундой. Этот человек, этот скрипучий голос под кроватью — он был свободен. Он знал меня. Рисковал собой, чтобы помочь. Я не мог просто бездействовать.
Что-то было не так. Внутри все протестовало. Я не понимал, где нахожусь и как сюда попал, но знал одно, чувствовал это до мозга костей: мной манипулируют.
Кошмар почувствовал мое сопротивление.
Все начало меняться. Тот самый серный запах заполнил пространство, накатывая на меня густыми, тошнотворными волнами. Голос озверел; дикий, режущий слух визг вырвался из-под кровати, словно прорывающий землю гейзер.
— ВЫДЕРНИТРУБКУВЫДЕРНИТРУБКУВЫДЕРНИТРУБКУ...
Я опустил руки на постель и замер. Безумный крик внезапно прервал стук высоких каблуков.
— Доброе утро, Рэй! Это доктор Уэстфилд. Ненавижу приносить дурные вести, но ваша жена умерла.
Меня захлестнула рефлекторная паника, но я задушил ее в зародыше. Этот кошмар вытягивал из меня эмоции. Ему нужно было, чтобы я впал в истерику.
— Вы слышали меня? Она умерла. М-Е-Р-Т-В-А. Истекла кровью. Захлебнулась в собственных жидкостях. Жуткий стоял шум, кричала до самого конца.
Несмотря на мое внешнее спокойствие, дышать становилось все труднее.
Уэстфилд сменила пластинку.
— Вообще-то нет! Она чудесным образом поправилась. Выписали ее сегодня утром. Не верите? Вот, она на проводе.
Голос, пронизанный статическими помехами, ввинтился мне в ухо. Тон, высота, тембр — все было практически идентично.
— Р-рэй? — всхлипнула она.
— Это... это ты, любимая?
Пронзительный, животный вой прорвался сквозь помехи. Десятилетия немыслимой боли, спрессованные в один-единственный, искаженный шумом крик.
— Это не она, — шептал я снова и снова. Пока вой медленно затихал, из кошмара вынырнул голос Пита:
— Я просто пытаюсь помочь.
Знакомая рука легла мне на висок — пять тонких пальцев, унизанных ледяными кольцами.
— Ты балансируешь, дорогой мой. На самом краю. Я бы с удовольствием столкнула тебя сама, но правила есть правила, и твоя жалкая задница не стоит того, чтобы злить тех, кто живет внизу. К счастью, всегда есть лазейка. Я не виновата, если ты все сделаешь сам.
Зловоние стало невыносимым. Я вывернул шею, отчаянно ища свежий воздух, но далеко уйти не смог: малейшее движение тянуло трубку глубже в кишки.
— А теперь: дыши быстро, дыши тихо и умирай.
Легкие горели. Дыхание превратилось в короткие, отчаянные хрипы. Темнота закружилась вокруг меня смертоносной каруселью. Мрак сгущался. Я почувствовал соблазнительную тягу конца. Сдаться было бы своего рода блаженством, не так ли? Это закончится. Все это закончится.
Кошмар проболтался. Сказал лишнего.
С чего бы ему хотеть, чтобы я был тихим?
Я набрал полную грудь смрадного воздуха,
Пространство вокруг взорвалось яростным шипением помех. Утробный стон, казалось, заставил кровать вибрировать. Тонкие пальцы впились ногтями мне в щеку и поползли вниз, сдирая полоски кожи с мяса.
Я услышал что-то сверху. Шуршание. Глухие шаги. Приглушенный голос, кричащий: «Здесь кто-то есть!». Тьма над головой, казалось, закипела и прогнулась.
А затем, к моему абсолютному неверию,
я увидел пробившуюся точку света.
Под треск ломающегося дерева и шорох осыпающейся земли точка росла, ширилась, и в конце концов стали видны силуэты людей на фоне резкого дневного света. Глаза постепенно привыкли. Иногда я жалею об этом.
Я лежал на дне крошечной квадратной ямы, на куче гробовой обивки. По бокам торчали ручки для переноски, а из моего живота торчал окровавленный кусок арматуры.
Это была раскопанная могила.
В углу, прислонившись к земляной стене, словно выброшенная тряпичная кукла, с вытянутыми ногами и скрюченными руками, сидел труп. Свежий труп, покрытый фиолетовыми пятнами раннего гниения, но в остальном целый. Его иссохшие руки украшало бесчисленное множество серебряных колец, затянутые катарактой глаза смотрели прямо на меня, а горло...
вибрировало в акте богомерзкого чревовещания.
Я все еще слышал их. Их всех — доктора Уэстфилд, медсестру Андреа, Пита. Голоса исходили от трупа, но к ним примешивался еще один, новый.
Это был голос того самого клиента, повторявший одну и ту же фразу. И внезапно я понял, что именно он пробормотал себе под нос, уходя из моего дома за несколько часов до торнадо:
— Теперь она твоя проблема.
Вот сколько я пробыл под землей. Не недели, не месяцы. Всего лишь 17 жалких часов.
Врачи назвали мое выживание настоящим чудом. В животе творился кошмар: целые участки кишечника вывалились, артерии искромсаны в лоскуты. Я бы умер от внутреннего кровотечения, если бы арматура не перекрыла часть крупных сосудов. Выпади она — и я скончался бы за считанные минуты. Спасатели тоже подоспели как нельзя вовремя. Та раскопанная могила, в которой меня нашли? Герметичная. Абсолютно воздухонепроницаемая. Вопреки всякой логике, торнадо вырвал из земли кусок размером три на три метра и наглухо запечатал его сверху сплошным слоем обломков. Могила без света с ограниченным запасом кислорода. В такое совпадение невозможно поверить, но это было лишь начало. Арматура прилетела от моего дома, но спасатели нашли меня на совершенно другом конце кладбища, добрых пол-акра в сторону. Та фальшивая больничная койка, на которой я лежал? Она была собрана из кусков как минимум десятка разных гробов, и ни один из них не принадлежал женщине, погребенной вместе со мной. Кстати, я понятия не имею, кто она такая. Знаю только, что это был последний человек, которого мы похоронили, вот и все. Документы на похороны оказались поддельными. Номер клиента был отключен, когда я попытался позвонить. И этот список можно продолжать бесконечно...
Но в конечном счете это не имеет значения. Наверное, излишне говорить, что на самом деле я не ослеп, когда обломки вырубили меня. Просто сломанный нос и сильное сотрясение. Этому факту стоило бы радоваться.
Но Виви пропала. Считается погибшей. Нашли только ее правую кисть. И больше ничего.
С торнадо прошло уже несколько месяцев. Я ее до сих пор не нашел, но и сдаваться не собираюсь.
Каждый день я копаю. Делаю это методично, иду по пути разрушений, оставленных бурей, от самого нашего дома и дальше. Сизифов труд, несомненно, но мне нужно чем-то занять мысли. Когда руки свободны, я начинаю вспоминать время, проведенное в могиле. Иногда думаю о том, почему эта мертвая женщина мучила меня, почему она пыталась довести меня до такого безумия, чтобы я сам со всем покончил. Но чаще всего я думаю о тех последних минутах.
О том пронизанном помехами голосе, так похожем на голос Виви.
И о том жутком, бесконечном крике.
Я убедил себя, что это было не по-настоящему. Ведь не могло же, да? Это бред. Полностью лишено логики. И пока что я в это верю. Но я знаю: однажды все изменится. Я мельком увижу свое лицо в зеркале, взгляд скользнет по пяти диагональным шрамам на щеке — физическому следу того трупа, который провел почерневшими ногтями по моей коже, — и мне придется взглянуть правде в глаза.
Даже сейчас Виви страдает.
Я не знаю как, где и почему. Мне это и не нужно.
