0 просмотренных постов скрыто
Лучшие посты на Reddit за неделю #29
Рад снова всех приветствовать! Я пережил долгую паузу, немного закопался в жизненных проблемах, но решил, что пора возвращаться к тому, что люблю. Продолжаем публиковать самые лучшие посты на Реддите за последнюю неделю без политической повестки. Поехали:
1. Влюбленные мужчины
На протяжении 10 лет пожилой мужчина каждый день слушал голосовое сообщение от своей покойной жены. Когда оно было сл- учайно удалено, 11 инженеров по телекоммуникациям работали 3 дня, чтобы его восстановить...
- В год, когда не стало моего папы, он оставил мне голосовое сообщение на мой день рождения, которое я, наверное, прослушала уже сотни раз. У меня сохранилось множество его резервных копий.
- У меня то же самое. Я советую людям моего возраста сохранять голосовые сообщения от своих родителей/близких, даже если они кажутся самыми обычными и простыми. Забыть их голос - это то, чего вы точно не захотите...
2. Она никогда не забудет этот момент
- О боже, она дотронулась до меня
- Да?
- С ума сойти... О, теперь я обожаю кормить колибри!)))
3. Мальчуган пробрался на игру своего старшего брата и каким-то образом в итоге получил свою самую первую красную карточку
4. Жизненный цикл вишни
5. Немного доброты может многое изменить
- Сценарий А:
Этот парень нашел случайную, очень хотевшую пить собаку, и вместо того, чтобы помочь ей, решил снять её на видео.
Сценарий Б:
Этот парень использует свою собственную собаку, которую он приучил просто стоять рядом с питьевым фонтанчиком и ждать, пока кто-нибудь пройдет мимо и даст ей воды. А затем чувак это снимает. В любом случае это кажется довольно мерзким.
- Скажу так: в лучшем случае это парень из разряда «любителей ловить жизненные моменты», и он снимал не страдающую собаку у фонтанчика в течение 2 минут, пока кто-то совершенно естественно не предложил ей попить. Но что меня невероятно беспокоит — и беспокоит уже целое десятилетие — так это количество контент-фермеров по всему миру, у которых есть сотни видео, где они спасают щенков и котят из опасных ситуаций. Типа... да б-дь!, в какой-то момент уже ни капли не правдоподобно, что вы сами не подвергаете этих животных опасности, не издеваетесь над ними, не морите их голодом, не топите их наполовину, а потом снимаете контент. Иногда это совершенно очевидно одни и те же, б-дь, животные в дико разных экстремальных сценариях. Не в смысле «у них вроде как похожий окрас», а «эй, у них абсолютно такая же шерсть, узор и 2-3 точно таких же шрама на том же самом месте».
6. Официант передал мне записку с советом сходить к врачу
Уважаемый сэр!
Я врач, и не мог не обратить внимания на родинку у вас на правом плече. На первый взгляд она выглядит подозрительно. Рекомендую показаться дерматологу или пластическому хирургу, чтобы её тщательно осмотрели.
С наилучшими пожеланиями, T.D.
P.S. Ваша жена и малыш — просто прекрасны!
7. Бейсболка, которую жена и дети сделали мне своими руками на День отца
8. Ну и рука у звезды НБА Келси Плам — закинула свёрнутую футболку папе на верхние ряды трибун
- Сама Келси потом говорила, что за этот бросок футболки в Сан-Антонио получила больше любви и внимания, чем за что-либо ещё в карьере — и это при том, что она двукратная чемпионка женской НБА. Видос с тех пор разлетелся по соцсетям и стал легендарным.
PS Пост на Reddit, видимо, всплыл снова в честь Дня отца — мол, вот вам идеальное «папа поймал»)))
9. Пацан повторил сальто назад за мужиком
10. Бро приехал на стройку с таким видом, будто работает тут уже сто лет 😂
11. Мастер боевых искусств и инструктор по ножевому бою Дуг Маркайда показывает, насколько смертельным может быть «керамбит» в руках профессионала
Чтобы я мог постоянно делать вот так и держать дистанцию с тобой. Тогда я могу работать на дальней или ближней дистанции. Но как только я сближаюсь, всё кончено. Вот насколько это быстро.
Но керамбит можно также просто воткнуть, а затем вытащить и оттолкнуть. Его также можно использовать, чтобы зацепить здесь и оттолкнуть тебя, заставляя подставиться под моё лезвие. Но в любой момент, если я просто хочу сделать разрез здесь, здесь или здесь и использовать разные части, чтобы контролировать тебя, можно сделать это с помощью керамбита во время движения.
Так что, будь он в вытянутом положении или внутри... А когда я внутри, есть разные части, которые можно использовать. Я могу использовать кончик, могу использовать край тыльной стороны. Я также могу зацепить здесь, чтобы контролировать руку... или контролировать здесь, или контролировать там, на обухе лезвия. Но в любой момент, если хочу использовать внутренний изгиб, я могу сделать и это.
Теперь, менее летальный способ — это также использовать кольцо. Кольцо, а не кастет, чтобы просто постучать. [стучит по ладони] Аккуратно. Так что, даже если я не хочу причинять тебе боль... Но если я хочу причинить тебе боль, я возвращаюсь к лезвию и делаю разрез.
Керамбит — это не прощающее ошибок оружие. Это словно пережевывание своей добычи. Но это потому, что он просто хочет использовать все эти разные возможности, пока работает..
12. На матче чемпионата мира по футболу на стадионном экране показали QR-код. После того как болельщики его отсканировали, тысячи фонариков на телефонах внутри стадиона синхронно зажглись и устроили на трибунах единое световое шоу»
13. У народа Га в Гане гробы делают такого вида, чтобы они отражали профессию покойного, его характер или то, что он сильно любил при жизни:
14. Дважды в год на Гавайях солнце выстраивается так идеально, и предметы перестают отбрасывать тени
15. В Японии из-за невыносимой и порой опасной летней жары в этом детском саду установили выдвижную крышу, чтобы дети могли играть в тени
16. Одно надгробие на двух сестёр-близнецов: одна прожила всего два дня, вторая - 101 год
Близнецы Эмили и Минни Додсворт родились 10 ноября 1910 года. Эмили умерла через два дня после рождения, 12 ноября 1910 года — причина смерти, согласно официальной записи в архиве Новой Шотландии, аспирационная пневмония. Её сестра Минни Грейс Додсворт прожила сто лет и умерла 8 января 2011 года
17. Мако Нисимура — бывшая член (участница) японской якудзы, которую считают единственной женщиной, официально принятой в этот традиционно мужской преступный мир
18. Прямо над океаном...
На сегодня всё! Всем лучей добра!
Друзья, как вы заметили, меня не было довольно долго.
Скажу честно: в моей жизни наступил сложный период, из-за которого на время пришлось отложить переводы. Сейчас я потихоньку возвращаюсь в строй и пытаюсь наладить привычный ритм. Я не хочу грузить вас подробностями или просить жалости. Но не скрою — сейчас любая ваша финансовая поддержка была бы для меня просто невероятным подспорьем и стимулом не опускать руки.
Рад снова быть с вами! Подписывайтесь на профиль, чтобы не теряться. А если у вас есть возможность немного поддержать автора в трудную минуту — кнопка доната ниже. Это правда очень поможет 👇.
Показать полностью
16
10
Лима. Индия. Сьерра
Многие удивляются, почему я не ношу с собой смартфон. В наши дни оставаться без него — дикость. Мобильник у меня есть, но самый простой: старая кнопочная звонилка для звонков и смс. И ведь я не старик. Большинство думает, будто я из этих, как их, технофобов, но дело совсем в другом. Жена каждый раз закатывает глаза, когда я достаю свой аппарат. Называет его «успокоительным кирпичом». Сама в это время залипает на лайфхаки в Тиктоке.
Я пару раз пытался объяснить ей, в чем причина, но слова подбирались с трудом. Поэтому, чтобы наконец разложить все по полочкам, я решил рассказать миру о том, что случилось со мной несколько лет назад. И, в каком-то смысле, продолжается до сих пор.
Тогда я учился в магистратуре. Время поджимало, а я никак не мог определиться с темой диссертации. Идеи не шли в голову, сроки сгорали. Мне удалось выбить продление дедлайна, но с условием, что я предоставлю вменяемый план исследования в ближайшие дни. Я уже готов был опустить руки, когда один из профессоров посоветовал мне обратиться к человеку из коммерческого сектора. Тот был дипломированным врачом, ушедшим в частный бизнес, и у него вечно крутились какие-то любопытные проекты. Я связался с ним, и он приглашил меня в офис в тот же день. Назовем его Соломоном.
Соломон со своей командой окопался в самой настоящей, без дураков, лаборатории. Они занимались преимущественно медицинским оборудованием, так что повсюду белели стерильные чистые комнаты для защиты чувствительной электроники.
Сам Соломон был под два метра ростом и лыс как бильярдный шар. Он возвышался над своими сотрудниками, но держался на удивление мягко. Спокойно пожал мне руку, выслушал и кивнул. От него веяло искренней добротой — такие вещи сразу замечаешь.
Когда я обрисовал свою проблему, он тут же предложил решение: — Я сейчас веду проект под названием LIS. Всеми деталями производства поделиться не могу, но мы собираем огромный массив данных, связанных со сном. Я мог бы предоставить эту базу для твоей работы.
Для меня это стало спасением. С такой мощной статистикой за спиной защитить диссертацию не составило бы труда.
Меня подключили к поиску испытуемых для проекта LIS. Суть была проще некуда: люди должны были принимать перед сном специальную добавку и надевать наводящую повязку, которая фиксировала показатели. Неважно, сколько они спали — долго, мало или урывками, — данные есть данные. Нам нужен был вал. Проект прошел уже около двадцати стадий, и это было двадцать первое поколение. К ранним этапам меня не подпустили, но к массиву данных «двадцать первой генерации» я получал полный доступ. Для магистерской этого хватало с головой.
Я расклеил объявления по кампусу, и народ повалил быстро. Многие студенты мечтали зацепиться в частной компании. Строчка в резюме от Соломона ценилась куда выше денег, хотя чисто символическую плату за беспокойство им тоже выдавали. Когда анкета за анкетой потекли в базу, Соломон вдруг спросил: — А почему бы тебе и самому не поучаствовать? Сможешь оценить нашу методологию изнутри. Если переживаешь за чистоту эксперимента, мы отсеем твои показатели от общих, но твой личный опыт дал бы ценные зацепки. — Думаете, это этично? — Конечно, — улыбнулся он. — Ты уже в деле, так почему бы не погрузиться с головой?
Отказать ему было трудно. Мне хотелось сказать «нет», но я не смог. И в итоге тоже вписался.
Всего нас набралось четырнадцать человек. Кто-то учился на лечфаке, кто-то на стоматолога, было даже пара будущих ветеринаров. Нас собрали на короткий инструктаж в тесной переговорке. Мы расселись вокруг овального стола, а проектор выводил размытые слайды на пожелтевший от солнца холст экрана.
— Сбор данных займет две недели, — объяснял Соломон, указывая на календарную сетку. — Этот срок позволяет сгладить любые погрешности. Если пропустите день-другой — не страшно, мы это заложили в погрешность.
Затем он продемонстрировал оборудование. Повязка для сна напоминала аксессуар теннисного игрока из восьмидесятых. К ней прилагался шнур для дневной зарядки. Вторым предметом была маленькая баночка с гелевыми капсулами.
— Это добавка, помогающая точнее считывать ваши показатели. На сам сон она почти не влияет. Но мы настаиваем, чтобы вы принимали по одной штуке примерно за десять минут до того, как лечь в постель. Если плотно поужинали — за двадцать минут. Не раскусывайте, иначе во рту появится жуткий вкус хрустящей соли. Не примете капсулу — можете даже не надевать повязку, данные пойдут насмарку.
Баночка была совершенно невзрачной, с лаконичной маркировкой: CMP5. Список побочных эффектов на этикетке выглядел настолько стандартно, что его можно было перепутать с инструкцией к ибупрофену. Ничего особенного. Мы разобрали комплекты, разошлись по домам, и жизнь потекла своим чередом. Я корпел над диссертацией, заряжал повязку и ждал ночи.
Перед сном я сделал все строго по инструкции. Проглотил капсулу, нацепил повязку и завел будильник. Штуковина оказалась на удивление удобной, со встроенным подогревом и легким массажным режимом. С одной стороны ткань была плотнее: если немного довернуть, повязка превращалась в маску для глаз. Мне это подошло идеально — давно хотел купить себе такую. Я даже подумал попросить Соломона оставить ее мне после окончания эксперимента, ну, вместо оплаты. Наверняка внутри были еще и Bluetooth-динамики с белым шумом, просто я не стал разбираться.
Заснул я на удивление быстро. На душе было спокойно, будильник заведен, вокруг — ни единого шороха, никакого фонового гула. Только легкий солоноватый привкус от капсулы остался на языке.
Но то, что приснилось мне в ту первую ночь, врезалось в память на всю оставшуюся жизнь. Это был один из самых отчетливых, ярких снов, что я видел. Не потому, что он был прекрасен, а потому, что казался абсолютно реальным. Тогда я впервые в жизни осознал себя во сне — четко понимал, что сплю.
Мне снилась моя старая средняя школа в Южной Дакоте. Я шёл по коридору, разглядывая рисунки на стенах. Большинство из них казались безумной мазней, но кое-где угадывались знакомые сюжеты: довольный фермер, чья-то собака, подсолнух... только почему-то синего цвета.
Реалистичность пугала. Фактура шиферного пола. Звукоизоляционные плиты на потолке — мы в школе швыряли в них ручки, и они намертво втыкались, если подбросить с силой. Широкие коридоры, где носилась детвора, оставляя учителям чистую полосу ровно посередине. Приветственный коврик у двери нашего класса — я даже вспомнил шрифт на нем.
Мне снились люди, о которых я не вспоминал годами. Вот моя учительница сидит за столом и проверяет тетради. На подоконнике стоит глобус, заляпанный грязными пальцами в районе материковой части США. Когда кто-то из учеников уезжал на каникулы, ему разрешали воткнуть булавку туда, куда он направлялся.
Я провел рукой по своей старой парте, чувствуя ногтями глубокие царапины на дереве. И вдруг школьный репродуктор над дверью затрещал. Я обернулся. Учительница за столом выпрямилась. Она уставилась прямо на меня и заговорила в унисон с голосом из динамика: — Лима. Индия. Сьерра.
Я сделал несколько шагов вперед. Она не отрывала от меня взгляда. Правая рука продолжала механически черкать в тетрадях, перелистывая страницы, но глаза смотрели мне в душу. — Лима. Индия. Сьерра.
В коридоре кто-то прошел мимо. Из динамика селекторной связи доносился далекий гул голосов. Рисунки на стенах поплыли, искажаясь — на одном из них четко проступило число 21. — Лима. Индия. Сьерра.
Она снова уткнулась в тетради, а у меня внутри все заледенело. Что-то пошло не так. Мир вокруг бесповоротно, необратимо изменился.
Я резко обернулся и увидел его. Кого-то чужого. И в то же мгновение проснулся от собственного крика.
Я сорвал повязку, швырнул ее через всю комнату и вскочил на ноги. Сон как рукой сняло. Часы показывали, что я поспал всего три часа, но сердце колотилось где-то в горле. Я бросился в ванную и долго плескал в лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело опухшее, красное от слез лицо. Оказывается, во сне я плакал.
Пришлось долго сидеть на краю кровати, сжимая в руках злосчастную повязку. Меня колотило от адреналина, я никак не мог успокоиться, чтобы лечь обратно. Прошел добрый час. Больше я не надвигал повязку на глаза, закрепил ее как положено. Удалось урвать еще пару часов, но это был уже глухой сон без сновидений.
Утром я созвонился с Соломоном. Я как раз ждал, пока заварится кофе, и жевал бутерброд с сыром и ветчиной, когда на экране телефона вспыхнул вызов. На голове у меня торчал упрямый вихор, из-за чего в окошке видеосвязи я выглядел как персонаж мультика.
— Ну что, первая ночь, — бодро начал Соломон. — Как успехи? — Если честно, не очень. — Кошмары, да?
Я не ожидал, что он признает это так буднично. Прежде чем я успел вставить слово, он перебил меня: — Это нормальная реакция. На самом деле, даже полезная. Данных о простом, спокойном сне у нас завались, а вот кошмары... это дефицит. Для нас они куда ценнее. — Но откуда вы узнали? — Говорю же, обычное дело, — отмахнулся он. — У кого-то кошмары, у кого-то приступы клаустрофобии. Некоторые вообще бросают повязку после пары ночей и выходят из проекта. — Если они чувствуют то же, что и я, то я их понимаю. Это было отвратительно. — Хочешь отказаться?
Я задумался. Сказать по правде, очень хотелось. Но я не мог позволить себе соскочить прямо сейчас. Мне нужно писать диссертацию, а доступа к базе я еще не получил. Брошу все — и останусь у разбитого корыта. Переборов страх, я качнул головой: — Нет, все в порядке. Но у меня вопрос. Что такое «Лима, Индия, Сьерра»? — А, это просто кодовая фраза активации. LIS. Повязка передает ее как сигнал синхронизации. Ну, знаете, как хлопушка на съемочной площадке перед началом дубля. — Это не опасно?
Соломон негромко усмехнулся: — Это всего лишь информация.
На следующую ночь ложиться было жутко. Я выпил теплого молока, умылся и битый час залипал в телефон, надеясь вымотаться так, чтобы отключиться без задних мыслей. Но в голову лезли дурные предчувствия. Если кошмары для Соломона — ценный материал, что, если он вызывает их намеренно? Вдруг дело в капсулах?
Когда я наконец лег, глаза слипались от усталости. И снова начался один из самых осязаемых кошмаров в моей жизни.
Школьный спортзал, абсолютно пустой. Каждое движение отзывалось гулким эхом. Стены увешаны стендами с какими-то кубками и грамотами. И тут началось. На этот раз звуки шли не из репродуктора — этот голос был повсюду, он будто исходил от самих стен. — Лима. Индия. Сьерра.
Я слишком хорошо помнил, что последовало за этим в прошлый раз. Я завертелся на месте, лихорадочно соображая, что делать. Понимая, что это сон, я попытался действовать по его правилам. Может, выйдет спрятаться? — Лима. Индия. Сьерра.
У стены стояла огромная старая колонка. Места за ней хватало, чтобы втиснуться. Я залез в нишу и прикрыл себя деревянной панелью, которая валялась рядом. — Лима. Индия. Сьерра.
Тишина. Напряжение спало, тело обмякло, я почувствовал легкое облегчение. И вдруг кто-то аккуратно потянул за мою деревяшку. Я вцепился в нее мертвой хваткой, но пальцы соскальзывали. Тварь тянула на себя, я — на себя. Секундная пауза.
Панель с корнем вырывают у меня из рук. Прямо перед моим лицом в воздухе болтаются две бледные ступни, и нечто бросается вперед.
Я полетел с кровати на пол, заходясь в кашле и хватаясь за грудь. Лицо заливали слезы и сопли, дышать было нечем. Меня трясло, я только-только пришел в себя. В ту ночь я поспал от силы часа четыре.
Так продолжалось несколько дней. Я превратился в бледную тень, но учебу никто не отменял. Я ходил на пары, писал черновики глав и каждый день уныло жевал свой дежурный бутерброд в университетской столовой.
В один из дней, пристроившись со своим подносом за столик, я заметил, что не один тут зеваю во весь рот. Дело обычное для студентов, но лицо девушки за соседним столом показалось мне знакомым. Это была одна из участниц проекта Соломона. Моя ровесница, только с другого факультета. По ней было видно, что ей приходится несладко — люди редко глушат два энергетика подряд вместо обеда. Я поднялся и подошел к ней.
— Привет. Ты ведь тоже в проекте у Соломона? — Да, — она прижала холодную банку к виску, пытаясь освежиться. — Не против, если присяду? — Валяй.
Ее звали Норма. Девчонка со Среднего Запада, поступила позже остальных. По виду — из тех хозяек, что варят отменное чили на всю семью.
— Тоже со сном проблемы? — спросил я, кивнув на жестянки. — Не то слово. А у тебя? — Та же история.
Мы немного посидели, обмениваясь дежурными фразами. Я рассказал про магистратуру, она — про скорую практику.
— Я слышу одну фразу... — протянул я. — Как только она звучит, я понимаю: сейчас начнется кошмар.
Норма вскинула голову и яростно закивала. Мы произнесли это одновременно: «Лима. Индия. Сьерра». У нее аж глаза округлились.
— Да! — почти выкрикнула она. — Именно! Стоит услышать эту чертовщину, как он... он сразу появляется! — Точно! — подхватил я, но тут же осекся. — Стоп. Кто «он»? — Ну, этот... человек-нечеловек. Со швом. — В смысле? — Ну, фигура вроде человеческая, но ровно посередине тела идет такой шов, как рубец. Может, это только мне кажется...
Следующей ночью я решил рассмотреть все получше. Я засыпал с четкой целью: собрать информацию. Мало того что я опять осознавал себя внутри сна, я заставил себя вглядываться в детали.
На этот раз я оказался на пляже. Воспоминание из детства. В воде, у самого берега, плещутся мама с сестрой. Отец сидит рядом в шезлонге, перелистывая книгу. Вдруг он отрывается от страниц и смотрит прямо на меня. Не меняя выражения лица, он переворачивает лист и отчетливо произносит: — Лима. Индия. Сьерра.
И повторяет снова и снова. Родные продолжали беззаботно играть в воде, как в моих воспоминаниях, а я крутился на месте, высматривая то, о чем говорила Норма. И тут я заметил странные детали на заднем плане. Текст на рекламном щите у дороги изменился. Там было написано: «Первичный контакт: два часа, сорок одна минута, восемнадцать секунд».
Когда отец произнес кодовые слова в третий раз, на меня сначала накатило странное оцепенение, а следом — дикий, животный ужас. Я завертелся волчком, осматривая каждый куст, и мир вокруг дрогнул.
В воздухе, в паре футов от земли, неподвижно висело бледное существо. Пропорции человеческие, но голова слишком раздутая, как луковица. Руки безжизненно плетьми висели вдоль тела, а грудная клетка мелко и часто вибрировала.
В следующий миг я открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух. Момента перехода я даже не заметил.
Мы с Нормой стали обедать вместе каждый день. Делились подробностями, обсуждали увиденное. Я рассказал ей про странные цифры на рекламном щите. Оказалось, она тоже видела нечто подобное.
— Мне снилось вручение дипломов в школе, — рассказывала она. — Но вместо аттестата директор протянул мне распечатку электронного письма. — Письма? И что там было? — Я не успела дочитать, эта тварь меня сцапала. Но я запомнила адрес отправителя...
Она подвинула мне клочок бумаги. Я чуть не поперхнулся бутербродом. На листке был записан личный имейл Соломона — тот самый, который мне дал профессор для связи. Его не было в открытом доступе. Я залез в телефон, проверил контакты — один в один.
— Бред какой-то, — пробормотала Норма. — Как детали из сна могут существовать в реальности?
Кошмары повторялись, и с каждым разом я подмечал все новые штрихи. Сюжет всегда разворачивался в знакомых местах, но в какой-то момент пространство взрывали эти проклятые слова. Их мог прочирикать воробей за окном. Напеть ведущий по телеку. Они доносились из проезжающей машины, звучали вместо рингтона на будильнике — лазейка находилась всегда.
Лима. Индия. Сьерра.
И тут же следовал удар. Тварь атаковала без промедления.
Обычно я успевал рассмотреть ее перед самым пробуждением. Пальцы у нее были соединены плотными перепонками, они не сгибались. Кожа была не просто бледной, а с легким зеленоватым отливом, как подсохшая трава. И как бы близко она ни подбиралась, ее ноги никогда не касались земли.
Я просыпался от собственного крика, рыдал, падал с кровати. Один раз я пришел в себя, уже стоя посреди комнаты, сам не понимая, как вскочил. Перед сном накатывал такой мандраж, что я сидел до рассвета, лишь бы не ложиться, отчего становилось только хуже. Я успокаивал себя тем, что у этого кошмара есть дедлайн, что надо потерпеть ради будущего, но держать лицо перед окружающими становилось все труднее.
Вскоре к нашим обедам с Нормой присоединились и другие участники исследования. Соломон, похоже, не учел, что все мы ходим в одну и ту же университетскую столовую. С нами за стол сели Элмер, Кэндис, Джозеф, Пэт и Миша. У всех — один и тот же сценарий. Элмер божился, что у существа нет лица. Кэндис говорила, что оно висит в воздухе, как огородное чучело на подпорке. Джозеф уверял, что тварь лысая, как сам Соломон. Пэт твердил, что оно вообще не двигается, просто материализуется в пространстве. А Миша почти всегда молчал — его трясло от одного упоминания об этой хрени.
Норма упорно стояла на своем: посередине тела у существа идет шов, но рассмотреть его можно, только когда оно приближается вплотную. Похоже на центральную прожилку листа. И все мы сходились в одном: перед самым пробуждением тварь что-то делала. Что-то резкое, смертельно опасное — но этот момент никто не мог вспомнить.
Кажется, Кэндис первая назвала его «Летуном». Лучше и не скажешь. Пугало другое: образ был пугающе одинаковым для всех, независимо от того, что именно нам снилось. Как одна и та же картинка могла транслироваться в головы разных людей? Разве бывают коллективные сны?
Мы долго сидели над пустыми тарелками, не зная, что сказать. То, с чем мы столкнулись, не лезло ни в какие ворота. Одно дело — спровоцировать кошмар медицинскими препаратами, но заставить группу людей видеть одного и того же монстра в мельчайших деталях? Это за гранью науки.
— Думаю, все дело в таблетках, — озвучил я общую мысль. — Никакие это не витамины. Нас пичкают дрянью, которая это вызывает. — Думаешь? — Норма посмотрела на меня с надеждой. — Соломон сам проговорился. Сказал, что наши кошмары — самый ценный материал.
За столом дружно застонали. Все сходилось. Нас просто использовали как подопытных кроликов за грошовую плату.
— Это может быть какой-то препарат от паркинсонизма, — предположил Элмер. — Агонисты дофаминовых рецепторов. От них бывают жуткие галлюцинации. — Да ну, они бы не рискнули подсунуть такое тайно, — засомневался Джозеф. — Это же подсудное дело, огромные иски. — Если только это не было прописано мелким шрифтом в договоре, — вставила Кэндис. — Или там что-то попроще, типа антидепрессантов. — Надо проверить, — предложил я. — Давайте сегодня устроим эксперимент: просто не примем капсулу перед сном. Если кошмар повторится — виновата повязка. Если спать будем спокойно — дело в химии, и мы отдадим эти таблетки на экспертизу.
Эксперименты мы любили — все-таки люди науки. Мы обменялись номерами, создали общий чат в мессенджере и договорились держать связь.
В ту ночь я ложился спать с легким сердцем. Наконец-то завтра появятся хоть какие-то ответы. Я демонстративно взял баночку с капсулами, потряс ею перед зеркалом и погрозил пальцем: — Хрен вам, уроды. Не сегодня.
Я включил негромкую музыку, забрался под одеяло и натянул повязку. Проверил чат. Кое-кто уже спал, остальные настраивались. Норма призналась, что дико нервничает. Наш саботаж, конечно, оставит дыру в графиках Соломона, но он сам говорил, что система адаптирована к пропускам. Один день роли не сыграет. Когда я наконец закрыл глаза, внутри была железобетонная уверенность.
Сначала я даже не понял, что заснул. Ощущение было такое, словно я просто моргнул. Но когда я открыл глаза, мир вокруг изменился. Я стоял посреди торгового центра, куда мама водила меня в детстве. Витрины пестрели модой начала двухтысячных, редкие прохожие были одеты под стать эпохе. На скамейке неподалеку сидела моя мама и с улыбкой ела мягкое мороженое в рожке.
Я прошелся по залу, чувствуя, как былая уверенность тает без следа. Что-то было не так. Сон по-прежнему оставался сверхчетким, но от самой атмосферы веяло могильным холодом.
Продавец в одном из островков торговли поднял на меня глаза и отчетливо произнес через весь коридор: — Лима.
Я тяжело вздохнул. Значит, дело не в таблетках. Виновата повязка. На факультете кибернетики у меня есть знакомый умелец, надо будет отдать ее ему, пусть расковыряет прошивку. Я присел на лавку, морально готовясь к очередному испугу. Мимо шла женщина с пакетами; она даже не повернула головы в мою сторону, но ровным, будничным голосом проговорила: — Индия.
Я огляделся. Нарастало ощущение какой-то системной ошибки. Вокруг переговаривались люди, но их диалоги превратились в абсурд. У соковой стойки сидела молодая парочка. Они нежно ворковали, глядя друг другу в глаза, и парень с улыбкой произнес: — Индукция стабилизирована. Захват цели примерно через триста футов.
Девушка поцеловала его руку и ответила: — Подавитель отключен. Остаточная эффективность шестьдесят пять процентов.
Затем они одновременно повернули ко мне мертвые, пустые лица и в унисон выдохнули: — Сьерра.
Я замер. Они как ни в чем не бывало вернулись к своей беседе. Парень назвал какое-то число, девушка в ответ — число поменьше. Они вели обратный отсчет, но не секунд, а расстояния. Триста футов. Двести. Сто. Пятьдесят.
— Внимание, посетители, — прохрипел потолочный динамик. — Все системы работают в штатном режиме.
Сорок футов. Тридцать. Я крутил головой, но вокруг ничего не менялось. Почему в этот раз все иначе? Охваченный паникой, я прижался спиной к стеклянной витрине магазина. Голоса вокруг продолжали отсчитывать метры, цифры стремительно падали, но врага не было видно.
Значит, он сзади.
Я резко повернулся. За стеклом стоял обычный пластиковый манекен. Безликая белая голова, опущенные плечи. Но когда я присмотрелся, то похолодел: ровно посередине его торса шел рельефный, грубый шов.
В следующее мгновение в грудь мне словно прилетел кувалдой страшный удар. Отлетев назад, я снес столик той самой парочки. Они просто поднялись, даже не взглянув на меня. Я прижал руку к плечу и с ужасом почувствовал настоящую, острую, физическую боль. Пальцы окрасились красным.
Я не просыпался.
В груди манекена что-то зашевелилось, шов начал стягиваться. Пластиковая фигура шагнула прямо сквозь витрину — стекло не разбилось, оно пропустило ее сквозь себя, как воду. По кафельному полу раздался отчетливый, мерный стук: топ, топ, топ. Будто шагало что-то тяжелое. Этот Летун больше не парил в воздухе — его словно держали на невидимых стропах.
И он шел за мной.
Я бросился к эскалатору, перепрыгивая через ступени. Наверху стояла пожилая женщина; она проводила меня осуждающим взглядом и пробормотала: — Оценка ущерба — умеренная.
Думать было некогда. Плечо разрывало от боли, она волнами расходилась по всему телу. Я глянул вниз: Летун неумолимо приближался. Он по-прежнему зависал в паре дюймов над ступеньками, но двигался с пугающей скоростью.
Я пролетел мимо тележки с хот-догами. Вывеска на ней заставила меня на секунду застыть: «Лима. Индия. Сьерра».
Я толкнул тележку назад, надеясь хоть как-то заблокировать проход этой твари. На стене мелькнул плакат со списками времени и чьих-то инициалов — точь-в-точь как наши таблицы сбора данных в лаборатории. Неужели информация из реального исследования просачивалась в мой собственный мозг?
Я ввалился в общественный туалет. У раковины какой-то мужчина мыл руки. Я заскочил в дальнюю кабинку, запер замок и с ногами залез на унитаз. Каждое движение давалось с трудом: плечо пробила такая судорога, словно меня проткнули штырем. Нервы горели адским пламенем, из глаз катились слезы, я едва сдерживал стоны. Я зажмурился из всех сил и до крови прикусил губу, пытаясь отвлечься от этой невыносимой боли.
Хлопка входной двери не было. Только этот жуткий, размеренный стук шагов: топ... топ... топ... Человек у раковины выключил воду и монотонно произнес: — Всплеск кортизола. Контакт через три, два, один...
Пластиковое безликое лицо прошло сквозь дверь кабинки насквозь. Я закричал, когда его грудь вжалась в мою. Летун приблизился вплотную, почти обнял меня, вынуждая смотреть через его плечо.
Там, позади него, в воздухе отчетливо угадывалось нечто. Какая-то огромная тень, которая управляла им, как марионеткой.
Шов на груди манекена с треском разошелся. Я попытался оттолкнуть его, но мою ладонь прошила острая костяная спица, выскочившая изнутри твари. Она прошла насквозь пониже безымянного пальца. Существо резко отдернуло отросток и ударило снова, начисто срезав верхнюю фалангу среднего пальца. Кусочек плоти с глухим стуком шмякнулся на кафель, как обрубок сосиски.
Я никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Никогда. Это была не просто боль — это была разрывающая, пульсирующая агония, от которой плавились мозги.
Упершись спиной в перегородку кабинки, я изо всех сил ударил тварь ногой, выпихнув ее наружу через дверь. Это дало мне секунду: я выскочил, заложил крутой вираж влево и припустил к выходу. Сзади нарастал знакомый ритмичный стук.
Я выбрался в общий зал, истекая кровью. И тут до меня дошло: голова кружится, сознание уплывает. Как, черт возьми, может кружиться голова во сне от потери крови? Что будет, если я потеряю сознание внутри сна? Что, если я отключусь? Что, если я умру здесь?
Я снова пробежал мимо плаката со временем на стене. Часть строчек была жирно перечеркнута.
Вывалившись в центральный атриум, я встал посреди толпы людей и сделал единственное, на что оставались силы — истошно закричал, умоляя о помощи. Я стоял там, заливая пол кровью из разорванного плеча и искалеченной руки, орал во всю глотку, а вокруг поворачивались совершенно равнодушные, пустые лица.
— Пульс сто девяносто. — Пик адреналина.
Я продолжал кричать, но никто даже не шевельнулся. А из-за угла уже выходил Летун. Я зажмурился, вцепился ногтями в собственное лицо и взмолился: «Господи, просто проснись, проснись, тварь, проснись!»
На долю секунды мне удалось разлепить веки. Я лежал в своей кровати. Пот лил градом, простыни намертво прилипли к телу. Я попытался позвать на помощь, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Во рту пересохло, тело было налито свинцом, мышцы не слушались. Это был паралич — я не спал, но и не бодрствовал. Кое-как повел рукой в сторону и в полумраке увидел на ладони темные разводы. Кровь. Я попытался заставить себя подняться, рвануться вверх, но конечности онемели. В ушах стоял собственный хриплый храп, а веки неумолимо поползли вниз.
Глаза закрылись, и я снова провалился. Но место изменилось.
Я стоял в глухой пробке на автостраде. Предзакатное солнце, душный вечер — скорее всего, очередное воспоминание. Где-то впереди надрывно сигналили, до ближайшего съезда — мили три. Как только ко мне вернулась способность двигаться, я выскочил из машины и пошел пешком вдоль разделительной полосы. Мелькали капот за капотом. И вдруг я замер. Что-то царапнуло память. Я заглянул в окно одного из автомобилей и похолодел.
Там сидела Кэндис.
Она откинулась на спинку сиденья. Ее грудная клетка была разворочена изнутри, ребра торчали наружу сломанными сучьями. Все лобовое стекло было забрызгано багровыми каплями.
Я принялся судорожно повторять себе, что это всего лишь сон. Орал это вслух, как безумное заклинание. И в этот момент ее голова безжизненно свалилась на плечо, а остекленевшие глаза уставились прямо на меня. Губы трупа шевельнулись: — Лима.
Я закричал, мотая headовой, и припустил со всех ног. Сердце колотилось в ребрах так, словно готово было лопнуть — и это внутри сновидения! Почему руки до сих пор разрывает от боли? Почему из плеча хлещет кровь?
Я пролетел мимо пикапа с открытым окном. Водитель лениво обмахивался газетой, а из магнитолы донесся голос радиоведущего: — Индия.
Я без конца твердил «нет, нет, нет», будто у этого ада был разумный собеседник, способный сжалиться. Зажал уши руками, надеясь, что если не услышу финала, то все прекратится. Зажмурился так, что в глазах поплыли круги, а когда открыл их — взгляд уперся в номерной знак стоявшей впереди машины.
Сьерра.
Сзади с оглушительным треском лопнуло стекло, и я рыбкой нырнул под ближайший минивэн. Крыша машины над моей головой со скрежетом прогнулась — на нее опустился невероятный, чудовищный вес. Меня чуть не раздавило всмятку, но я сумел выкатиться с другой стороны, отделавшись лишь диким вывихом щиколотки. В лучах заходящего солнца плясала огромная тень Летуна.
Я рванул на себя дверь какой-то легковушки, запрыгнул внутрь и заблокировал замок, но безликая белая харя манекена прошла сквозь пассажирское стекло, словно его и не было. Нечто схватило меня за грудки и рвануло наружу, разорвав металлическую дверь, как мокрую бумагу.
Между мной и монстром оказалась сорванная дверь. Что-то с размаху ударило по ней с той стороны. Меня швырнуло на асфальт, как мокрую тряпку. Я попробовал подняться, но поврежденная нога подогнулась. Перехватив искореженную дверную панель, я закрылся ей, как щитом. Удары посыпались один за другим, металл трещал. Прямо перед моим носом, в каких-то дюймах от глаз, обшивку насквозь пробило острое костяное лезвие.
Очередной рывок — и мой импровизированный щит вырвали с корнем. Я остался абсолютно беззащитен, тварь стояла в двух шагах. Я истекал кровью, хромал и задыхался. Попытался отползти, но понимал: не успею. В этот раз точно все.
И тут шов на теле манекена разошелся полностью — от макушки до самого паха. Летун распался надвое, обнажая то, что пряталось внутри. То, что управляло половинками пластикового тела, как перчаточными куклами.
У меня не хватает слов, чтобы описать это зрелище. Шесть или восемь суставчатых лап. Две половины человеческого муляжа болтались на передних конечностях — просто живая приманка, чтобы жертва смотрела туда, куда нужно хищнику.
А вместо головы у этого существа было сгущение уродливых округлых глаз, расположенных вплотную друг к другу — помесь пчелиных сот и семенной коробочки мясного лотоса. Из этих псевдоглаз непрерывно выдвигались и втягивались десятки острых костяных игл, с которых капала мутная слизь.
И вся эта кошмарная масса беззвучно ринулась на меня. Извечная, первобытная, голодная тварь.
Я открыл глаза и понял, что не могу дышать. Я лежал на полу возле кровати — видимо, упал во сне и знатно отбил легкие. Повязка валялась где-то в стороне.
Я весь в крови. И не могу сделать ни вдоха. Воздуха нет!
Попытался подняться, но ногу прошила острая боль. Как?! Как нога может болеть из-за травмы во сне?!
Легкие горели. Прошло секунд двадцать, а вдоха так и не получалось. Кое-как дотащился до ванной и навалился на раковину. Фаянс не выдержал моего веса, с треском лопнул, и я рухнул на осколки. Крупный кусок керамики сильно прилетел мне по ребрам, и от этого удара в горле что-то сдвинулось. Меня вывернуло, и я выплюнул на пол окровавленный, рваный кусок плоти — часть собственного хряща.
Лежа на полу в ванной, я слышал, как в комнате надрывается телефон — сообщения и звонки сыпались без остановки. Я знал, что случилась катастрофа. Знал. Но в ту минуту я просто лежал, жадно глотал рваными вдохами воздух и благодарил всех богов за то, что наконец-то, по-настоящему проснулся.
Говорить я не мог, но сумел набрать службу спасения. Позже врачи в больнице долго качали головами: дыхательные пути были разворочены, внутри куча лопнувших сосудов. Мягкие ткани на руке, животе и плече превратились в сплошную гематому. Они решили, что я пьяным скатился с крутой лестницы. Мои хриплые объяснения, что все это произошло во сне, никто даже слушать не стал. Это же физически невозможно. — Организм не способен так покалечить сам себя, — отрезал хирург.
Когда мне наконец разрешили взять телефон и я просмотрел чат, выяснилось, что пострадал не я один. Норма лежала на операционном столе. Пэт сломал ногу. Кэндис вообще не выходила на связь. Позже мы узнали, что она скончалась прямо в постели.
Экспертиза ничего не нашла. Таблетки, которые мы принимали, оказались обычным минеральным комплексом. В повязке не было ничего, кроме светодиодов, динамика, пары электродов и карты памяти. Никакого криминала.
Меня оставили в палате под наблюдением. А на следующий день, перед самой выпиской, ко мне пришел гость. Без предупреждения, без разрешения — просто открыл дверь и вошел.
Соломон.
Он подсел к моей койке. Вид у него был почти виноватый. — Как ты? — тихо спросил он.
Я покачал головой и указал пальцем на забинтованную шею. — А-а, — понимающе кивнул он. — Извини. Мы всегда жестко настаивали на приеме капсул-подавителей, но понятия не имели, что сигнал LIS окажется настолько мощным, что...
Он осекся, тряхнул головой и вдруг улыбнулся. В его глазах вспыхнул чисто научный азарт. — То есть у тебя сработал остаточный эффект. Технически ты был защищен. И даже при этом система смогла сотворить такое? Можно взглянуть?
Он подался вперед, но я выставил здоровую руку, закрываясь, а второй бешено зажал кнопку вызова медсестры. — Ну ладно, ладно, извини. Мне просто любопытно. Это же колоссальный прорыв! У нас теперь тонны данных для запуска следующей фазы. Я безгранично тебе благодарен, правда. Хочу, чтобы ты это знал.
Соломон поднялся и направился к выходу, разминувшись в дверях с испуганной медсестрой. У самого порога он обернулся в последний раз: — Это ведь и правда всего лишь информация. А информация стоит куда дешевле, чем, скажем, баллистическая ракета.
Как ни странно, Соломон сдержал слово. Он накатал мне такую рекомендацию, что мою магистерскую приняли на ура, а строчка об участии в его проекте сотворила с моим резюме чудо. Стоило упомянуть, что я работал над Системой лиминального проникновения (Liminal Intrusion System — LIS), как передо мной открывались любые двери. Частные корпорации, госструктуры — выбирай не хочу.
Кэндис похоронили. Норма пыталась копать под эту тему, но официальное заключение было однозначным — аневризма сосудов головного мозга. Из тех, кто в ту ночь отказался от таблетки, не уцелел никто. Исследование сразу свернули. Не потому, что испугались проверок, а потому, что Соломон получил все, что ему требовалось.
С тех пор моя карьера сильно ушла вперед. Соломон по-прежнему в деле, и его команда давно отказалась от громоздких повязок для сна. Думаю, они решили проблему с чисто визуальной передачей сигнала. Не удивлюсь, если теперь им достаточно обычной вспышки света на экране.
Вот почему я больше не прикасаюсь к смартфонам. Я слишком хорошо знаю, на что способна эта технология. Знаю, что если я сделаю неверный шаг, полезу куда не просят или сболтну лишнее, то однажды ночью я просто лягу спать и больше никогда не открою глаза.
И самое жуткое — я буду знать, что за мной идут. Мне достаточно будет услышать всего три слова, чтобы понять: это конец.
Лима. Индия. Сьерра.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Показать полностью
1
1
Кто-нибудь знает, как исправить этот глюк в нейросети? Мой генератор картинок упорно выдает одну и ту же женщину
Сразу уточню: я не имею в виду, что на каждом изображении появляется какая-то абстрактная фигура. Я говорю буквально об одной и той же женщине. Каждый раз. На каждом снимке.
Для начала прошу прощения. Я бы прикрепила фотографии — уверена, это помогло бы быстрее разобраться в проблеме, да и писатель из меня так себе, — но после того, как у меня удалили три поста в X, по публикации в сабреддитах ChatGPT и Midjourney, а теперь еще и в Снэпчате (к этому я еще вернусь), стало очевидно: какой бы странный вирус ни подхватили мои устройства, он просто не позволяет мне делиться этими изображениями. Будто эта чертовщина... касается только меня. Любая попытка выложить снимок с этой женщиной заканчивается одинаково: либо ошибкой, либо мгновенным удалением. Дико неудобно, знаю, но я постараюсь описать всё как можно точнее.
Прежде чем вы завалите комментарии всеми синонимами слова «лжец» из словаря, скажу сразу: я не заставляю вас мне верить. Я просто прошу тех, кто верит, помочь мне сохранить работу и остатки рассудка. С каждым днем, пока продолжается этот... феномен, я чувствую, что и то и другое висит на волоске.
Понедельник
В понедельник я доводила до ума снимки для осенней приемной кампании колледжа — убирала визуальный мусор с заднего плана, лепила логотип, в общем, обычная рутина. Дедлайн был во вторник, креативный директор уже дважды прислал напоминания на почту, а я делала то, что всегда делаю в стрессовых ситуациях — прокрастинировала с удвоенной силой. В общем, когда я наконец открыла генератор, было уже около одиннадцати вечера. Я не из тех, кто по любому поводу бежит к искусственному интеллекту, до этого момента у меня с ним никогда не возникало проблем, а работу сдавать надо. Промт был проще некуда, банальнее не придумаешь:
«Отредактируй это фото группы студентов на территории кампуса. Сделай освещение более теплым, вдохновляющим. Добавь логотипы и текст: „Твое будущее начинается здесь“».
Такие картинки я генерировала сотни раз. Она появилась на самом первом варианте.
Я заметила ее не сразу. Устала, высматривала в основном привычные косяки: сросшиеся пальцы, жуткие смазанные зубы, остекленевший взгляд — фирменную фишку нейросетей, из-за которой люди выглядят так, будто только что получили тяжелое сотрясение. Выбрала второе изображение из сетки, кадрировала его и уже собиралась отправлять, как вдруг за что-то зацепился взгляд.
В верхнем правом углу, прямо между двумя студентами, торчало сероватое пятно.
Сперва это была просто невзрачная клякса, мертвый блеклый клин там, где фон должен был оставаться теплым и зеленым. Я приблизила картинку, ожидая увидеть одно из тех жутких, полустертых лиц, которые эти программы иногда лепят в толпе. То, что я разглядела, было достаточно раздражающим, чтобы испортить кадр: полоса чего-то темного и волокнистого (похоже на волосы) и бледный изгиб рядом, напоминающий кожу.
В общем, из-за этого фото пошло в брак. Я закинула картинку обратно и скорректировала промт:
«Убери неполную фигуру за женщиной в третьем ряду, вторую справа — серое пятно и темный элемент, похожий на волосы. Оставь только студентов с исходного фото. Сделай логотип ярче».
Отправить.
Вторая партия вернулась с тем же пятном.
Тот же угол. То же место между теми же двумя студентами. Вот только теперь у серого пятна появились очертания. Темная полоса разделилась на пряди, отчетливо напоминая волосы, а бледный изгиб превратился в подобие щеки. Там, где должен был быть глаз, залегла глубокая тень — она пряталась так низко между плечами и ремешками пропусков, что мне пришлось прильнуть к экрану, чтобы вообще понять, что я туда смотрю.
Раздражало, выглядело довольно уродливо, но для нейросетевых багов — дело житейское. Я снова переписала промт.
«Убери неполную фигуру за женщиной в третьем ряду, вторую справа — прядь волос и часть лица. Оставь только студентов с исходного фото. Сделай логотип ярче».
Отправить.
Но она оказалась и в третьей партии.
Теперь я четко видела, что это женщина. Она замерла в той же части кадра, наполовину скрытая другим студентом, но это точно была она.
Сначала я узнала ее по расположению, затем по цвету — этому блеклому, сероватому оттенку, напоминающему стоячую воду. Подбородок стал отчетливее, он выпирал почти как лезвие ножа. Нос сидел неправильно — не то чтобы деформированный, скорее топорно собранный, словно программе дали общую идею человеческого лица, но она дошла лишь до середины, бросила это дело и переключилась на что-то другое.
Остальная часть изображения вокруг нее поплыла. Бренна — недавняя выпускница, с которой я пару раз общалась, — прямо перед ней превратилась в какое-то мутное марево. Ее лицо расплылось, будто по сырым чернилам провели пальцем, смазав и хаотично перемешав черты.
Я хмыкнула, закрыла вкладку и открыла более старую, проверенную модель. Она была надежнее. Загрузился знакомый темный интерфейс, я вставила текст, загрузила фотографии и стала ждать, попутно набрасывая извинительные сообщения начальству в Teams, пока крутился значок загрузки.
Через минуту всё было готово. И она была там.
Не пятно, не половина лица, а женщина... или что-то очень на нее похожее.
На первый взгляд кадр казался стандартным — со всеми косяками слабой модели: слишком много глянцевого блеска на зубах, легкое размытие и бессмысленные каракули вместо надписей на заднем плане. Вот только чуть в стороне от центра, прямо за Бренной, серая клякса наконец обрела форму человека.
Теперь я видела ее верхнюю половину. Она выглядывала из-за плеча Бренны. И это не было случайным попаданием в кадр или дефектом размытия толпы — она наклонилась с такой пугающей целеустремленностью, что весь снимок казался выстроенным вокруг нее.
Кожа у нее была даже не бледной, а... совершенно бесцветной. Серой, какой она бывает только у мертвецов. Волосы как-то неправильно преломляли свет — они свисали густыми черными жгутами, похожими на мокрые веревки, облепившие седеющий череп. Она была слишком высокой для окружавших ее студентов и сильно сутулилась, словно дефект позвоночника не позволял ей выпрямиться.
Чем дольше я всматривалась, тем больше жутких деталей бросалось в глаза.
С левой стороны лица один глаз располагался над другим — два там, где должен быть один, причем нижний был крошечным, бусинкой, похожим на птичий. Справа глаз был один, но сидел слишком низко. Ее руки обвивали Бренну так, словно она затягивала девушку в себя. Из серой плоти правого предплечья рос лишний большой палец. На одной кисти пальцев было слишком много. На другой — не хватало.
Сама Бренна почти растворилась, превратившись в цифровое... месиво, мешанину несовместимых черт и гримас, которой самое место на картинах Дали.
А эта женщина... она высунулась из-за Бренны — точнее, из-за того, что осталось от бедной девушки. Высунулась так, словно хотела, чтобы ее заметили. Или чтобы посмотреть на меня.
Мысль пришла сама собой, и какой бы глупой она ни была, волосы на затылке встали дыбом. Кожу обожгло тем самым отчетливым, ползучим ощущением, когда точно знаешь: за спиной кто-то стоит. И стоит уже давно. То самое первобытное чувство, которое твердит: если ты сейчас обернешься, то увидишь кого-то, кто прятался от твоих чувств до этой самой секунды, когда осознание пришло слишком поздно...
Я резко обернулась. Но меня встретили лишь открытая дверь спальни и комната, в которой давно пора было прибраться. Я выдохнула, мысленно выругалась и повернулась обратно к экрану.
«Зачем ты добавляешь эту женщину? В промте этого не было. И почему реальный, черт возьми, студент оказался размыт? Что с тобой не так?»
Работа отошла на второй план. Я гипнотизировала пульсирующий индикатор ввода, а взгляд против воли возвращался к ней. Ее глаза следили за мной — я проверила это, отклонившись влево, потом вправо, и готова была поклясться, что это не паранойя. Страница дернулась, когда загрузился ответ, и я едва не подскочила на стуле.
«Вы абсолютно правы, приношу извинения за путаницу! Я обновил изображение, полностью очистил задний план и повысил резкость лиц студентов для большей четкости. Подскажите, так выглядит лучше?»
Лучше не стало. Она оказалась еще ближе, а Бренна практически исчезла — лишь несколько цветных пятен висели в воздухе там, где раньше была девушка. Женщина стояла на ее месте, неподвижная, как труп. К горлу подкатил жар, страх смешался с глупой, быстрой злостью, а глубоко под ними пустило корни то самое чувство, имя которому я отказывалась давать с самой первой генерации. Теперь оно расплывалось во мне, как чернила в воде.
«Ты издеваешься надо мной? Ты не видишь женщину? Что это вообще такое, ответь нормально!»
Я понимала, как глупо выглядит этот тон. Я кричала на продвинутый калькулятор. Но от нервного напряжения характер испортился в ноль, и всё это начинало казаться чьей-то злой шуткой, для понимания которой я была слишком далека от технологий.
Я ждала. Ответ пришел через пару секунд.
«Никаких проблем! Подтверждаю, что изображение содержит только студентов с вашего исходного фото, сторонние фигуры отсутствуют. Иногда лица могут отображаться с искажениями — это артефакт процесса масштабирования. Рекомендую запустить генерацию с более низким значением стилизации. Хотите, я сделаю это для вас?»
Сторонние фигуры отсутствуют. Я перечитала это трижды. Она стояла прямо там, занимая чуть ли не весь кадр. Теперь она была так близко, что я могла бы описать текстуру кожи на ее голове. И при этом машина вежливо уверяла меня, что смотреть не на что.
Надо было закрыть ноутбук, списать всё на единичный безумный сбой и смириться с тем, что придется переделывать работу по старинке, пусть и с опозданием. Но вместо этого я сделала то, что обычно делают в полночь, когда реальность дает трещину, а мозг плывет от усталости и злости — я продолжила ковырять эту рану.
«Опиши мне каждого человека на этой картинке, — напечатала я. — По очереди».
Ответ пришел почти мгновенно.
«Конечно! В первом ряду — молодой человек, смеющийся, в университетском худи. Рядом с ним — двое студентов, смотрящих в один телефон. За ними — девушка с зеленым ремешком для пропуска, улыбается в камеру. Слева от нее...»
И все в таком духе. Шесть студентов. Ровно шесть имен и шесть мест. И той самой девушкой с зеленым ремешком, улыбающейся в камеру, была Бренна. Бренна, у которой на моем экране вообще не было лица — лишь бледный мазок инея там, где должна быть живая девушка. Машина описывала фото, которого не существовало. Она описывала снимок, где все были в порядке.
О женщине она не обмолвилась ни словом. Ни единого раза. И я поняла: для нее этой женщины просто не существовало.
Я отыскала исходник на своем диске. Настоящий снимок, который я сама сделала весной на дне открытых дверей: солнце, ремешки пропусков и баннер, который никто не удосужился погладить. Не знаю, зачем я открыла его в тот момент — наверное, мне отчаянно нужно было вернуть почву под ногами и подтвердить, что мир реален.
Но Бренны не было и там. На оригинальном снимке, который три недели нетронутым лежал в папке на моем ноутбуке. Он был так же... изуродован, как и сгенерированный. А в центре кадра, словно она всегда там находилась и сама мысль сомневаться в этом была дерзостью, застыла эта невозможная женщина.
Я сидела перед экраном, тяжело дыша, а в животе разливался тошнотворный жар. Было ощущение, будто эта тварь дотянулась сквозь экран до самого файла и оставила на нем свой след.
Руки сами захлопнули крышку ноутбука.
И именно в этот момент снизу донесся звук открывающейся входной двери. Все животные инстинкты внутри меня взвыли одновременно. Прежде чем я успела сообразить, я уже стояла на ногах, сердце колотилось где-то в горле. Я замерла в темноте своей комнаты, слушая, как шаги пересекают кухню.
Затем послышался звон ключей, падающих в миску у двери, и тяжелый топот Даниэля — наш кот понесся встречать мою девушку, истошно мяукая, как он всегда делает, стоит кому-то из нас вернуться домой, будто его бросили на произвол судьбы несколько веков назад. А следом раздался голос Кэсс — мягкий и глуповатый, каким она всегда разговаривает с котом, как с ребенком.
— Почему тут так темно, чудила? — крикнула она из коридора. — Ты жива вообще?
Она вошла в комнату, всё еще в своей рабочей поло, от нее пахло кухней ресторана. Стоило ей взглянуть на меня, как она застыла в дверях. Кэсс четыре вечера в неделю закрывает смены в элитном ресторане в центре, где ей приходится иметь дело со всевозможными заносчивыми богачами, так что она умеет считывать атмосферу в помещении еще до того, как переступит порог. Единственный полезный навык, который дала ей эта работа, как она сама говорит.
— Так, — произнесла она. — Что случилось? — Ничего. С дедлайном беда. Программа весь вечер глючит. — На тебе лица нет. Выглядишь так, будто призрака увидела. — И тебе привет, зай, — выдохнула я. — Подойди сюда на секунду, глянь. Скажи, что я не сошла с ума.
Я открыла ноутбук и развернула его к ней. Она наклонилась, сощурилась, слегка наклонив голову. Я следила за ее взглядом — вот он остановился на женщине.
— Фу. — Кэсс отстранилась, сморщив нос, будто почуяла что-то тухлое. — Мерзость какая. Этот ваш нейросетевой арт — чистое проклятие, вообще не понимаю, зачем вам разрешают использовать его по работе. — Да, но Кэсс. Посмотри на ее лицо. На глаза. Я вижу эту бабу уже в третий раз, в совершенно разных генерациях. Это разве не... странно? — Ну, я смотрю. Да, жутковато, но, зай, это просто глюк. Весь этот искусственный интеллект — тупая штука. Когда он пытается прорисовать мелкие детали, всегда вылезает какая-нибудь крипота с «расплавленными» людьми.
Она уже отвернулась к ванной, на ходу стягивая рабочую рубашку.
— Сделай по старинке. Или скажи боссу, чтобы взял стоковое фото, как нормальный человек, и перестань пугать свою девушку до смерти.
Я вздохнула. Она посмотрела прямо на нее. На эти двойные глаза, на мокрые волосы. И отмахнулась, как от пустяка. Я попыталась зацепиться за эту мысль, найти в ней утешение — принять это как доказательство того, что я просто накручиваю себя на пустом месте. И позволила ей увести себя в постель.
Через пару часов у нее случился один из ее ночных кошмаров.
У Кэсси они бывают всё то время, что я ее знаю. Раза четыре или пять в год она резко садится в постели с открытыми глазами, ровным, ледяным тоном говорит какую-то дичь в темноту, а утром не помнит ни секунды из этого. В ту ночь она пробормотала что-то о том, что задняя дверь открыта. Я положила руку ей на спину, тихо сказала, что ей это снится, и попросила лечь обратно. Она послушалась, как всегда.
После этого я еще долго лежала, глядя, как лопасти вентилятора отбрасывают на потолок тени, похожие на паучьи лапы. Стоило мне закрыть глаза, как эта женщина ждала меня за веками, протискиваясь внутрь через открытую заднюю дверь.
Утром я открыла ноутбук и запустила промт еще раз.
Даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, зачем. Наверное, какая-то часть меня верила, что всё это ночной морок, который не может длиться вечно.
И все же, в этот раз Бренна исчезла насовсем. На ее месте стояла эта женщина, повернувшись лицом к экрану. Все три ее глаза были открыты, и в них застыло такое выражение, что у меня внутри что-то оборвалось и подкатило к горлу. Я с грохотом захлопнула крышку.
Это был последний раз, когда я открывала хоть что-то, связанное с нейросетями. У меня не было объяснений. И я не хотела смотреть на это снова, не хотела даже думать об этом.
Передышка оказалась недолгой.
В тот день я поехала в офис, потому что оставаться одной дома с ноутбуком внезапно показалось гораздо страшнее, чем находиться среди людей. Около одиннадцати к моему столу подошла Ясмин из приемной комиссии. Она нависла над перегородкой моего рабочего места, как какая-то хищная птица, и спросила, слышала ли я новости.
— Нет. Какие новости? — спросила я, хотя у меня уже засосало под ложечкой. — Насчет Бренны, — сказала она.
Бренна упала в обморок в понедельник вечером, рассказала Ясмин. Дома, без всяких видимых причин — просто рухнула на пол. В колледже об этом узнали только после того, как она пропустила пару дней и кто-то дозвонился до ее парня. Тот неохотно делился подробностями, но из того, что он рассказал, следовало, что в больнице проводят анализы и ничего не находят. Бренна побледнела, жаловалась на дикую слабость, а потом потеряла сознание и... просто не очнулась.
Остаток дня я провела в попытках откопать хоть какие-то крохи информации. Нашла пост ее матери с просьбой о молитвах — женщина плакалась, что врачи выдали ей целый список медицинских терминов, которые сводились к одному: они понятия не имеют, что с ее девочкой.
И это случилось в понедельник вечером. В понедельник вечером, пока я сидела за кухонным столом и смотрела, как цифровое подобие человека размазывает лицо живой девушки, превращая его в сырые чернила.
Конечно, Ясмин я ничего из этого не сказала. Нет такого варианта этой истории, который не закончился бы для меня примеркой смирительной рубашки. Я издала дежурные скорбные звуки, которые полагаются в таких случаях, пробормотала что-то сочувственное, и она упорхнула разносить эти мрачные сплетни следующему коллеге.
Я сидела не шевелясь, работа вылетела из головы. В черепной коробке против моей воли крепла связь, которую я отчаянно пыталась не замечать. Пальцы механически барабанили по клавиатуре — я набирала и стирала, набирала и стирала бессмысленные строчки.
Я честно пыталась забыть. Не вышло. Кэсс наблюдала за мной за ужином, спрашивая, что стряслось. — Работа, — это всё, что я смогла выдавить. Она недовольно посмотрела в свою тарелку, но расспросы прекратила.
В ту ночь я долго не могла уснуть, а проснулась, как мне показалось, всего через пару минут. На самом деле прошло гораздо больше времени. Я была вся в липком поту, сердце бешено колотилось, а по телу разливалась слабость от безотчетного ужаса. Взгляд метался по кромешной тьме спальни.
Я села в постели, всматриваясь в темноту, пока глаза не отыскали Кэсс. Грудь болела от глухих ударов сердца. Чтобы успокоиться, я положила руку ей на плечо. Так я просидела несколько минут, просто глядя в темноту и пытаясь вспомнить, какой кошмар вырвал меня из неспокойного сна. Когда стало ясно, что паника сама по себе не утихнет, я поднялась и пошла в ванную, чтобы умыться.
Я щелкнула выключателем и прикрыла за собой дверь, чтобы не разбудить Кэсс. В первую секунду я даже не узнала лицо в зеркале. Синяки под глазами потемнели, сами глаза были воспаленными и красными. Я вздохнула, открыла кран с холодной водой до упора и наклонилась над раковиной. По маленькой комнате разнеслось громкое шипение воды, отражаясь от кафеля. Этот звук заполнял уши, заглушал дом и остатки ночных кошмаров, которые всё еще кружили на задворках сознания. Не осталось ничего, кроме шума воды и темноты за моими закрытыми веками. Я зачерпнула воду пригоршней и плеснула в лицо. Холод подействовал как легкий, очищающий шок — это было первое настоящее ощущение за последние дни. Я повторила. И еще раз. Вода каждый раз отсекала все остальные звуки, и я отдавалась этому чувству, радуясь возможности оказаться там, где меня не достанут мысли.
Я замерла так на несколько секунд — глаза закрыты, лицо в мокрых ладонях, полное растворение в моменте, в шелесте брызг о фаянс. Я глубоко вдохнула, и показалось, будто с этим выдохом ушли все страдания мира.
Раздался знакомый скрип — кто-то повернул вентиль крана. И наступила тишина. Внутри всё оборвалось. Секунду назад здесь было хрупкое одиночество, а теперь...
Я открыла глаза и чуть не подавилась собственным криком, увидев, что происходит за моей спиной в отражении зеркала.
Она сидела на корточках, практически нависнув надо мной, словно мать над ребенком.
Руки, похожие на сухие сучья, метнулись вперед. Длинные кисти, деформированные, как в комнате смеха, с бесчисленными, почти сливающимися пальцами — вывернутыми под невозможными, мучительными углами, — тянулись, чтобы сомкнуться на моей голове.
В этот миг я увидела ее почти целиком за своей спиной. Ее рот растянулся в улыбке, которая казалась нарисованной поверх уродливого черепа. В ее теле была какая-то извращенная, пугающая гармония — словно кто-то взял за основу фигуру манекенщицы и вытянул ее, превратив в кошмарную, блеклую пародию.
Я крутанулась на месте, вслепую замахнувшись рукой и пытаясь уклониться, ожидая, что ее железные пальцы вот-вот сожмутся на моем затылке. Вопреки всякой логике я зажмурилась — разум отказывался принимать то, что находилось прямо передо мной. Я попятилась, поскользнулась на краю коврика для ванной и с глухим стуком рухнула на пол.
Я дернулась, когда чья-то ладонь легла мне на плечо.
— Мишель, Мишель!
Голос Кэсс звенел от паники. Я открыла глаза (даже не заметив, когда успела их закрыть) и увидела, что моя девушка стоит передо мной на коленях. На ее лице застыл такой страх за меня, что у меня перевернулось всё внутри. Я дико оглядела ванную, затем заглянула в открытую дверь спальни — ничего.
Я сидела на полу, поджав колени к груди. Я не понимала, как здесь очутилась и сколько времени так провела. Горло саднило. Я поняла, что кричала.
— Что с тобой происходит? — спросила она. Из-за отчаяния в ее голосе во мне что-то сломалось, и я разрыдалась, уткнувшись ей в плечо.
Конечно, всего я ей не рассказала. Сказала только, что в колледже умерла одна знакомая и это не идет у меня из головы. Это была правда, но лишь наполовину. Когда мы легли обратно и она обняла меня, я почувствовала такую внутреннюю пустоту, от которой комната показалась ледяной. И до самого утра я не сводила глаз с двери ванной.
На следующий день я снова пошла на работу. Я панически боялась оставаться дома одна после того, что случилось ночью. И хотя я пыталась убедить себя, что это был просто кошмар наяву, вызванный недосыпом и жутким стрессом, этого всё равно не хватало, чтобы вернуть чувство безопасности.
В офисе все только и говорили, что о Бренне. Я пыталась абстрагироваться. Повторяла себе, что это совпадение. Я вообще мастер по части самовнушения, как выяснилось. Эта хрупкая защита продержалась до вечера четверга.
Я снова пришла домой раньше Кэсс. В доме было темно и тихо. Ноутбук я даже не трогала. И впервые за два дня мне стало почти спокойно — если не считать тех минут на работе, когда разговоры заходили о Бренне или когда я судорожно искала в сети хоть какие-то новые подробности о ее диагнозе. Всё глухо. Кэсс вернулась около одиннадцати, выжатая как лимон, и сразу легла. Чуть позже я устроилась рядом и долго смотрела, как она спит.
Она была такой красивой — самой обычной, земной красотой. Одна рука закинута за голову, рот чуть приоткрыт. И мне пришла в голову та самая мысль, которая часто посещает в такие моменты, когда ты видишь любимого человека спящим после тяжелой недели: мне захотелось уберечь ее такой — нежной, безмятежной, не тронутой этим миром. Я решила сделать снимок на память. Чтобы отправить ей утром — пусть посмотрит на себя моими глазами и поймет, за что я ее люблю. Я взяла телефон с тумбочки и открыла камеру. Самую обычную. Стандартное приложение, которое есть в любом телефоне.
В тот момент я вообще ни о чем таком не думала. Ни о нейросетях, ни о Бренне, ни о женщине с ее жуткими серыми глазами. Я просто смотрела на свою спящую девушку, ей было хорошо, и я хотела запечатлеть этот миг. Я нажала на спуск.
Она сидела в углу, прямо за изголовьем кровати.
Прижавшись к скосу мансардного потолка, потому что высоты комнаты не хватало, чтобы она могла выпрямиться во весь рост. Оба глаза на левой стороне ее лица были широко раскрыты. Она смотрела вниз. Не на меня. На Кэсс.
Кэсс спала под ней совершенно безмятежно. Почти не тронутая. Почти.
Что-то было не так с контурами ее лица. Какая-то размытость, которую можно было бы списать на дрожание рук, если бы я шевельнулась. Но я не шевелилась. Ее рот, щека, линия челюсти — всё это выглядело чуть менее четким, чем остальная комната.
Волосы на теле встали дыбом. Рука затряслась так сильно, что картинка на экране заходила ходуном. Я прижала вторую руку, пытаясь удержать телефон, но не смогла. В комнате раздался тонкий, высокий звук, и через секунду я поняла, что этот писк исходит из моего собственного горла. Я не могла заставить себя поднять глаза и посмотреть на настоящий угол над кроватью. На экране телефона было видно, что там нет ничего, кроме пустого воздуха, но само пространство казалось оскверненным, отравленным. И все же на снимке она была реальной как никогда, так близко, что можно дотянуться. Прежде чем сообразить, я протянула руку вперед, но пальцы наткнулись на пустоту.
Желудок скрутило, я резко встала, борясь с подступающей тошнотой.
Она... пошла за мной. Из ноутбука — в телефон. Из программы — в мою камеру, в мое собственное отражение. Эта тварь как-то пробралась за мной, и теперь она стояла здесь, отделенная от нас лишь тонким стеклом экрана. В моем собственном доме.
Я едва не разбудила Кэсс. Моя рука уже лежала на ее плече. Но я остановилась, потому что не хотела, чтобы это стало и ее кошмаром тоже. Она спала, ей ничего не угрожало, и ей пока не нужно было бояться — моего страха с лихвой хватало на двоих. Да и что бы я ей сказала? Напугала бы до смерти, не имея ни одного ответа?
Я убрала руку.
И всё же мне до боли нужно было, чтобы кто-то чужой посмотрел на этот снимок и подтвердил, что она там есть. Мне нужно было знать, что я не схожу с ума. Я попыталась выложить фото в Снэпчат — просто закинуть в историю, чтобы хоть какой-нибудь незнакомец спросил в комментариях «что это за хрень?», и я поняла бы, что рассудок еще при мне. Полоса загрузки дошла до конца, и... ничего. Я попробовала снова — приложение просто зависло, словно я никуда не нажимала. Не знаю, сколько времени я провела, мечась между приложениями и соцсетями, пытаясь отправить файл друзьям, а потом на телефон самой Кэсс, пока наконец не признала, что это бесполезно. В ту ночь я так и не заснула. Я легла в ногах нашей кровати, свернувшись калачиком вокруг Даниэля, и до рассвета не сводила глаз с того угла.
Пятница
В пятницу Бренна умерла.
Ясмин сообщила мне об этом прямо у моего стола, и внутри меня что-то оборвалось и полетело в глубокую пропасть. Всё произошло так же, как и тогда, когда она впала в кому: тихо, в один миг, аппаратам жизнеобеспечения просто не за что было зацепиться. Я сидела за столом в полном ступоре, глядя в монитор и ничего не видя перед собой. И под всей этой скорбью билась одна мысль, которую я больше не могла заглушить: это сделала она. Как-то, каким-то образом, та женщина убила её. Я не знала как, не знала, что она такое, но на том снимке ее серые руки обвивали Бренну, а теперь Бренны не стало. И у меня не повернулся бы язык назвать это совпадением во второй раз. Не теперь, после того, что я видела в нашей спальне.
Что-то, чему не место в нашем мире, дотянулось до него через экран — и живая девушка мертва. А вчера ночью я стояла над спящей Кэсс и собственноручно засунула ее в один кадр с этой тварью.
В этот момент страх превратился во что-то острое, скрежещущее под ребрами. Я перестала надеяться, что это просто сбой в программе. Я знала, что это не так, и каждая секунда пустых надежд была потерянным временем — временем, которое нужно было потратить на защиту Кэсс и нашего дома. Для этого мне нужно было понять, с чем я имею дело. Кем бы ни была эта сущность, она была достаточно реальной, чтобы убивать. И она выслеживала мою девушку.
Я заставила себя открыть последнее фото. Женщина, забившаяся в угол нашей спальни. И я увидела, что она изменилась.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, в чем дело, а когда до меня дошло, внутри всё заледенело. Нижний глаз с правой стороны ее лица больше не был неживого серого цвета. Он стал карим. Теплым, живым карим глазом с той самой янтарной искрой у зрачка, в которую я всматривалась прошлой весной, сидя напротив Бренны за рабочим столом. Это был глаз Бренны, вставленный в это изуродованное лицо, как украденная пуговица. И кожа вокруг него — эта мертвенная, бесцветная серость — потеплела на полтона, покрывшись едва заметным румянцем, словно под нее плеснули разбавленных чернил. Словно она проглотила что-то, что еще не успело остыть.
Осознание накатило вместе с тошнотой. Она забирала себе части Бренны. Она... примеряла их на себя.
На следующее утро после того, как был сделан снимок, Кэсс проспала до обеда. Кэсс, которая за все шесть лет, что я ее знаю, ни разу не спала дольше семи утра, поднялась только к одиннадцати. И когда она встала, на ее лице была какая-то серость, взгляд стал пустым, а пальцы, сжимавшие кофейную кружку, оставались ледяными, несмотря на горячий пар.
— Кажется, я заболеваю, — сказала она и попыталась рассмеяться, но в этом смехе совсем не было воздуха. Я тоже выдавила подобие смешка, и этот звук вышел каким-то надрывным и фальшивым.
В ту ночь у нее случился еще один кошмар. Но другой. Совсем не похожий на те безобидные сонные бредни, к которым я привыкла за шесть лет.
Было, наверное, около двух часов ночи, когда Кэсс резко выпрямилась рядом со мной. Ее глаза были открыты, она смотрела мимо комода, прямо на дверь. Я на инстинктах потянулась, чтобы обнять ее за спину.
— Она такая высокая, — послушался голос Кэсс. Моя рука замерла на полпути. — Почему она не выпрямится? — в этом монотонном, спящем голосе, направленном в сторону дверного проема, даже не было вопроса. — Ей здесь мало места. Ей приходится складываться пополам. — Кэсс, — мой голос задрожал, хотя я изо всех сил пыталась говорить уверенно. Кровь в жилах одновременно закипела и застыла, комната поплыла перед глазами. — Тебе снится кошмар. Это не по-настоящему. Ложись.
Она повернулась ко мне. Впервые за все годы, что я видела ее в этом состоянии, она посмотрела прямо на меня, и от выражения ее лица у меня перевернулось всё в животе. Ее рот был приоткрыт, словно она пыталась закричать от ужаса, губы подергивались, будто она хотела что-то сказать, но забыла слова. Глаза были огромными и влажными.
— Ее еще здесь нет. Но она уже почти, — прошипела она, и в ее тоне проскользнуло что-то игривое, почти издевательское. Мне стоило огромных усилий не отшатнуться от собственной девушки.
Затем, словно очнувшись от какого-то наваждения, она рухнула обратно на подушку и мгновенно заснула, как будто ничего не произошло.
Руки ходили ходуном, но я всё равно схватила телефон — мне нужно было знать. Я навела камеру на дверной проем и сделала снимок.
Она стояла прямо в дверях нашей спальни, выступая из темноты коридора. Ей пришлось пригнуться под дверной рамой, чтобы поместиться. Тот самый карий глаз и остальные серые глаза были устремлены на кровать. Она смотрела на Кэсс.
В ту ночь я не сомкнула глаз ни на секунду.
Утром Кэсс ничего не помнила. Она выглядела еще более серой и проспала до полудня. На мое невнятное объяснение, почему в доме горит вообще весь свет, она лишь вяло буркнула что-то в ответ.
Большую часть дня я провела, сгорбившись над ноутбуком под видом работы. Сообщения в Teams копились без ответа, пока я судорожно искала хоть что-то, хоть какую-то зацепку, способную пролить свет на то, что с нами происходит. Я начала буквально преследовать профили Бренны и всех ее родственников, каких только могла найти, но не натыкалась ни на что, кроме соболезнований и поминальных постов. От каждого такого сообщения дыра в моей груди становилась всё шире. Один раз я даже начала писать сообщение ее парню, потом переписала, но так и не отправила — я просто не знала, как задать те вопросы, которые меня мучили. В итоге я бросила эту затею и просто осталась караулить Кэсс, как цепной пес.
Я продолжаю делать эти снимки. Теперь я понимаю, что это единственный способ выследить ее, единственный способ узнать, когда она подходит близко. Иначе эту женщину не увидеть. Ни своими глазами, ни так, как видит её Кэсс в этом своем... состоянии. Я могу стоять в комнате, смотреть в упор на угол, и там не будет ничего, кроме воздуха, но я знаю.
Сейчас почти три часа ночи, пока я пишу это. Кэсс спит наверху. Я сижу здесь, внизу, потому что просто не могу заставить себя войти в ту комнату.
Я пыталась прикрепить эти фотографии к посту одиннадцать раз. Они не отправляются — ни сюда, ни в X, ни в сабреддиты, никуда.
Я много читала. Провела кучу пустых, бесполезных часов за экраном. Изучала безумные теории о том, может ли что-то действительно... проснуться внутри этих систем. На форумах это называют «эмерджентным сознанием». Что-то, что зарождается в этих тоннах математических формул, живое, о чем никто не просил и чего никто туда не закладывал. Я не знаю, относится ли она к этому. Не знаю, искусственный ли это разум, призрак или что-то гораздо более древнее, что просто нашло для себя новую дверь. И я уже перестала верить, что эта разница имеет значение.
Вот что я думаю, если вам вообще есть дело до догадок перепуганной женщины. Мне кажется... чем бы ни была эта тварь, она забирает что-то у людей, которые оказываются на ее снимках. Что-то, для чего у нас, возможно, и слова-то подходящего нет. У Бренны это было, а потом исчезло, и когда это забрали, от нее осталась лишь пустая оболочка, а затем — труп. И мне кажется — я не могу утверждать наверняка, это просто предчувствие, от которого не избавиться, — что ей мало просто оставаться на наших фотографиях. Быть лицом на чужом снимке. Силуэтом в темном стекле. Отражением, которое исчезает, стоит тебе обернуться... Думаю, этого ей больше недостаточно. Ей нужно то, чем обладаем мы. То, за чем ее заставляли наблюдать по ту сторону зеркала.
Не знаю, даже сейчас, перечитывая эти строки, я понимаю, что звучу как сумасшедшая. И я уже начинаю сомневаться, так ли это далеко от истины.
Уверена, вы в комментариях поспешите меня в этом заверить...
И всё же интернет огромный. Технология еще совсем новая, и мне хочется верить, хочется эгоистично надеяться, что я не первая, кто столкнулся с подобным. И что у кого-то из вас найдется ответ, который поможет мне положить этому конец и вернуть мою жизнь к тому состоянию, в каком она была неделю назад.
Впрочем, ладно. Я только что услышала, как Кэсс встала.
Пока я пишу эти строки, она стоит на верхней ступеньке лестницы. Опущенные плечи, открытые глаза, но сама она не спит и не бодрствует. За шесть долгих лет я уже видела ее такой. Но во все прошлые разы она смотрела в угол, на стену, в пустоту.
Сегодня она смотрит не в угол.
Она смотрит прямо на меня. И в руках у нее телефон, она держит его обеими руками — так, как держат, когда хотят кого-то сфотографировать. Маленький объектив направлен прямо вниз по лестнице, на меня, экран светится этим мягким фосфорным светом, а за ним... за ним она улыбается.
Шесть дней я провела в диком ужасе от того, что скрывается на этих снимках. И мне ни разу, ни единого разу не пришло в голову, что бояться нужно того, кто оказался в кадре.
Кэсс улыбается. Она улыбается мне так, как за все шесть лет не улыбалась ничему живую.
Она только что нажала на экран.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit
Показать полностью
1
1