Погодь, дай папироску прикурю, а то ветер с карьера холодный дует, пальцы совсем не сгибаются. В сентябре днём на скалах ещё ничего, солнце пригревает серый гранит, а вот к полуночи остывает так, будто из самой преисподней сквознячком тянет. Ты сиди, сиди на ящичке спокойно, не дергайся. Меня Савелием звать. Можно просто Савва. Теперь мы с тобой до самых первых петухов в этой конуре заперты.

Про монумент наш ты в буклетах уже читал, небось. «Величие советской индустриализации», возведённый в тридцатые годы, скальный монолит над затопленным карьером. Три монументальные барельефные хари, высеченные прямо в утесе: Шахтер, Сталевар и позади них — безымянный Красноармеец с тяжелой челюстью. Днем сюда из Челябинска и Уфы автобусы ходят, школьники в них пирожки жуют, мамаши орут, экскурсоводы в свои матюгальники тараторят про рекордные тысячи кубометров извлечённой скальной породы. Красота, гордость края. А в девять вечера, когда шлагбаум закрывается, последний пазик с туристами пылит к трассе, тут остаемся только мы — сторожа.

Лишь эта скала, чёрная вода под ней и вокруг бескрайняя тайга.

Работа плёвая, если по бумагам считать: сторожить периметр, гонять деревенских алкашей да следить, чтоб в шурфы никто не сыпался. Платят здесь копейки, зато спокойно. Было бы спокойно, кабы не эти правила. Инструкция по охране труда — это для комиссий всяких областных, ею подтереться можно. А вот эти шесть зароков — они, без преувеличения — кровью писаны. Слушай и запоминай, второй раз повторять не стану.

Правило первое: после полуночи здешнюю тварь не вздумай прикармливать.

Днем тут бурундуков — как грязи. Жирные, полосатые, морды хитрые. Туристы их кедровыми орешками да сушками с рук кормят, умиляются, на телефоны снимают. Дети визжат: «Ой, белочка, ой, хомячок!» Тьфу.

Днём они такие. А вот те, что по темну вылезают, из расщелин под барельефом… они другие. Чуть крупнее, шерсть свалявшаяся, серая, и пахнет от них не лесом, а тухлятиной мясной.

Меня этому покойный Михалыч учил, мой предшественник. В первую же мою смену потащил меня на смотровую тропу — там железная лестница в триста ступеней над самым обрывом висит. Вышли мы, он на часы посмотрел, сунул мне в руку бумажный кулёк с жареными семечками и говорит: «Ровно в полночь кинешь одну семечку первому, кто на ступеньку сядет. Запомни — одну. Остальное спрячь в карман и челюсть крепко сожми. Что бы они ни делали — больше ни зёрнышка не давай». И ушёл вниз, старый чёрт.

Стою я. Ветер воет, перила ледяные. Ровно в двенадцать на ступеньку впереди шмыгнула тварь. Похожа на бурундука, да только хвост лысый, как у крысы, а глаза в свете фонарика — белые, мутные, будто варёные. Сидит, лапки к пузу прижало, щёлкает зубами. Ну, я дурак молодой был, посмеялся только, кинул ему семечку. Тот её схавал в один миг. И тут из всех щелей, из-под камней — шорох. Десятка два их вылезло. Обступили меня. Морды вверх задрали, слюна с чёрных ртов капает, лапками сучат.

Жалко мне их стало, понимаешь? Голодные ведь, дрожат от холода. Взял да и высыпал остаток кулька на ступеньки.

Господь милостивый!

А они вместо того, чтобы на угощение накинуться друг друга рвать начали. Визжат, хрипят, косточки затрещали так, будто сухой валежник ломают. Кровищей вонючей все ботинки мне уделали. Я назад подался, а сзади на перилах уже новые сидят. Штук сорок наверное. Ни звука не издают. И уставились на меня. Я рот открыл матюкнуться, а они как кинутся.

По одиночке, они может, и не опасные. Но когда на тебя разом под пол сотни этих крысиных морд прыгает — с ног сшибёт мгновенно. Ватник сразу прокусили. Когти мелкие, а плоть грызут до самой кости. В уши лезут, в горло метят, норовят в глаза впиться. Я по ступеням покатился, скулил как баба, думал — обглодают до скелета. Спасло то, что Михалыч снизу с огнетушителем выскочил. Обдал нас белой пеной, они с визгом в расщелины юркнули, только клочья шкур остались.

У меня на животе до сих пор шрам — кривой, лиловый, словно когтями борону тащили. Запомнил? После полуночи — ни крошки не давать. Даже если под дверью скулить станут, как брошенные щенки.

Правило второе: не гляди Шахтеру в зрачки дольше тридцати секунд.

Барельеф этот обтёсывали заключенные Дмитлага, которых сюда в тридцать седьмом году по этапу пригнали. Половина там в отвалах и осталась. Лица у статуй серые и грубые получились, а у крайнего, Шахтёра, зрачки буром высверлены — глубокие такие круглые дырки в камне.

Если прожекторы погаснут (а подстанция у нас дрянная, через ночь вырубается), не смей снизу вверх на него пялиться.

Был у нас сменщик три года назад, Димка, племянник замглавы администрации. Гонористый парень, на «девятке» с музыкой прилетал, пальцы веером: «Чё вы мне мозги своими сказками парите, деды замшелые». Я его про тридцать секунд предупредил. На свою голову сказал — он же назло и сделал. Встал на парапете, подбородок задрал и секундомер на телефоне включил. Стоит, лыбится.

На сорока секундах улыбка у него с физиономии сползла. Лицо вдруг серое стало, как извёстка, а челюсть отвисла, будто сухожилия на ней подрезали. Я его за плечо дернул — он холодный весь, вспотел так, что кислятиной от него несло. Моргает часто-часто, зрачки в нитку стянулись. Ни слова не сказал. Прыгнул в свою «девятку» и уехал.

А под утро его в поселке приняли. Он в магазин запёрся, ни слова не говоря выволок за косу продавщицу и начал её на дороге обломком арматуры забивать, бубня под нос одно и то же: «Вскрыть породу, вычистить, перевыполнить план». Девку еле откачали, Димку в дурдом на закрытый спецрежим упекли, он там через месяц себе язык отгрыз и захлебнулся кровью.

Камень этот в себя злобу впитал, тех кто помер тут с кайлом в руках. Лишка черноты хватанёшь — она в тебя впитается и человеком ты уже быть перестанешь.

Правило третье: если в буран видишь внизу костры — сиди в сторожке.

Зимой тут земной филиал ада. Снег с карьера лепит такой, что вытянутой руки не разглядишь. Поэтому сидим в сторожке, буржуйку топим, чай гоняем.

В позапрошлом году дежурили втроем: я, Михалыч и Валера-шофёр. Валера мужик был рукастый, но как на грудь примет — дурак дураком, вся гниль наружу лезет, кулаками машет. Поругался он с нашей уборщицей Клавдией, якобы она у него полторашку спирта из каптерки спёрла, разобиделся, сел у окна и сосёт свой сивушный «чай».

Тут буран как назло поднялся. Окна дребезжат, крышу железную чуть не отрывает. Михалыч глянул в щель между штор, процедил сквозь зубы: «Опять костры палят».

Я присмотрелся: далеко внизу, на самом дне затопленного карьера, сквозь белую пелену огоньки горят. Оранжевые такие, неровные. Словно бочки со смолой жгут. Только там лёд метра в три толщиной и глубина сто сорок, какие костры?

Валерка вскочил, глаза мутные: «Я пойду посмотрю. Это браконьеры сети ставят, суки, я их щас монтировкой оглажу». Михалыч ему: «Сядь, падла, за порог не пущу». Куда там. Валера здоровый был, как комод, оттолкнул меня к печке, прыгнул в свою «буханку» — и по газам, прямо через нижний шлагбаум.

Я за ним на снегоходе рванул, дурак был. До обрыва доехал, чую — нельзя дальше, помру на морозе. Стою, смотрю вниз. Фары «уазика» светят в метели, машина на лёд вылетела, крутанулась и встала.

И тут эти костры… они тронулись.

Поплыли они, парень. Медленно, не меньше сотни, огненные рыжие пятна скользили по насту, окружая кольцом машину. Я Валеру по рации оклинул. Он не отвечает. А потом рация резка щёлчнула — и из неё жуткий визг, как будто человека заживо через мясорубку прокручивают. И хруст костей.

Потом всё стихло. Огоньки сошлись в один столб, вспыхнули синим светом и погасли.

Я тут же ментов вызвал, а как распогодилось мы двинулись к месту. У «Уазика» весь металл оплавился так, будто на него термитный заряд бросили — стекло каплями на приборную панель растеклось, от резины одна сажа осталась. А внутри никого. Ни косточки, ни пепла. Будто испарился человек. Менты потом всё на взрыв кустарного газового баллона списали, дело под шумок закрыли. А костры эти… Не вздумай к ним спускаться.

Правило четвертое: никогда не ходи за босой.

Мы в октябре сезон закрываем. Народу всегда тьма набивается: ярмарка у подножия, шашлыки жарят, местные самогоночку пьют, музыка орёт. В тот год местная самодеятельность конкурс костюмов устроила — кто кикиморой нарядится, кто лешим, весело, в общем.

И вот часам к девяти, когда уже сумерки серые упали и толпа расходиться начала, вижу: стоит у перил верхней террасы девка. Лет двадцати, худенькая, волосы мокрые, сосульками висят. На ней сарафанчик ситцевый, летний, в мелкий синий цветочек. И босая. На ледяных бетонных плитах, в октябре — босыми ножками. Кожа синюшная, пальцы на ногах от холода почернели, а она стоит и улыбается. Спокойно так, вежливо.

Люди мимо идут, пьяные, гогочут, думают — это прикол такой, образ.

Тут Михалыч мимо меня пробегает, за рукав дернул: «Савва, глаз с неё не спускай, но близко не подходи. И парней деревенских, если что, отгоняй». А там как раз драка завязалась, Михалыч туда разнимать кинулся.

Я на секунду отвернулся на звон разбитой бутылки. Поворачиваюсь — девка потопала. Но не к выходу, а вверх, по тропе технической, куда туристам хода нет, к самому обрыву карьера. А за ней пацанёнок увязался, местный, Серёжка, сын фельдшерицы. Идет за ней шагах в пяти, руки вытянул, как лунатик, и бормочет: «Девушка, постойте, вы замерзли, давайте кофту Вам дам, пойдёмте погреемся…»

Голос у него был… странный. Словно через силу бормочет, будто на цепи его тянут.

Я как заорал: «Серёга, стой, сука!» — и за ними. Бегу, дыхалка сбилась, сапоги по щебню скользят.

Девка дошла до ограждения, перешагнула через трос — легко так, плавно, будто в теплую речку заходит — и шагнула вниз. В темноту. Там лететь метров пятьдесят, а внизу скалы и вода ледяная.

Серёга следом, до края. Я почти схватил его за капюшон куртки, сантиметра не хватило! Он ко мне обернулся, лицо мокрое от слёз, глаза круглые от смертного ужаса. Он что-то мне крикнуть хотел, я это видел. Но тело его само подалось впёред. Его будто невидимой рукой сдернуло следом за ней.

Я к краю подполз, фонариком вниз свечу, руки ходуном ходят. Внизу камни, чёрная вода плещется. И никого. Ни тел, ни всплеска.

Нашли Сережку только через сутки. Совсем не под обрывом. В трех километрах отсюда, в водозаборной трубе насосной станции. Застрял в решётке. Патологоанатом потом шепнул: все кости у покойника в труху смолоты, будто об асфальт шмякнулся. А сарафанчик тот синий… его лоскутки до сих пор весной на колючей проволоке у шурфов находят. Кто она такая — не знаю. Но если увидишь босую — плюй через левое плечо и вали от неё спиной вперёд, не поворачиваясь.

Правило пятое: с трех тридцати до четырех утра — сиди спиной к окну и молчи.

Это самое муторное правило. Мы это время называем «немым часом».

В это время к сторожке приходит Подменыш. Не знаю, чёрт это, дух горный или галлюцинация от болотного газа, но приходит оно каждую ночь.

И всегда напяливает лица тех, кого здесь быть не может.

Сидим мы с Михалычем, помню. Чайник на плитке шкворчит, время — без двадцати четыре. И вдруг в стекло — тук, тук, тук. Мягко так, костяшками.

Я дернулся посмотреть, а Михалыч мне кулачищем по шее ка-а-ак врежет: «Отвернись, сукин сын! В пол гляди!»

Я зубы стиснул, сижу, в трещину дощечную пялюсь. А из-за стекла голос. Точь-в-точь моя мамка покойная. Тем же голоском ласковым, с хрипотцой: «Савушка, сынок, открой форточку, зябко мне тут на ветру, гостинчик я тебе принесла, шанежки с творогом…»

У меня от страха мороз по кишкам пополз. Мать-то пять лет как на поселковом кладбище лежит.

Потом голос меняется. Слышу — племянница моя зовёт, плачет, захлебывается: «Дядя Савва, открой, за мной собаки гонятся!» А стекло под ударами дрожит. Всё настойчивее, сильнее. Михалыч сидит напротив, губы побелели, молитву шепчет — беззвучно, ртом шамкает.

К четырем часам стук переходит в яростный грохот, будто железным ломом в окно лупят. Стекло ходуном ходит, трещит, но держится. Разобьётся оно только в одном случае — если ты повернешься и посмотришь ему в рожу. Потому что когда ты посмотришь на него — ты признаешь, что оно здесь. Ты таким образом его пускаешь.

Ровно в 04:00 за рамой раздался протяжный, хриплый вздох, а замем шлепанье босых ступней — и всё. Тишина. Только чайник шипит.

Один раз я краешком глаза всё-таки увидел в потемневшем металле чайника его отражение. Лицо нашего начальника участка, Толстого Пал Палыча. Только рот у него был до самых ушей, а внутри — три ряда мелких, тонких, как у щуки, зубов. И глаза жёлтые с зрачками, как у кошки. Не смотри в окно, парень. Пусть тебя оттуда хоть сам Господь Бог зовёть — сиди и считай трещины в полу.

Правило шестое: рассвет в штольне встретишь — там и останешься.

За барельефом есть вырубка в скале. В сороковые там хотели подземный командный пункт строить, штольню пробили метров на сто вглубь, да бросили — в породе трещины пошли и из них вода сочилась. Теперь там железные ворота, которые на два засова закрыты.

Туда вход запрещён. Но раз в жизни туда всё же заходят.

Полгода назад Михалыч резко сдал. Кровью кашлять начал, по ночам стонал, за бок держался. У него рак печени обнаружили, уже четвертая стадия. Зараза метастазы в легкие пустила. Врачи ему от силы месяц давали, и месяц этот был бы сплошной мукой.

В августе, перед самым моим дежурством, он подозвал меня к воротам штольни. Было начало пятого утра, небо на востоке только-только сереть начало, сизое такое стало, холодное.

«Держи ключи, Савва, — говорит, и связку мне в ладонь суёт. — Теперь ты тут старший. Все бумаги в конторе я уже подписал, характеристику тебе справную оставил».

Я смотрю на него, а у самого комок в горле: «Михалыч, ты чего это удумал? Поехали в больницу, я сейчас фельдшера вызову…»

«Некуда мне ехать, — сухо усмехнулся он. — Сорок лет моей жизни тут прошло. В больничке под капельницей ссаться под себя не стану. Пора мне».

Он повернул засов, толкнул тяжёлую, ржавую створку.

«Запомни, Савва: шестое правило только для тех писано, кому уходить пора. На первом луче солнца ворота за мной закрой. И не вздумай окликать».

И он вошёл во тьму.

Я стоял, как вкопанный. Руки тряслись. И тут из-за спины ударил первый луч — косой, красный, как свежая венозная кровь. Осветил вход в штольню.

И тут я не выдержал. Как заору: «Михалыч!» — и кинулся внутрь с фонариком.

Там тупик через семьдесят шагов. И никого нет. Только следы его тяжелых кирзовых сапог в каменной пыли, которые шли прямо к дальней стене и обрывались перед монолитной гранитной плитой.

Я фонарик поднял — и обмер.

На стене, прямо в камне, имена выбиты. Строчками. Десятки имен. Начиная с тридцать восьмого года. Некоторые уже затерты от времени, мхом поросли. А в самом низу, совсем свежая, сочащаяся белой каменной мукой надпись, будто только что зубилом прошлись:

«Кузьмин М. И. 1958–2023».

И каменная пыль ещё медленно-медленно оседала на пол в луче моего фонаря. Забрало его это место. Как забирало всех, кто сторожил здесь до него.

...Ну вот и всё, парень.

Вон, гляди в щелку — фары последнего уазика в темноте растворились. Туристы разъехались. Десять вечера. Холодает, ага. Я ж говорил — к ночи тут зуб на зуб не попадает.

Ты чайка-то пригуби, не брезгуй, кружка чистая. До полуночи ещё два часа есть, успеешь согреться.

А это вот… держи. Да не бойся, бери. Это кулёк с семечками. Ровно один раз кинешь, первому. Больше — ни-ни.

Ты, главное, держись рядом со мной и делай, как я говорю. Глядишь, до утра и дотянем. Если повезет, конечно.

— Говори, а там посмотрим, — не отрываясь от записи, сказал Адам.

Ник убрал руки от лица и положил их на стол, вытянув перед собой.

— Вчера, как только я вышел отсюда, за мной кто-то следил до самого дома. И сколько бы я ни оборачивался, так никого и не увидел. — Он протёр лицо. — Такое чувство, что мне дышали прямо в спину. Я как домой добрался, сразу заперся на все замки. Ещё всю ночь под окнами кто-то бродил. Жуть. Так и продежурил с ружьём в руках до самого утра.

Адам смотрел на него, затаив дыхание. По коже волной пробежали мурашки, и руки едва заметно задрожали.

«Я даже не подумал, что убийца может переключиться на Ника. Чёрт возьми! Такого друга, как я, и врагу не пожелаешь. Но если это он, то почему его слежка была настолько грязной? До этого от него не было ни малейшего следа».

— Утром обошёл всю территорию вокруг дома, — продолжил Ник. — И знаешь что? — Он замолчал, и в помещении на секунду повисла тишина.

Адам услышал биение собственного сердца. Ему стало стыдно, что он не подумал о безопасности друга. Осознание того, что сегодня они уже могли и не увидеться, как стёкла, врезалось в его душу, оставляя предательские рваные раны.

— Ни единого следа! — Ник откинулся на спинку кресла и устало провёл ладонью по лицу.

«А он ведь даже не догадывается, что теперь в смертельной опасности. Из-за меня. Как всегда. Всё только из-за меня».

— Может, это копы? — Адам пытался успокоить Ника или обнадёжить самого себя. — Они же наблюдают за мной и Амелией. Может, решили и за тобой присмотреть?

— Зачем им тогда крутиться у меня под окнами и шуметь, будто намеренно? — Ник с сомнением посмотрел на Адама. — Думаю, что мне всё-таки нужно просто хорошенько отдохнуть.

— Ты можешь пойти в комнату отдыха и прилечь, а я пока подежурю, — предложил Адам.

«Это меньшее, что я могу сейчас сделать».

— Ты уверен? — Ник изменился в лице и с надеждой посмотрел на друга.

— Конечно. — Улыбнулся Адам. — Работы пока нет, да и в таком состоянии до вечера не протянешь. Так что иди отдохни.

Ник, не скрывая радости, подорвался с рабочего места.

— Спасибо, дружище! — он похлопал друга по плечу и спешно поплёлся в комнату отдыха.

Адам с улыбкой кивнул ему и закончил запись в журнале. Он обернулся и посмотрел вслед Нику, собирая все мысли в голове.

«Всё становится только хуже».

Адам обошёл стойку, уселся за рабочее место Ника и тяжело выдохнул. Посидев минуту в раздумьях, его взгляд упал на выдвижной ящик в столе. Он медленно потянул его на себя и, увидев рукоятку пистолета, быстро задвинул обратно.

Адам откинулся на спинку, прогоняя дурные мысли.

*******

— Детка! — послышался голос мамы с первого этажа дома. — Доделывай уроки и спускайся. Скоро папа вернётся с работы, поможешь мне приготовить ужин.

Девочка положила картонку между листьями тетради, бросила карандаш рядом и выбежала в открытую дверь своей комнаты. Опершись на перила, она почти наполовину повисла над первым этажом.

— Хорошо, мамочка, — громким высоким голоском крикнула девочка. — Я уже почти закончила.

Она вернулась к письменному столу и села на мягкое кресло, подложив под себя ногу. На столе царил творческий беспорядок: ножницы, цветная бумага, карандаши всех возможных красок и маленький тюбик клея. Девочка развернула тетрадь и достала украшенную картонку. Ещё несколько небольших штрихов и всё будет готово. Она воодушевлённо напевала себе под нос песенку из любимой детской передачи и дёргала в такт ногой.

Затем взяла аккуратно вырезанное сердечко из ярко-красной бумаги, плеснула побольше клея, для надёжности, и приклеила его прямо по центру.

Девочка взяла картонку и держала её на вытянутых руках перед собой, прищурив один глаз и неосознанно высунув кончик языка.

— Вроде бы ровно, — сказала она, внимательно рассматривая свою работу.

Убедившись, что всё получилось, она положила картонку обратно на тетрадь, взяла небесно-голубой карандаш и медленно, большими буквами, ровно выводя каждую, написала: «Спасибо тебе».

Девочка радостно заулыбалась и запрыгала на кресле, предвкушая тот момент, когда сможет наконец подарить эту открытку. Да, теперь это не картонка, а целая открытка. Своими руками. А мама говорит, что всё самое лучшее — это сделанное своими руками.

Она вскочила с места и подбежала к подоконнику. Взяла маленький стульчик, передвинула и забралась на него. В окне уже начинали опускаться сумерки, и по всей улице загорались фонари. Поворотом ручки девочка разблокировала окно, но открывать его не стала, только подставила стопку книг, чтобы оно не распахнулось от ветра. Положила открытку на подоконник и спрыгнула со стульчика на пол.

На полпути из комнаты она остановилась на мгновение, вернулась к столу, взяла всё тот же голубой карандаш и снова подошла к подоконнику. На открытке, в самом низу, маленькими буквами появилась надпись: «Для ангела».

*******

Девочка проснулась от глухого звука в комнате. Она приподнялась на кровати, опираясь на локти, и всмотрелась в темноту. Холодный воздух скользнул по её лицу, и кожа мгновенно покрылась мурашками.

Она перевела взгляд на окно. То было слегка приоткрыто, а на полу беспорядочно валялись книги.

Девочка радостно улыбнулась, вскочила с кровати и направилась к открытому окну, попутно освобождаясь от одеяла и сбрасывая его на пол.

Открытки на подоконнике не было, и она изо всех сил сдержалась, чтобы не запрыгать от счастья. Нельзя будить маму и папу.

— Это ты сама сделала? — тихий голос донёсся из самого тёмного угла комнаты.

Малышка обернулась на голос и сделала несколько шагов в его сторону.

— Да, сама, — взволнованно ответила она. — Тебе понравилась открытка?

— Понравилась, — тихий голос перешёл в шёпот.

— Ты ангел? — девочка пыталась разглядеть его в темноте.

— А ты ждала кого-то ещё, Мария?

— Ты знаешь моё имя? — с детским удивлением спросила она.

— Я же ангел, — ровным голосом сказал он.

Девочка радостно замахала руками и с широкой улыбкой пошла ещё ближе, чтобы наконец-то увидеть спасителя своими глазами. Теперь она точно не зажмурит глаза от страха и поблагодарит его за всё.

— У меня тоже есть открытка, — голос стал ближе, но его по-прежнему было не видно.

— Правда? — искренне обрадовалась она.

— Я хочу, чтобы ты передала её кое-кому.

— Обязательно передам! — радостно залепетала Мария и, не раздумывая, побежала на голос — в самый тёмный угол комнаты.

Адам повесил куртку на спинку стула и присел рядом с Амелией. Он взял её ладонь в свои руки и посмотрел ей в глаза.

— Не хочу, чтобы тебе было неудобно, — он поправил пальцами выбившуюся прядь волос и заправил её ей за ухо.

— Мне кажется, что неудобно себя чувствуешь ты, — она тепло улыбнулась. — Я была в местах и похуже этого.

— День был очень долгим, — сказал Адам после недолгого молчания. — Нам стоит немного отдохнуть.

Амелия плавно встала, завела руки за спину, и чёрное пальто соскользнуло с её плеч, мягко ложась на кровать.

— Тогда я схожу в душ, — она повернулась к Адаму и улыбнулась уголком рта. — А ты пока можешь подготовить постель.

Амелия сбросила туфли, провела ладонью по его плечу и бесшумными шагами направилась в ванную.

Адам, затаив дыхание, наблюдал за ней. Все его мысли вдруг куда-то ушли, а отвести взгляд было попросту невозможно. Она двигалась так плавно, словно время для неё текло иначе. Казалось, она парит в невесомости, и только лёгкий ветер подталкивает её.

Амелия включила свет в ванной и скрылась за дверью. Адам не спеша встал, взял пальто и бережно повесил поверх своей куртки.

Он вернулся к кровати, взял одеяло за уголки и встряхнул. Проверил состояние простыни и, убедившись, что всё в порядке, постелил обратно.

«Ну хотя бы постель чистая и есть две подушки».

Он подошёл к окну и отодвинул тяжёлую, липкую от старости штору. Адам с отвращением посмотрел на ладонь, ожидая увидеть грязные следы, но на ней, кроме пыли, ничего не было. Внизу, напротив дома, стоял чёрный неприметный седан. Из одного окна с пассажирской стороны шёл клубами дымок.

«Мда. В засадах они мастера. Мы точно в полной безопасности».

Адам с горечью выдохнул и вернул штору на место.

Внезапно он почувствовал резкое тепло, расплывающееся по спине, и до носа добрался знакомый запах. Адам обернулся, и его передёрнуло от неожиданности.

Амелия стояла перед ним, укутанная в полотенце, с собранными в пучок волосами. Тепло, исходившее от её тела, окутало его. Запах, тот самый, её запах, стремительно расплывался по всей комнате, напрочь перебивая дух старой квартиры.

— Я освободила ванную, — она расслабленно улыбнулась, сняла заколку и расправила волосы, придерживая полотенце одной рукой. — Выглядит она не очень, но зато есть горячая вода.

Адам не сводил с неё глаз, боясь пошевелиться и спугнуть этот волшебный момент. Амелия потрясла головой, расправила волосы и посмотрела на него.

— Что-то случилось? — она свела брови домиком и застыла.

— Ты очень красивая, — еле выдавил Адам, выйдя из ступора.

Амелия улыбнулась и на цыпочках сделала два шага к нему.

— А вот за это спасибо, мистер Морс, — она игриво улыбнулась и провела ладонью по его щеке.

— Я тоже схожу, — Адам мягко взял её ладонь и поцеловал. — Постою немного под горячей водой и приведу себя в порядок.

Амелия улыбнулась, кивнула ему в ответ и села на кровать. Адам прошёл в ванную комнату и закрыл за собой дверь. Он протёр запотевшее зеркало и всмотрелся в своё отражение.

«Выгляжу не так плохо, как я думал. Всё-таки отношения делают нас лучше».

Адам позволил себе улыбнуться и быстро скинул с себя одежду, насквозь пропитанную этим длинным ужасным днём. Он открыл кран с горячей водой, и по его телу побежали горячие струйки, быстро смывая всю тяжесть и усталость, копившиеся с самого утра.

«Убийца был нацелен на детей, а теперь резко перешёл на Амелию. Почему? Неужели сейчас в опасности только она и те, кто стоит на его пути? Тогда даже к лучшему, что мы здесь. Но если он не сможет добраться до нас, то дети и их семьи снова будут в опасности. А слежка не принесла никаких результатов, кроме снимков со мной».

Адам закончил мыться и постоял ещё несколько минут под горячим душем. Закрыв кран, она вышел из душевой кабины и потянулся за чистым полотенцем. Его взгляд упал на запотевшее зеркало, а за мутным отражением Адама стояла тёмная фигура. Он резко обернулся и поскользнулся, чуть не упав. Сердце бешено колотилось. Привалившись спиной к холодной кафельной плитке, парень закрыл глаза.

«Этот ублюдок плотно влез в мой разум через Брайана. Или, может, я просто уже схожу с ума».

Адам провёл ладонью по зеркалу и посмотрелся в него. Белки его глаз были почти красными, но зато за его спиной уже никого не было. Он протёр глаза ладонью и взял полотенце.

«Мне нужно просто поспать. Если буду высыпаться, то, может, он вылезет из моей головы окончательно. По крайней мере это работало раньше».

Адам открыл дверь и вышел из ванной. Его распаренное тело тут же встретил холодный воздух. Свет в комнате уже не горел, а на полу лежало мокрое полотенце, оставленное девушкой. Адама слегка передёрнуло, и пульс ускорился. Амелия уже лежала в кровати спиной к нему, накрытая одеялом до самой головы. Он бесшумно скинул с себя полотенце поверх другого и надел чистое бельё. Тихими, медленными шагами подошёл к кровати, стараясь не разбудить Амелию, и лёг на край, оставляя достаточно пространства между ними. Накрывшись одеялом, он почувствовал, как сон начинает одолевать его.

— Я не кусаюсь.

Тихий и нежный голос доносился будто издалека. Адам дёрнулся от неожиданности, и картинки, которые уже успели прийти в состоянии полусна, мгновенно испарились.

Адам подвинулся к Амелии поближе и почти невесомо положил руку на её талию. Он забыл, как дышать, а сердце готово было пробить грудную клетку и выпрыгнуть наружу. Девушка спиной прижалась к Адаму, взяла его руку и положила себе под грудь. Тепло её кожи мгновенно согрело его, и на душе стало так спокойно, как не было уже много лет. Он не хотел, чтобы этот момент когда-нибудь закончился, и, уткнувшись лицом в её волосы, просто лежал всю ночь, словно оберегая сон своей девушки.

*******

35, Мейн-стрит, Стоун-Хейвен

офис шерифа округа Айрон-Шорс

11 марта 2026 года

В деревянную дверь постучали, и старое стекло в окошке тихо задрожало.

— Войдите, — громко сказал Харт и поднял голову, отложив ручку в сторону.

Дверь открылась, и молодой офицер полиции вошёл в офис.

— Сэр, — с волнением в голосе начал он. — Вам письмо из «Леммен Холтон», Гранд-Рапидс.

Харт вскочил из-за стола и быстрым шагом подошёл к подчинённому. Тот отшатнулся, не ожидав такой реакции от начальника.

Шериф взял конверт из рук офицера и открыл его. Он спешно достал письмо, развернул, и его глаза быстро пробежали по написанному. По мере прочтения его лицо сменилось с удивлённого на серьёзное. Подавив эмоции, шериф уже создавал новый план у себя в голове.

— Можешь быть свободен, — не отрывая глаз от письма, сказал Харт. — И срочно Смита ко мне.

— Да, сэр, — подчинённый, не задерживаясь ни на секунду, выскользнул из кабинета и тихо прикрыл за собой дверь.

Шериф медленно пошёл к своему креслу, перечитывая на ходу короткое, но весьма информативное письмо.

Только он упал в кресло, как в дверь постучали.

— Войдите, — Харт поднял глаза, и в открывшуюся дверь вошёл Смит.

Шериф жестом подозвал его к себе. Офицер не успел ничего сказать и быстро подошёл к столу.

Харт молча протянул ему письмо, и Смит с недоумением на лице медленно протянул руку, чтобы взять его. В кабинете наступила тишина.

— Вы хотите её арестовать? — он закончил читать и поднял глаза на шерифа.

— Ни в коем случае, — отрезал Харт и откинулся на спинку кресла. — Этого недостаточно даже для того, чтобы вызвать на допрос. Из-за этого письма она в лучшем случае потеряет работу. А нам от этого не горячо и не холодно.

— Что тогда прикажете делать? — Смит положил письмо на стол.

— Усилить наблюдение, — Харт взял письмо и положил под стопку документов. — Она и так постоянно у нас под контролем, но теперь нужно, чтобы мы знали о каждом её вздохе.

— А что с Адамом Морсом?

— Он будет практически всегда с Амелией Рейнолдс, — Харт задумчиво посмотрел в сторону. — Поэтому просто продолжаем наблюдать.

— Хорошо.

— Нужно просмотреть записи с камер в «Тихой гавани». Неофициально, — последнее слово Харт сказал почти шёпотом, будто боялся, что его совесть услышит, как он отклоняется от правил.

Смит внимательно слушал начальника, не упуская ни единого слова.

— И ещё, Стивен, — шериф сделал паузу. — Об этом письме не должен знать больше никто. Ты понял?

— Да, сэр.

— Я рассчитываю на тебя. Можешь идти.

Смит кивнул и вышел из кабинета. Харт поднял стопку документов, достал письмо и снова посмотрел на написанное, будто хотел убедиться, что прочитал всё верно.

«В соответствии с применимыми законами о конфиденциальности мы не можем предоставить дальнейшие кадровые данные, но подтверждаем отсутствие какой-либо истории трудоустройства для этого лица».

*******

Адам проснулся от шороха совсем рядом. Открыв глаза, он увидел сидящую на краю кровати Амелию, которая пыталась застегнуть лифчик, заведя руки за спину. Сквозь шторы свет почти не проходил, но было понятно, что уже наступило утро. Адам уснул только перед самым рассветом, но чувствовал себя довольно бодрым.

— Тебе помочь? — тихо спросил Адам.

Амелия застыла, посмотрела на него через плечо, не оборачиваясь всем телом, и улыбнулась.

— Буду признательна, — она отпустила задний поясок бюстгальтера и положила руки на грудь, придерживая его спереди.

Голос Амелии взбодрил его ещё больше, и он присел на кровати, чтобы помочь ей. Протянув руки к девушке, он внезапно остановился. В полумраке Адам смог разглядеть светлую, чуть выпуклую полосу через всю спину. Он медленно прикоснулся и провёл пальцами по ней. Амелия вздрогнула и опустила голову, задержав дыхание.

— Что это? — Адам задал вопрос, но уже и сам понял, что это шрам от серьёзной раны.

— Лет пятнадцать назад я думала, что легко перелезу через высокий металлический забор, — после короткого молчания сказала Амелия. — Теперь так не думаю.

Она подняла голову и снова посмотрела через плечо на Адама.

— Я не была примерной девочкой, — она улыбнулась и подёргала плечами, намекая, что он забыл ей помочь.

Адам убрал руку от шрама и застегнул крючки на петли.

— Спасибо, — она поправила бретельки, повернулась к Адаму и поцеловала его в губы.

— Ты пойдёшь на работу? — спросил он после недолгого молчания.

Ему тяжело было представить, что эта изящная девушка могла когда-то лазить по заборам или вообще заниматься чем-то подобным.

— Да, — она надела трусики и встала с кровати, чтобы натянуть их, на секунду оголившись перед Адамом. — Я ещё вчера позвонила Джессике и в двух словах описала ситуацию, без подробностей. Теперь мы снова поменялись сменами.

— Я думаю, что тебе здесь было бы безопаснее, — Адам не скрывал своих переживаний за неё.

— На работе я буду всегда на людях, а вечером ты меня встретишь, — она встала коленями на кровать, взяла Адама за щёки и поцеловала. — А здесь я буду как в тюрьме. Одна.

Она смотрела ему в глаза, словно гипнотизируя, а он легко поддавался, проваливаясь с головой в глубину её зелёных глаз.

— Не переживай. Ладно?

— Ладно, — улыбнулся Адам, отбросив тревогу.

Амелия широко улыбнулась, чмокнула его в щёку и продолжила собираться на работу.

— Тебе тоже стоит поторопиться, если не хочешь опоздать, — она посмотрела на Адама, и тот, очнувшись, второпях встал с кровати.

Через десять минут они уже стояли на улице в ожидании такси. Через дорогу, на том же месте, что и вчера, стояла машина, а в ней сидел мужчина и не сводил с них глаз.

Такси подъехало, и Адам открыл дверь для Амелии, а после сел сам с другой стороны. Машина тронулась, и вслед за ними выехал чёрный седан. Адам недовольно фыркнул. Девушка посмотрела в окно заднего вида на знакомую машину, медленно двигающуюся за ними.

— Скоро это закончится, — прошептала она и положила ладонь ему на колено.

— Надеюсь, — Адам положил свою ладонь поверх её и упёрся затылком в подголовник.

*******

17А, Блэк-Спрус-роуд, Стоун-Хейвен

хоспис «Тихая гавань»

11 марта 2026 года

Смит постучал в дверь кабинета и вошёл, не дожидаясь разрешения. Кларк оторвал взгляд от бумаг и невозмутимо посмотрел на офицера.

— Доброе утро, доктор, — он подошёл ближе к рабочему столу. — Офицер Смит...

— Да-да, я помню, — перебил его Кларк. — Чем могу вам помочь?

— Я бы хотел... — Смит прокашлялся, собираясь с мыслями. — Я хочу попросить у вас разрешение взять копии записей с камер за последние месяцы.

— Зачем? — удивился доктор. — Это как-то связано с нашей базой данных?

— Вроде того, — неуверенно ответил офицер.

Кларк внимательно всматривался в лицо Смита, будто пытаясь прочитать его мысли. Напряжение в кабинете нарастало.

— Вы подозреваете кого-то из моих сотрудников?

— Нет, пока нет, — Смит нервно сглотнул. — Просто нужно ещё кое-что проверить.

— Мы храним записи только за последние тридцать дней, — Кларк с задумчивым видом смотрел на офицера.

— Этого будет достаточно.

— Вас провести к комнате охраны?

— Не стоит, — выдохнул Смит. — Я знаю, где это.

— Как скажете, — пожал плечами доктор. — Я сообщу охране, и они посодействуют вам во всём.

— Спасибо, доктор Кларк, — с облегчением сказал офицер.

Тот безразлично кивнул ему в ответ и вернулся к бумагам.

Смит в спешке вышел из кабинета на взводе и, не успев среагировать, столкнулся с медсестрой. Та ахнула и уронила папки с личными делами на пол.

— Прошу прощения, — испуганно сказал он и, присев на корточки, начал собирать документы, чувствуя, как лицо наливается краской. — Я вас не заметил.

Сложив все дела в стопку, Смит встал и остолбенел. Его лицо, ещё секунду назад стремительно красневшее, начало терять цвет.

— Вы, может, и в уборную ещё будете ходить за нами? — выпалила Амелия.

— Что, простите? — замялся Смит.

Она вырвала у него из рук личные дела и быстрым шагом пошла дальше, громко цокая каблуками по полу.

Смит прижался к стене, чтобы снова не стать препятствием у неё на пути.

— Чёрт! — прошептал он.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась в одной из палат. Офицер тяжело выдохнул и уже не спеша направился в комнату охраны.

Там его ждал сотрудник, бросивший на него косой взгляд, как только тот вошёл, и без лишних слов протянул жёсткий диск.

— Это... — начал было Смит.

— Записи с камер за месяц, — оборвал его охранник монотонным голосом.

Смит взял жёсткий диск, расстегнул молнию на куртке «Блауэр» и спрятал его во внутренний карман.

— Спасибо, — он застегнул молнию до самого подбородка.

Охранник что-то промычал ему в ответ, не отрывая глаз от маленького телевизора на столе.

— Какие у вас здесь все приветливые, — язвительно заметил Смит.

Тот повернулся в кресле и уставился на офицера.

— Вам ещё чем-нибудь помочь? — он не пытался скрыть своё раздражение.

— Я, пожалуй, пойду, — Смит потянулся к дверной ручке.

— Всего хорошего, — чуть ли не по слогам  произнёс охранник, глядя ему в глаза, и медленно развернулся обратно к телевизору.

Офицер вышел из комнаты и направился сразу к выходу из хосписа, желая побыстрее покинуть это здание.

Оцепенение длилось всего секунду. Я сбежал вниз, затормозил о дверь и повернул ручку. Рёбра ещё болели после нашего падения с лестницы.

— Джейк, Джейк! — кричал я, пытаясь ухватиться за ручку. Она скользила в пальцах: руки у меня были перемазаны той чёрной грязью сверху. Ручка не поддавалась. Даже не дрогнула. Дверь не была заперта. Её держали.

Я со всей силы заколотил в дверь кулаком, оставляя на белом дереве чёрные следы.

— Джейк! — заорал я.

Вдруг ручка повернулась, и дверь распахнулась, ведь я наваливался на неё всем весом. Я еле удержался, чтобы не перелететь через порог, а дверь с размаху грохнула о стену. Сердце стучало в ушах, а я смотрел в сплошную пелену темноты. Виднелось несколько футов ковролина, а дальше всё тонуло в черноте.

Фонарик всё ещё горел, но пробивал темноту совсем недалеко. Он светил в стену справа, и отражённый свет справлялся с темнотой лучше, чем слабая лампа наверху лестницы. Я подхватил фонарик и посветил в подвал. Здесь всё было до странности... нормальным. В стекле камина отразился слабый блик. Диван и кресло отбрасывали мягкие тени на стену позади. Пол чистый, нетронутый. Ни грязи, ни стопок коробок, ни следов небрежности или запустения. Всё было точно таким, каким мы оставили его в последний раз.

— Джейк, — прошептал я, водя фонариком по комнате. Слева от камина, дивана и кресла была бывшая прачечная, а слева от неё — ванная. Если завернуть за угол налево и пройти по короткому коридору, попадёшь в большую кладовую. Справа, за углом, был ещё один короткий коридор с двумя маленькими гостевыми спальнями. Все двери, какие я видел, были закрыты.

Джейк мог оказаться где угодно, за любой из дверей. А то, что его утащило, могло прятаться где угодно. По обе стороны от меня были мёртвые зоны, и оно могло выскочить оттуда, как только я переступлю порог.

Мне хотелось просто сдаться. Сесть на ступеньки, обхватить голову руками и закрыть глаза. Нет смысла продолжать. Нет смысла терпеть этот ужас. Нет смысла идти за помощью. Всё кончено. Мне конец.

За спиной что-то зашуршало, и я резко обернулся. Дневник сполз ещё на пару дюймов и свалился со своей ступеньки. Несколько раз подпрыгнул и замер в трёх ступеньках позади меня. Я покосился на подвал и всё-таки рискнул отвернуться, чтобы взять дневник. Он раскрылся на странице, где крупными заглавными буквами — не прописью, а угловатыми печатными — было написано: «НЕ СДАВАЙСЯ». Чернила выцвели, как и везде в книге. Дедушкино напутствие.

— Ладно, — выдохнул я, придерживая одной рукой ноющие рёбра. И не успел себя остановить, как уже сделал несколько шагов в подвал. Я быстро обвёл лучом фонарика всё помещение. Я стоял посреди комнаты, и мне были видны оба коридора и все двери.

Внизу никого не было.

Когда дверь в подвал захлопнулась, это не стало для меня полной неожиданностью. Я всё равно вздрогнул, но испугался не так сильно, как следовало бы.

Когда эхо от удара стихло, снова наступила тишина. Я ещё раз обвёл фонариком комнату: уходить с середины, откуда всё было видно, не хотелось. Фонарик заливал комнату крахмально-белым светом. Но направленный луч всю комнату осветить не мог.

Я вытащил телефон, смахнул шторку на экране блокировки и включил фонарик: пусть будет второй источник света. Но толку от него почти не было. Свет был таким слабым, что дотягивался только до моей руки в нескольких дюймах и там пропадал. Какого чёрта?

Здесь, внизу, телефон был совершенно бесполезен. Непонятно почему.

Чтобы не тратить заряд, я выключил фонарик и сунул телефон обратно в карман. Я старательно делал вид, что дата и время меня не пугают. Если верить телефону, было 23-е. С тех пор как я впервые вошёл в дедушкин дом, прошло почти четыре полных дня.

Я снова провёл лучом по двери, и у меня всё оборвалось внутри. Дверь выглядела... как-то не так. Я склонил голову набок, пытаясь понять, в чём дело. В панике я подбежал и прижал к ней ладони. Теперь она была идеально гладкой, а раньше на ней были четыре утопленных прямоугольника. Я обвёл ладонями её контур и поскрёб ногтями, чтобы убедиться, что глаза меня не обманывают. Двери больше не было. Была стена, раскрашенная под дверь. Вместо ручки нарисованный серебристый круг. Совершенно плоский. Ни единой щели. Просто стена, а на ней краска.

Я бы запаниковал, но вернулось то самое чувство беспомощности: сердце билось медленно, в голове стоял туман. Как такое возможно? Как всё это вообще возможно? Я сплю? Меня чем-то накачали? Или темнота играет со мной шутки, и я просто щупаю стену, а двери здесь никогда и не было?

Я стал нащупывать выключатель: я знал, что он сразу за углом от двери. Но вместо выключателя в стене оказалась дыра. От неожиданного ощущения под пальцами я вздрогнул. Заглянул за угол, чтобы проверить. Выключателя действительно не было. Его вырвали из стены с корнем — наверное, то самое, что здесь побывало.

Я отступил, чтобы подумать, и почувствовал, как ковролин липнет к ботинку. Посветил вниз. Чёрная грязь, та же, что наверху, тянулась полосой от того места, где была дверь, к середине комнаты. Там она обрывалась. Я уставился на место, где она кончалась, всего в нескольких футах от меня. То, что схватило Джейка, было невидимым. Может, теперь и он стал невидимым? После всего случившегося это не казалось таким уж невероятным.

Я осторожно наступил на то место, где обрывался след. Ничего. Я наклонился поближе и понял, что след не обрывается, а меняется. Из полосы (на самом деле это были две полосы, одна чуть впереди другой) он превращался в отдельные пятнышки, тянувшиеся по ковролину. Я пошёл по ним, не отрывая глаз, и они привели меня к коридору с двумя гостевыми спальнями — теперь он был слева. Пятна обрывались у той спальни, что ближе к большой комнате. У первой гостевой.

Я снова обвёл фонариком комнату. Я ждал ловушки. Ждал, что теперь, когда я прошёл по этим хлебным крошкам, что-нибудь выскочит и схватит меня. Но ничего не выскочило. Руки были заняты, так что дневник я зажал под мышкой — с той стороны, где держал фонарик. Ручка спокойно повернулась в моих склизких ладонях, я приоткрыл дверь на щёлку и посветил внутрь.

За дверью должна была быть скромная спальня: односпальная кровать, комод, шкаф. Такой я её и запомнил.

А там оказалась ещё одна лестница. Точно такая же, как та, по которой я только что спустился. Безупречный ковролин, белые стены, белая дверь и один-единственный светильник. Я щёлкнул выключателем на стене, и лампа зажглась. Свет пролился вверх, в комнату, где я стоял, и добавился к лучу фонарика.

Насколько я знал, у большинства подвалов нет второго уровня. И если дедушка не нанял кого-нибудь построить вторую лестницу, то раньше здесь совершенно точно была гостевая спальня.

С другой стороны, дверь наверх вообще исчезла. Здесь ничего не сходилось.

Слизистый след обрывался на пороге. На ступеньках вниз грязи не было. Дверь внизу была закрыта, её явно никто не трогал.

Но что-то тут было не так. Всё происходило так быстро, что мне захотелось притормозить. Я сел на верхнюю ступеньку, ещё раз настороженно оглядел подвал и раскрыл дневник.

Я пролистал до страницы с нарисованной дверью, во всяком случае так мне показалось. Решил взять её за точку отсчёта и двигаться по книге вперёд. На следующей странице были всё те же каракули прописью, ровными строчками. Как я ни старался, под каким углом ни светил фонариком, прочитать текст не получалось. Чернила слишком выцвели, а почерк был слишком неразборчивым. На следующей странице была наспех набросана какая-то фигура. Только через несколько минут я понял, что это план. План подвала. Камин, диван, ванная, кладовая, прачечная и две спальни были подписаны. Даже лестница была подписана, только называлась она «Вход». Рядом с каждой подписанной дверью стоял ряд крестиков и ноликов. Я их пересчитал: гораздо больше двадцати, и у всех дверей поровну. Крестиков и ноликов вместе у каждой двери было одинаково. Но зачем? И что они значили?

Я посчитал, у какой двери больше всего ноликов. Мне казалось очевидным, что крестик значит «плохо», а нолик «хорошо», но в каком смысле? Больше всего ноликов было у двери прямо передо мной. Той, к которой вели жирные пятна.

Мне стало любопытно, хотелось разобраться, и я пошёл ко второй гостевой спальне. У этой было всего четыре нолика. Я положил дневник на пол, приготовил фонарик и открыл дверь.

За дверью оказалась ещё одна лестница. Точно такая же. Я оставил дневник на полу и метнулся к двери прачечной. Открыл её — там тоже лестница. И ещё одна — за дверью ванной. И ещё одна — за дверью кладовой. Пять дверей. За всеми лестницы. Одинаковые. Никаких отметин, по которым их можно различить. Я провёл фонариком по дверным косякам, но символы не появились. Я включил свет на всех лестницах, чтобы в комнате стало светлее и можно было подумать.

Я перенёс дневник в середину комнаты, чтобы видеть все лестницы. Свет пяти лестниц наполнял комнату желтоватым сиянием, и его прорезал резкий белый луч фонарика.

У первой гостевой спальни было больше всего ноликов, у второй — меньше, у ванной и кладовой поровну, а у прачечной — то ли больше, то ли меньше, чем у второй гостевой.

Я решил держаться своей теории с подсчётом ноликов. Значит, спускаться надо через первую гостевую. Я кивнул сам себе, подобрал дневник с фонариком и зашагал к лестнице. Наверху я помедлил, засомневавшись, а потом решительно затопал вниз. С каждой ступенькой сомнений становилось всё больше, и так до самой двери.

Ручка была вымазана чёрным маслом. Значит, точно сюда.

Я распахнул дверь и снова оказался перед стеной кромешной темноты. На этот раз было не так страшно: свет с лестницы падал в комнату. Я светил фонариком внутрь, а глаза тем временем привыкали к темноте.

Это был ещё один подвал. Точно такой же. Камин. Диван. Кресло. Закрытые двери. Всё то же самое. Я перешёл из подвала бабушки и дедушки... в подвал бабушки и дедушки.

Какого. Чёрта.

Я забыл всякую осторожность. Вбежал в комнату и заметался лучом по стенам: нет ли здесь кого. Распахнул все двери. Везде одно и то же. Лестница. Лестница. Лестница. Лестница. Лестница.

Пять одинаковых лестниц. Когда я включил везде свет и остановился перевести дыхание, то заметил, что дверь, через которую я вошёл, сама закрылась и снова запечаталась. Теперь это была просто нарисованная дверь. И, к моему ужасу, жирных пятен дальше не было. Комната выглядела точь-в-точь как в моём детстве. И ни намёка на то, куда утащили Джейка.

Вот дерьмо.

Я снова открыл дневник в поисках хоть какой-то подсказки. Схема осталась прежней. Ряд крестиков и ноликов у каждой двери. Я пересчитал их ещё раз и пожалел, что у меня нет ручки для заметок. Примерно по тридцать у каждой двери. И по-прежнему поровну. Вглядываясь в страницу, я заметил у корешка обрывки: несколько листов перед ней были вырваны. А присмотревшись, понял, что крестики и нолики нарисованы карандашом и их стирали и писали заново в другом порядке. В свете лестниц были хорошо видны бледные следы стёртых пометок.

Над этой схемой работали. И много. Правили. Проверяли. Уже было ясно, что это какой-то лабиринт. Непонятно как, но лабиринт.

Я постарался не думать о сверхъестественной стороне дела и сосредоточиться на задаче.

Вернуться тем же путём было невозможно. Двери сами себя запечатывали. Значит, лучше бы я на этот раз выбрал правильно, иначе мне крышка. Я не понимал, как дедушка умудрялся проходить лабиринт по нескольку раз, а стёртые пометки говорили именно об этом. Но он проверил этот лабиринт на собственной шкуре и составил карту.

И я скрестил пальцы, чтобы карта оказалась законченной, а не черновиком. Иначе... о другом варианте думать не хотелось. Думай о том, на что можешь повлиять.

Я пролистал несколько страниц вперёд в поисках других подсказок про лабиринт. Снова выцветшие строчки, снова незнакомые схемы. Похоже, даже если я пройду этот лабиринт до конца, впереди будут другие. Меня придавила безнадёжность, какой я ещё никогда не испытывал. Несколько минут я раздумывал, не поставить ли диван на попа, чтобы он рухнул мне на голову и прикончил меня.

Не знаю, сколько я пялился на эту схему, вертел её, пытаясь разобраться в стёртых пометках, прежде чем меня наконец осенило. Я смотрел на дверь, через которую прошёл в первый раз, и разбирал ряд пометок рядом с ней. Это была единственная дверь, у которой первой пометкой стоял нолик.

Дело было не в количестве крестиков и ноликов.

Дело было в порядке.

У всех дверей было поровну пометок. Тридцать пометок. Тридцать этапов. Тридцать дверей. На каждом этапе только один нолик, у какой-то одной двери. Пометки обозначали этапы пути. И благодаря жирным пятнам на ковролине первый шаг я сделал правильно.

Для верности я перепроверил. На каждом этапе ровно один нолик, у одной определённой двери. Ни одного этапа без нолика или с двумя.

Пора идти по карте.

Второй нолик нашёлся у прачечной. Я повернулся к открытому проёму справа и переступил порог. Спускаясь, я высматривал масляные пятна. И нашёл: на дверной ручке. Значит, я иду правильно.

Сил прибавилось, но вместе с ними вернулось и желание сесть и сдаться. Я повернул ручку и рывком распахнул дверь. Снова чёрный подвал. Фонарик выхватил всё то же самое. Камин. Диван. Кресло. Закрытые двери. Очередной этап лабиринта.

Я шагнул в комнату, и дверь за мной захлопнулась и стала нарисованной. Снова стало темно, и вести меня теперь могли только фонарик и дневник.

За всеми дверями были лестницы. Открыв их, я сверился с картой. Дальше — кладовая.

Я спускался снова и снова. После четвёртой комнаты масло на ручках больше не попадалось. Но я столько раз подряд его находил, что вера в карту только окрепла. Пути назад не было, только вперёд. Каждая дверь захлопывалась и исчезала, всё надёжнее отрезая пройденный путь. Это либо куда-то приведёт, либо запрёт меня здесь навсегда. На каждой лестнице во мне снова вспыхивало отчаяние. Что, если я дойду до последнего этапа, открою дверь, а там ещё один подвал? Тогда я не буду знать, куда двигаться. Никаких жирных ручек, ведущих дальше. Ни малейшего понятия, куда идти.

Меня очень утешала страница с дедушкиным «НЕ СДАВАЙСЯ». Если смог он, смогу и я. Меня вёл тот человек, которым он когда-то был. Тот, кто указывал на ошибки в моих рассказах и с каждым разбором делал их лучше. Тот, кто подбадривал меня на каждом шагу, когда я падал духом. Когда я переживал, что показанное ему не дотягивает до его планки, он меня ободрял. И теперь на каждой лестнице меня снова поддерживали его слова, написанные от руки.

У меня оставалось всего несколько этапов, когда я вспомнил про выключатель. После того как я нашёл тот, вырванный из стены, я их больше даже не искал. Просто открывал все двери, включал свет на каждой лестнице и обходился им. Из любопытства я поискал выключатель здесь. Он был на месте. Целый. То, что прошло этим путём, его не тронуло. Я облегчённо вздохнул: теперь у меня будет больше света. И одним пальцем щёлкнул выключателем. Лампа на потолке над диваном не загорелась. Вместо этого раздался низкий гул, и комната задрожала.

Палец застыл на выключателе. Я понял, что, похоже, только что сам себе всё нахрен испортил. Всё ведь шло нормально. Теперь мне ни за что не выбраться из —

Светильник вышибло вниз напором сверху. Стекло едва успело разлететься, как его подхватил поток воды. Вода хлынула с потолка широким столбом. Она обрушивалась с такой силой, что по потолку поползли трещины. Я вздрогнул от неожиданности и с ужасом и любопытством смотрел, как вода растекается во все стороны быстрее, чем в корабле с пробоиной. Она поднялась выше щиколоток и потекла вниз по лестницам за всеми пятью дверями. Когда я опомнился, на лестницах уже было по несколько дюймов воды. Останавливаться она явно не собиралась.

Это было не страннее двери, бесследно исчезнувшей у меня за спиной, но меня всё равно разбирало любопытство. «Как?» — подумал я.

Лестницы наполнялись водой на глазах. Ещё немного, и затопит всю комнату. Тогда я окажусь в ловушке окончательно, и я сомневался, что вода остановится, пока не зальёт весь подвал.

Руки сильно тряслись, я никак не мог совладать с дневником и чуть не уронил в воду и без того выцветшие записи. Это была бы катастрофа.

Следующей снова была прачечная. Ну конечно, ближайшая к водопаду дверь. Я брёл к ней по щиколотку в потоке, и бегущая вода сбивала с толку. Ковролин хлюпал под ботинками, но впитывал так мало, что толку не было. Вода каскадом неслась по ступенькам, голова кружилась от одного вида. Спускаясь, я упирался ладонями в стены по обе стороны, чтобы не поскользнуться. Дневник и тяжёлый фонарик я держал высоко, подальше от воды. Руки быстро заныли, но я не спешил. Один неверный шаг, и под водой оказался бы и я сам, и всё моё снаряжение.

Внизу воды набралось уже на несколько футов. Если я не потороплюсь, она скоро накроет меня с головой.

Когда я наконец ступил на последнюю ступеньку, вода как раз дошла мне до живота. Я переложил всё снаряжение в одну руку, а свободной взялся за ручку. Она легко повернулась, и не успел я опомниться, как дверь распахнулась под тяжестью воды. Меня внесло в комнату, словно прорвало плотину. Я успел швырнуть дневник и фонарик к камину, и они упали туда, куда вода ещё не добралась. Пока.

Вода продолжала литься в комнату. И дверь не запечатывалась. Водопад на лестнице, казалось, только усиливался. Каждый раз, когда дверь начинала закрываться, напор воды распахивал её обратно. Видимо, на этот раз той силе, что закрывала двери, не хватало мощи её запечатать.

Я поднялся на ноги: одежда промокла насквозь, с волос текло. В комнате было темнее обычного, потому что дневник частично загораживал фонарик. Что-то в оглушительном шуме нескольких водопадов и почти полной темноте разбудило во мне первобытный страх. Меня охватила паника. Я подбежал к камину и схватил свои вещи, пока вода туда не добралась. Быстро обвёл комнату фонариком: опасность никуда не делась. Вода уже ползла вверх по кирпичам камина и, наверное, всё быстрее. Водопад на лестнице не унимался: брызжущий каскад превратился в сплошной поток.

Прежде чем открыть дневник и искать следующую дверь, я вытер руки о мокрую одежду, чтобы хоть немного их обсушить. Надо было спешить.

Следующей была кладовая.

Держа дневник и фонарик высоко над головой, я быстро прошлёпал по воде к кладовой и распахнул дверь. Вода тут же побежала вниз по ступенькам: сначала ручейком, но с каждой секундой всё сильнее. Я бросился вниз, быстро, но осторожно. Когда я спустился, воды внизу было всего на пару дюймов. Лужа тут же растеклась по следующему подвалу. Ковролин начал впитывать воду и хлюпал под каждым шагом.

Я отступил, ожидая, что дверь сама запечатается и вода перестанет прибывать, но дверь даже не шелохнулась. Так и стояла распахнутой настежь, и лестница превращалась в очередной водопад. Воде некуда было деваться, кроме как течь за мной. В комнате прямо надо мной не было других лестниц, которые она могла бы заполнить: их двери я не открывал.

Я взялся за дверь одной рукой и стал закрывать её против течения. Под конец напор вырос, и она пошла туго, но я всё-таки закрыл её до конца. Я выдохнул с облегчением, но тут же осёкся: дверь была просто закрыта, а не запечатана. Ручка никуда не делась. Стоило мне отпустить дверь, как она снова распахнулась, ударила меня по плечу и чуть не сбила с ног. В комнату хлынули галлоны воды, и напор держал дверь открытой. Защёлка даже не зацепилась за косяк. Присмотревшись, я увидел, что в косяке нет отверстия, куда могла бы войти защёлка. Даже если снова захлопнуть дверь, она не удержится.

Я терял время. Надо было обогнать воду.

Я обошёл все двери, распахнул каждую и включил свет. По пути луч фонарика выхватывал блеск мокрого ковролина. Угроза поблёскивала белым, пока я метался по комнате. Когда все двери были открыты, вода снова доходила до щиколоток. Я терял время, но надеялся отыграть его на следующих этапах лабиринта.

По пути ко второй гостевой, следующей лестнице лабиринта, я заметил, что первую гостевую уже заливает. Мне казалось, что вода прибывает неестественно быстро. С какой скоростью всё это заливало бы в обычных условиях?

Я отогнал все разумные мысли и думал только о том, как выжить. Я спрыгнул с последних ступенек следующей лестницы, и вода внизу громко плеснула. Открывая дверь, я представил себе карту. Ещё десять. По дневнику дальше шла ванная, и я направился туда, не глядя на остальные двери. Промчался вниз по ещё сухим ступенькам, распахнул дверь, завернул за угол и дальше — ко второй гостевой спальне.

Ванная.

Прачечная.

Первая гостевая спальня.

Снова прачечная.

Кладовая.

Вылетев из двери у подножия лестницы из кладовой, я остановился. Я задыхался от всех этих лестниц. Раскрыл дневник и повёл пальцем к следующей двери. Но найти её не смог. У меня перехватило дыхание, когда я понял, что свернул не туда. Кладовая шла следующей. А сейчас мне нужно было ещё раз пройти через прачечную. Я так спешил, что принял вторую пометку у прачечной за ту, по которой уже прошёл.

Всё это промелькнуло у меня в голове за долю секунды. Меня сковал страх, всё стало как во сне. Я двигался, будто под водой. Руки и ноги еле слушались, пока я пытался развернуться и кинуться назад. Взгляд упал на косяк. Теперь в нём было отверстие для защёлки.

Этот. Грёбаный. Лабиринт.

Дверь пришла в движение. Я бросился вперёд, вытянув руку, чтобы схватить её. Рука проскользнула за косяк. Дверь ударила по предплечью, как кувалда. Я заорал, но руку не отдёрнул. Другой рукой, с дневником и фонариком, я снова отпихнул дверь и ввалился на первые ступеньки. Дверь захлопнулась у меня за спиной и незаметно превратилась в стену.

Я уронил снаряжение и схватился за руку. Рука кровоточила, кожа воспалённо покраснела. Крови было немного; меня поразило уже то, что дверь вообще рассекла кожу. Наливавшийся синяк уже болел очень сильно.

Шум воды заставил меня сдвинуться с места.

Прижимая снаряжение к ещё ноющим рёбрам, я кое-как поднялся по лестнице. Пока я поднимался, страх за руку рос. Что, если травма серьёзнее, чем кажется? Что, если рука сломана?

Вода уже начала просачиваться в комнату наверху. Прачечная была через две двери; я добрался до неё и распахнул дверь. По мокрой рубашке расплылось немного крови. Я прижал предплечье к груди, стараясь не обращать внимания на нарастающую боль.

Когда я добрался до следующего этапа, ступеньки были ещё сухими. У этой двери не было защёлки, и я даже не пытался её закрыть. Когда я пошёл к следующей двери, вода уже начала пропитывать ковролин на первой ступеньке. Я спустился в подвал, который должен был стать последним. Как же меня тошнило от этого ковролина. Тот же диван. Тот же камин. Я видел эту комнату столько раз, что она намертво врезалась в память. Я изо всех сил молился, чтобы следующая дверь вела куда-нибудь ещё. Куда угодно, только не сюда.

Последний нолик был у первой гостевой спальни. Я закрыл дневник, взялся за ручку и распахнул дверь.

За ней была очередная лестница.

Разочарование навалилось почти физически, но, может, нижняя дверь ведёт куда-то ещё? Я оглянулся. В комнате было темно, но сухо. Я обогнал воду. Дверь стояла распахнутой: запечататься она не могла.

Я медленно спустился, всей душой желая, чтобы эта дверь вела в другое место.

Я взялся за ручку и замешкался. Всё казалось безнадёжным. Что бы я ни нашёл по ту сторону, Джейка больше нет, дедушка мёртв, а я в ловушке. Что бы я ни сделал, ничто уже не —

Я распахнул дверь.

Оригинал: Grandpa Mapped Out His Entire Basement (Part 2), harrisonprince

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу