— Кто прошёл Долину страха и очистился, тому Кохагон даёт в награду хорошее здоровье, — наставительно сказал Фа, но тут же добавил: — Правда, у тех, кто не прошёл, он отнимает не только здоровье, но и жизнь.

— И много кто не прошёл?

— Достаточно, — уклончиво отозвался Фа. — Все они навсегда остались в плену у Кохагона.

Экспедиция покинула Поляну Трёх Камней, когда ещё было темно. Рассвет застал их в пути. Туман быстро исчез, и свет солнца многократно усилился, отразившись в белизне снега.

— Очки! Очки достаём! — крикнул Фа и первым достал из кармана шубы деревянный футляр с очками.

Идти и смотреть по сторонам стало значительно легче. Вскоре показался долгожданный перевал, который путники встретили радостными возгласами. Даже ослы, почувствовав радость людей, заревели.

Сделав небольшой привал, отряд начал спуск. Вскоре снег стал уже не таким серым, а ещё через полдня пути он совсем исчез, уступив место растительности.

— Вот и весна наступила, — сказала Лиза, радуясь зелёной траве и звону горных ручейков.

После тяжелейшего перехода через хребет Аркатаг открывшаяся путникам картина казалась раем. Во второй половине дня спуск стал ещё легче, а к вечеру они заночевали в лесу, плотно окутывавшем спуск с гор.

— Да это же берёзы! — восторгался Терентий, глядя на белые стволы деревьев. — Настоящие русские берёзы! Как же я по ним соскучился!

— Эти берёзы не знают, что они русские, — смеясь, ответил Беляев.

Переночевав в роще, путники спустились к большому озеру, на берегу которого были видны аккуратные домики. Путники медленно шли по улицам деревни, глядя, как жители высыпали на улицу, глазея на них. Фа заговорил с одним из них — высоким пожилым мужчиной с изрытым морщинами лицом и приплюснутым широким носом.

— Добро пожаловать в деревню Согси, — сказал наконец Фа. — Старейшина Чопхель примет нас и разместит на ночлег. Совсем недалеко отсюда есть большой город Багра, от которого до Лхасы можно доехать на автомобиле.

— Ну наконец‑то, цивилизация, — проворчал Терентий, который уже порядком устал от путешествия.

Мухин увидел, как на их отряд с любопытством смотрят трое смуглых босых мальчишек в заплатанных штанах и ветхих рубашках.

— Эй, шкеты, идите сюда, что дам, — сказал Василий и заговорщически поманил их пальцем.

Дети щербато заулыбались и несмело подошли к Мухину, который важно полез в карман гимнастёрки и достал оттуда три жёлтых ноздреватых куска сахара.

Один из мальчишек взял сахар и что‑то сказал Василию.

— «Спасибо» говорит, — прокомментировал Игорь Карлович. — Скажи ему «ге нан ги марэ», то есть «пожалуйста».

— Ге нан ги марэ, — неуверенно, по слогам, выговорил Мухин, видимо, так смешно, что дети весело рассмеялись, глядя на странного незнакомца в чудной серой островерхой шапке с синей звездой на лбу.

Наконец процессия подошла к дому старейшины Чопхеля, которого уже, видимо, предупредили о том, что в его деревню прибыли чужестранцы.

Чопхель был седым, моложавым и жилистым стариком с тонкой жиденькой белой бородой и такими же усами, которые, как и у Фа, спускались к самому подбородку. Вслед за ним вышла скуластая улыбчивая девушка в длинном лиловом — не то платье, не то халате. Ожерелье из множества монеток поблёскивало у неё на груди. Ещё несколько их были в ушах, а на повязке, заменявшей ей шапку, было много коралловых шариков. Фа и Ульфсон вышли вперёд и почтительно, помогая себе жестами, заговорили со старейшиной, указывая то на стоявших ослов, то на отряд, который устало расположился прямо на траве.

Вскоре Фа и Игорь Карлович подошли к экспедиции.

— Старейшина и его дочь примут вас как самых дорогих гостей, — торжественно объявил Фа.

— Когда он узнал, что мы из Советской России, то сказал, что очень рад тому, что бедняки у вас сами управляют государством, — добавил Ульфсон.

— Вот ведь! — воскликнул Пётр. — У нас в России полно несознательного элемента, явных и скрытых врагов, а на Тибете — пожалуйста — политически грамотный элемент.

Чопхель махнул рукой, указывая на большой деревянный дом с сараем. Путники наскоро скинули поклажу с ослов, расседлали их, а улыбчивая дочь Чопхеля принесла несколько ворохов ароматной травы. Она дружелюбно посмотрела на Мухина и подмигнула ему. Василий вдруг застеснялся и покраснел.

— Чего это она, Фа? — шёпотом спросил он, дождавшись, когда девушка уйдёт.

— А сам не понял? — ухмыльнулся Фа.

— Так… У нас парни за девками бегают, а тут, выходит, наоборот?

Из дома вышла грузная и весёлая жена Чопхеля, неся большую кастрюлю.

Путники расположились прямо на улице за длинным, узким и низким, похожим на скамейку, деревянным столом. Женщина, улыбаясь пухлыми вывернутыми губами, что‑то весело заворковала, накладывая в тарелки какую‑то похлёбку.

— Тукпа — суп с мясом яка, очень рекомендую, — сказал Фа и первым приступил к еде.

Изголодавшиеся путники набросились на еду, а дочь Чопхеля, встав около Мухина, улыбаясь, подкладывала ему лучшие куски. Но Василию было не по себе.

— Чего она хочет? — прошептал он украдкой Фа.

Фа тоже шёпотом рассказывал:

— В деревнях на Тибете считается нормальным, когда девушка ухаживает за мужчиной, и когда у девушки много любовников, — отозвался Фа. — А если это иноземцы, так это ещё лучше. Видишь коралловые шарики у неё на повязке? Каждый шарик — это подарок от иностранца, а монетка — от парня из её или соседней деревни.

Мухин с ужасом посмотрел на улыбающуюся девушку. Его взгляд перехватила Лиза.

— Вы чего это друг на друга пялитесь? — ревниво спросила она. — Ты же комсомолец!

— Да это не я на неё, а она, — оправдывался Мухин.

Лиза, которой дочь старейшины сначала показалась довольно симпатичной, теперь сердито стучала ложкой по донышку тарелки, доедая тукпу, которая вдруг стала отвратительной. Фа снова начал тихо рассказывать Мухину:

— Во многих деревнях распространено многомужество. Вот сам Чопхель и его пять братьев женаты на одной и той же женщине…

Все, и даже Ульфсон, знавший обычаи Тибета, заворожённо слушали, забыв даже о еде.

— Как же они гуртом‑то живут? — озадаченно спросил Подкова. — А дети как? А как к бабе, как к своей, ходят по ночам? По очереди?

— Тут женщина сама выбирает, кто к ней будет приходить ночью, — отозвался Фа. — И если жена долго не зовёт кого‑то из мужей к себе в спальню, то это проблемы мужа. Значит, он плохо работает и говорит мало ласковых слов своей супруге.

— Вона как, — удивлённо и вразнобой протянули озадаченные мужчины, включая Мотю.

— Так это ж гарем получается, — скривился Терентий. — Чего ж хорошего?

— В гареме хоть известно, чьи дети, — задумчиво сказал Нахим. — А тут как узнать?

— Никак, — спокойно сказал Фа. — Общие. Родившимся в браке детям все отцы в равной степени.

— Получается, у дочери Чопхеля пять отцов? — удивлённо сказал Беляев.

— Да. И, как видите, она красавица и очень популярна у мужчин.

Молчун Подкова сказал только одно слово: «Срамота» — и продолжил есть дальше. Жена и дочь старейшины принесли ещё несколько блюд, радушно угощая гостей. Дочь по‑прежнему умильно поглядывала на Василия, которому от этих взглядов кусок не лез в горло.

Сам Чопхель и четверо его братьев стригли овец в большом сарае, иногда проходя мимо гостей и спрашивая Фа, всем ли довольны гости.

Гости были довольны. Насытившись и отблагодарив радушных женщин, уговаривавших их съесть ещё этих вкусных лепёшек на молоке яка и выпить чаю, они отправились на отдых в просторный полупустой сарай для сена.

— Женись, Васька, на дочери председателя тутошнего! — веселился Чернозипунников. — А на обратном пути мы вас заберём. А может, ты тут захочешь остаться? Как старшего‑то назовёте?

Матвей, слышавший это, укоризненно сказал:

— Дурак ты, дядя Терентий.

— Чего‑о? — опешил ветеринар и попытался ухватить за ухо мальчика, но тот вовремя спрятался за хохочущих Лизу и Мухина.

Утром отдохнувший и посвежевший отряд начал собираться в Багру.

Нахим отозвал в сторону Фа:

— Спроси‑ка у хозяина, не проявлялись ли примерно месяц назад у них две экспедиции, тоже спустившиеся с гор?

Через десять минут разговора китаец рассказал, что три недели назад, с разницей в три дня, через их деревню прошли два отряда чужеземцев, в каждом — по семь мужчин и по две женщины. Ушли по направлению к Багре.

— Эх, опаздываем, — сокрушённо сказал Нахим, щедро расплатившись с хозяином за гостеприимство.

Провожать отряд Беляева вышло всё семейство Чопхеля: четыре его брата, жена, двое сыновей и дочь, которая снова начала подмигивать Василию, видимо, в надежде заработать ещё один кулон в ожерелье. Мухин хотел поблагодарить за хлеб‑соль, но Лиза незаметно так ткнула в срезанную кожу на холке мухинского осла, что тот подпрыгнул и резво помчался по дороге, унося трясущегося на нём Василия, который успел больно прикусить язык.

— Ты что? — сердито спросил Мухин Лизу, когда деревня скрылась за хвойным лесом.

— Ничего, — невинно отозвалась она. — Проверяла, как твой ослик, не больной ли.

Город Багра встретил их каменными зданиями и широкими оживлёнными улицами, по которым двигался самый разнообразный транспорт. Бойкие рикши, будто состязаясь друг с другом, наперегонки таскали свои лёгкие тележки. Длинные повозки, запряжённые низенькими лохматыми конями, везли целые короба товаров. Степенно шагали верблюды, оставляя на мостовой клочья рыжей шерсти и яблоки навоза. То тут, то там высились пагоды и мечети. Путники с удивлением увидели даже зелёные луковицы такого родного и такого необычного тут православного храма.

— Отвыкли мы от такого зрелища, — смущённо сказал Пётр, оглядывая свой потрёпанный в походах отряд.

— Да что тут смотреть, — пренебрежительно отозвался Терентий. — Москва‑то у нас поживее будет.

— И эксплуатации рикш нет, — подняла палец Лиза.

— Предлагаю тут не задерживаться, а поскорее продать ослов и купить лошадей с бричками, — вмешался Беляев.

Целый день ушёл на подготовку последнего рывка к Лхасе. Терентий, Нахим и Подкова угнали вереницу ослов и вернулись на двух стареньких, но приличных вместительных повозках, в каждую из которых была запряжена пара коней.

— Хороши коняки! — хвалился Чернозипунников. — На таких и обратно уедем.

Нахим молча подсчитывал, во что ему обошлись хорошие коняки и аренда номеров на постоялом дворе, и мрачнел. Деньги таяли с ужасающей быстротой.

Перед сном Фейгельман и Беляев, сидя за столом, тихо совещались.

— Через четыре дня будем в Лхасе, — говорил Пётр. — Расклад такой: оставляем всех отдыхать. Лизу и Василия отправляем на поиски следов немецкой и английской экспедиции, а сами идём на приём к Далай‑ламе.

— Мухин хоть и лихой боец, но не чекист, и больно горяч и молод, — с сомнением сказал Фейгельман.

— Зато у них с нашей Лизой, кажется, любовь, а это очень помогает в работе, если подходить к этому с умом, — возразил Беляев. — Мы частично посвятим Василия в тайну нашей поездки, и, думаю, пользы от такого тандема будет много.

В номер постучали. На пороге стоял встревоженный Матвей.

— Дядя Ефим! Дядя Петя! Там дядя Терентий опять…

— Что — опять?

— Того… в карты играет!

Предчувствуя недоброе, Нахим сунул руку в карман пиджака и вытащил кошелёк, в котором лежали части золотых червонцев и советские ассигнации.

Пусто! Да когда он успел‑то?! Опять у него обострение!

— Где он? — рявкнул, потеряв самообладание, Фейгельман.

Узкое лицо его посинело от бешенства. Чёрные, обычно добродушные, увеличенные пенсне глаза теперь горели гневом.

— Мы с Лизой за бинтами пошли для аптечки, а там, рядом, у церкви, трактир какой‑то для постояльцев. Мы смотрим, он на крыльце курит. Лиза испугалась, мне говорит: «Беги, зови вас, а то он опять всё проиграет».

— Я этого вора лично пристрелю! — прорычал Фейгельман, спешно надевая сапоги. — Обещал же ведь мне больше не играть! А я ведь видел, как он иногда на кошель мой смотрит! Пошли скорее, Петя!

Беляев тоже быстро натянул ботинки и фуражку, и они втроём выскочили на улицу.

— Где?

— В конце улицы!

— Бегом, марш!

Все трое, тяжело топая, побежали по тротуару, обгоняя прохожих и рикш. Продавцы сладостей смотрели им вслед. Они миновали несколько каменных строений и свернули к старой церкви, около которой стоял неприметный деревянный домик без надписи. Только сейчас Нахим понял, что они забыли взять с собой Фа, чтобы переводил, или хотя бы Игоря Карловича. Но возвращаться было некогда.

Они вошли в полутёмную комнату, и в нос им тут же ударил сладкий запах марихуаны. В отличие от казино в Москве, из которого когда‑то Нахим и Пётр вытащили Чернозипунникова, тут не было ни музыки, ни бара. Зато был грязный, липкий стол, за которым с затуманенными глазами сидел Терентий, держа в руках засаленные карты. Рядом с ним хихикали, поочерёдно прикладываясь к кальяну, несколько китайцев или монголов.

(продолжение следует)

Как думаешь, что происходит вокруг, когда ты закрываешь глаза? Конечно, сначала ты лежишь, думаешь о чём-то своём: приятном или не очень, вспоминаешь прошедший день или представляешь, что случится завтра. А потом в самый неожиданный неуловимый момент — засыпаешь. Попадаешь в какой-нибудь сказочный сон, или в страшный кошмар, или просто проваливаешься в темноту до самого утра. Пока тебя не разбудит надоедливый раздражающий будильник или кто-нибудь из домочадцев. Обычно не менее надоедливый и раздражающий. И для тебя настанет новый день. Но что происходит пока ты спишь? Скажешь — ничего необычного? Ты спишь. И все спят. Кто-то совсем неподвижно и бесшумно. Кто-то ворочаясь с боку на бок. А кто-то и вовсе храпит. Если не спишь сам, то это раздражает сильнее всего. Но ведь все спят…

А что если нет? Не могут же спать все. Не может же весь мир останавливаться и засыпать только потому, что уснул ты и больше его не наблюдаешь. На другой стороне планеты день. Все заняты своими делами. Это понятно. Но и совсем рядом есть тот, кто не спит ночью. Вполне возможно, когда ты уже закрыл глаза, его глаза только открываются. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, он выползает из своего тёмного угла. Зевает. Потягивается. Расправляет свои когтистые лапки. Возможно, он выбирается из платяного шкафа, или из-за двери, или прямо из-под твоей кровати. И, возможно, это совсем не кошка, как можно было бы подумать. Возможно, это кто-то куда более страшный, ранее невиданный. И страшнее всего то, что тебе достоверно неизвестно, кто это. Ведь ты спишь. А он нет.

Точно так же и вся наша история. Несмотря на то, что мальчик Данила давно уснул, она не может не продолжаться даже ночью. Тем более, что в этом мире, как ты помнишь, ночи не существует. Зато существует и темнота, и скрежет когтистых лап в ней, и странные посторонние шаги, и скрипы, и много чего пугающего и неизвестного. И пока Данила крепко спал и ничего подобного не слышал, на другой стороне пуговичного города всё это слышала мисс Флис и потому у неё никак не получалось уснуть.

Она осторожно свесила свои короткие ножки с высокой кровати, нащупала мягкие тапочки с белой пушистой оторочкой, взяла с прикроватного столика свечу в подсвечнике с причудливыми завитушками и, тихо ступая, отправилась по коридору в том направлении, откуда доносились звуки. А доносились они из главного зала городской ратуши, которая по совместительству, как ты помнишь, была общественным собранием, городским советом и судом. Но для маленькой Флис она в первую очередь была её домом. Точно так же, как и круглый маленький Габардин был в первую очередь ей дядей, и лишь по совместительству — губернатором.

Остановившись у окна, Флис дважды подняла и опустила перед ним свечу в подсвечнике, будто силилась разглядеть что-то в тёмной вышине, а потом спустилась по круговой лестнице вниз к приоткрытой двери и притаилась за одним из тех длинных пурпурных полотнищ, которые украшали главный зал. Из-за занавеса ей было прекрасно видно, как через центральную дверь, которую, естественно, никогда не запирали, внутрь прошёл Тик. Подозрительно озираясь, он крадучись подошёл к судейской трибунке, очевидно, оставленной от последнего заседания. Обошёл вокруг неё. Потом достал из-за пазухи судейский молоточек и уже хотел было положить его внутрь на специально предназначенную для этого полочку. Как вдруг из-за бордового полотнища напротив появился Габардин в полосатой пижаме и длинном ночном колпаке на голове.

«Тик?!— искренне удивился губернатор и даже потёр глаза, решив, не снится ли ему всё.— Что вы здесь делаете?»

«Я… Э-э-э...»,— только и нашёлся ответить тот. Но Габардин уже заметил судейский молоточек в руках пуговичника.

«Как мило, что вы нашли его!»

«Я? А-а-а… Да!— закивал Тик, протягивая инструмент правосудия городскому судье,— Как раз вот, думаю… Это самое… Надо вернуть. Решил зайти».

«И очень правильно сделали, дружище!— ответил довольный Габардин и придирчиво повертел молоточек в руках — не испортился ли,— я так вам признателен. Ума не приложу, чтобы я без него делал! Где вы нашли его?»

«Да, я… Его это… Буквально вот… Шёл по улице, запнулся за что-то, так что чуть не шандарахнулся… Кто, думаю, разбрасывает какие-то палки прямо под ноги прохожим! Подвернись мне тогда кто-то — точно получил бы тумаков. Глядь! А это вовсе никакая не палка, а совсем наоборот — нужная вещь. И тут я сразу же вспомнил, что вы как раз теряли недавно точно такую...»

«И очень хорошо, что вспомнили! И не просто точно такую, а именно эту вещь я и потерял!»— подтвердил Габардин, убедившись, что с молоточком всё в порядке. Тик же, облегчённо вздохнув, хотел было незаметно исчезнуть, но губернатор остановил его внезапным вопросом:

«А что если вас назначить на должность городского сыщика?»

«Быть ищейкой? Ну уж нет!»— возразил пуговичник с плохо скрываемым презрением.

«Зря! Очень зря!— покачал головой Габардин.— Поверьте, я разбираюсь в людях. Вы подойдёте на это место просто идеально. Кроме того, так вы сможете вполне официально интересоваться тайными планами нашего многоуважаемого мистера Флока».

«Ну, знаете...— уже совсем явно возмутился Тик.— Мне хватает и того, что вы меня подрядили на роль двойного агента».

«Агента под прикрытием!»— со значением поправил Габардин.

«Да, точно».

«Кстати, удалось ли вам что-нибудь выяснить?»

«Немного...— Тик вновь оглянулся по сторонам, ещё более подозрительно, чем прежде, и перешёл на шёпот.— Пуговица у мальчишки. Теперь это точно. И Флок посылает его… Сами знаете куда».

«Что ж… — задумчиво проговорил Габардин.— В таком случае история идёт по нашему плану. Самое главное теперь, чтобы мальчик ничего не напутал. Думаю, вам стоит отправиться вслед за ним и проследить, что бы он всё сделал правильно».

«Это пожалуйста. Только при известных рисках такая работа должна быть дополнительно оплачена»,— усмехнулся пуговичник.

«Да-да… Конечно!»— рассеянно ответил Габардин, стянул с головы свой смешной колпак, вынул из него стопку маленьких золотых пуговиц и передал Тику, и в глазах у того сразу же загорелся жадный блеск.

«С вами очень приятно иметь дело, губернатор,— он с особым удовольствием пересчитал награду.— Кстати, не те ли это пуговицы, которыми обычно расшивают городские знамёна? Впрочем, мне всё равно. Можете не отвечать».

Тик ещё раз довольно усмехнулся, хитро подмигнул Габардину и скрылся прочь.

Когда внешняя дверь захлопнулась за пуговичником, маленькая Флис появилась из-за своего укрытия. Некоторое время она молча и чуть снисходительно наблюдала за своим дядюшкой, который для начала убрал судейский молоточек внутрь трибунки и решил было переставить ту на своё место до следующего судебного заседания. Но пройдя с трибункой в руках по залу лишь половину пути до бокового входа, вновь по неловкости, выронил молоточек на пол. Печально вздохнув, Габардин вынужден был опять опустить трибунку на пол, наклониться за выпавшим молоточком, поднять его, убрать на внутреннюю полочку трибунки, снова поднять её, пройти несколько шагов… Как вдруг коварный инструмент снова с грохотом выпал на пол.

«Не пробовал делать всё по-очереди?»— спросила девочка, поднимая судейскую принадлежность.

«О, Флис… Прости! Я, наверное, разбудил тебя…»— извинился Габардин, наконец, засовывая мебель за дверь бокового прохода, где, по-видимому, располагалось нечто вроде кладовой на разные случаи.

«Нет. Я не спала».

«Почему же?»— искренне поинтересовался губернатор, справедливо полагая, что здоровый сон — первейший способ сохранить здоровье ребёнка.

«Я думала»,— коротко ответила Флис.

«О, ты у меня слишком умная. Смотри, как бы ещё от этого не разболелась голова»,— улыбнулся Габардин.

Флис ничего не ответила на это предостережение, которое одновременно посчитала столько же заботливым, сколь и глупым, а только протянула Габардину деревянный молоток, о котором тот снова уже успел позабыть, и серьёзно спросила:

«Считаешь, что можешь доверять этому толстому жадному грубияну?»

«Ты про этого Тика? Ох, дорогая моя Флис…— в тяжёлом раздумье ответил Габардин.— Я в таких сомнениях. Ты же знаешь, я совсем не разбираюсь в людях. Но ведь в данном случае, нам не на кого больше положиться...»

«Ничего, дядюшка, не волнуйся! Я же с тобой…— улыбнулась Флис.— Как ты верно заметил, я и так слишком много думаю. Так что я вполне могу думать за нас обоих».

«И что же ты думаешь?»

«Думаю, что Тик пройдоха… Ещё какой… Но это наш пройдоха».

«Это поразительно верное уточнение. Ты и правда очень умна, дорогая моя Флис. И что же нам делать в связи с этим теперь? Просто ждать, пока всё идёт, как задумано?»

«Нет,— отрицательно покачала Флис своей маленькой умной головкой с золотистыми кудряшками, заплетёнными в пару пушистых хвостиков.— Ничего никогда не идёт, как задумано. Поэтому никогда не надо просто ждать. Всегда следует смотреть за тем, чтобы всё шло именно так, как задумано».

«Как это правильно...»— проговорил губернатор Габардин, протяжно растянув последнее «о» долгим зевком, а затем поспешил прикрыть рот своей маленькой ручкой. А потом сразу же зевнул ещё раз. То ли от того, что рассуждения племянницы всегда казались ему ужасно скучными, то ли потому, что было уже действительно поздно. Так что Габардин поморщился, зевнул в третий раз и устало добавил:

«А теперь, пожалуй, надо спать...»

«Спокойной ночи, дядюшка»,— произнесла Флис и мило улыбнулась.

Дождавшись, когда маленькая круглая фигура Габардина в смешном спальном колпаке скроется за одним из бордовых полотнищ, девочка тоже покинула зал, поднялась по круговой лестнице, вновь остановилась у окна, но на этот раз посветила в него свечой целых три раза. Откуда-то издалека в ответ так же трижды моргнул огонёк. Словно в лесу на темнеющих холмах тоже притаился кто-то со свечкой и тоже сигнализирует ей.

В общем-то так оно и было. В темноте около раскидистого дерева суетились две фигуры в зелёных накидках с капюшонами, скрывающими лица. Определённо можно было сказать только одно — это были пуговичники. А кто ещё это мог быть? Ведь в Изнанке за редким исключением, кроме пуговичников, больше никто не живёт. Другое дело, что забыла пара неизвестных пуговичников в диком лесу на дальних холмах в накидках и с фонарём? Вот это хороший вопрос. Очевидно, они затевали что-то тайное. Но мы, разумеется, пока не можем знать, что именно.

Оба какое-то время внимательно вглядывались в подсвеченные тёплым светом силуэты пуговичного города. А особенно в окно на верхнем этаже городской ратуши. Когда там дважды мигнул неприметный огонёк от пламени свечи, неизвестные оживились.

«Ты видел? Видел?» — восторженно воскликнул первый.

«Да»,— ответил второй спокойно, словно ничего не произошло.

«Два!»— уточнил первый всё так же взволнованно.

«Я тоже посчитал. Лучше подсади-ка меня».

Забравшись сначала на спину приятеля, а с него на дерево, неизвестный устроился на ветке и продолжил всматриваться в даль. Через некоторое время в том же самом окошке огонёк вспыхнул три раза.

«Три!»— с земли воскликнул впечатлительный пуговичник и подпрыгнул так радостно, что чуть не ударился головой о ветку, на которой сидел его приятель.

«Я видел,— всё так же спокойно ответил тот,— два и три».

«Получается, что это...»

«Это числа Фиббоначи».

«Да? А кто такой Фиббоначи?»

«Не важно. В сумме это получается пять. Дай-ка мне фонарь».

Пуговичник подал приятелю оставленный на земле фонарь и тот, встав на ветку, чтобы быть повыше, три раза взмахнул им в воздухе. После этого он ловко соскользнул по стволу и, отряхнувшись, серьёзно сказал:

«Теперь нам надо поскорее передать это».

«Что именно?»

«Что мы получили условный сигнал “три”».

Оба заговорщика в плащах побежали по неприметной тропинке, спускающейся вниз по холму между деревьев.

«Сигнал “три”. Это понятно…— не унимался болтливый пуговичник.— Но ты знаешь, что он обозначает? Почему это вообще два и три? Почему это числа какого-то Фиббоначи?»

«Ты задаёшь слишком много вопросов… Ты случайно не шпион?»

«Смеёшься? Как я могу быть шпионом? Ты знаешь меня сто лет! Просто вопросы появляются в моей голове. Не могу же я это игнорировать. Иначе их накопится там слишком много, и моя голова треснет».

«Ну хорошо! Тебе я скажу.— Согласился рассудительный пуговичник.— Это просто код. Один — это ничего не произошло. Два — есть новости, ждите. Три — условный сигнал. Четыре — провал».

«Дурацкий код…»— задумчиво пробормотал первый.

«Почему дурацкий?» — не понял второй и даже остановился от удивления.

«Ну, подумай… Два — это может быть один и один. А три — два и один».

«Ерунда!»

«Вовсе не ерунда… Сам посуди… Есть новости — ничего не произошло. Два и один. Вместе три».

«Нет. Так это не работает»,— уверенно ответил рассудительный пуговичник и снова поспешил вниз по тропинке.

«Ну допустим…— догнав его, продолжил разговорчивый приятель.— Значит, ”три” — это условный сигнал. Но он-то что значит?»

«А это даже мне неизвестно. Условный и всё».

«Очень странно…»

«Ничего странного. В этом и заключается смысл конспирации. Никто не знает ничего определённого. Но все вместе определённо что-то знают».

На этих словах оба заговорщика окончательно скрылись за деревьями. Лица и имена этих пуговичников остались неведомы для любого, кто мог бы случайно застать их в ночном лесу. Даже для нас. По крайней мере, пока. Очевидно, эти двое действительно разбирались в конспирации.

Каждый должен хорошо разбираться в деле, которым занят. Согласен? И на самом деле не так важно, что именно это будет за дело. Оно может быть хорошее или плохое. Лучше, конечно, хорошее, чем плохое. Делать хорошие дела — это хорошо, плохие — плохо. Да ты и сам всё это знаешь! Но ещё хуже, это делать своё дело плохо. В таком случае оно становится не хорошим и не плохим, а просто бесполезным. А это уже совсем ужасно.

Поэтому можно по-разному относиться к нашему следующему герою, но сказать, что он делал своё дело плохо, никак нельзя. Поздним вечером, когда большая часть жителей пуговичного города глубоко спала, в красном одеянии, подпоясанном толстой золотой бечёвкой, в церемониальном зале полуразрушенного храма на священном холме он склонился над широкой чашей и внимательно вгляделся в её содержимое. Разноцветные нити образовали внутри хаотичный яркий узор.

«Как причудливо сплелись узлы бытия»,— наконец проговорил пуговичник в красном и многозначительно замолчал.

«Что вы видите там, учитель Поплин?»— не выдержал продолжительного молчания один из собравшихся вокруг учеников, но был сразу одёрнут своим соседом за край тоги.

«Пророчество свершилось…— произнёс Поплин так проникновенно, словно сам не ожидал, что сейчас увидит и что скажет.— Буднично и незаметно, как и было предначертано. Избранный явился в Изнанку».

По плотному кружку учеников пробежало волнение. Пуговичники в оранжевых одеждах переглядывались и шептались, но тут же смолкли, внимательно ловя следующие слова учителя. Глаза его уже не смотрели в чашу, а закатились назад. Голос же сделался глубоким и прерывистым, как бывало каждый раз, когда учитель прозревал прошлое, настоящее и будущее.

«Он был среди нас... В нашей недавней процессии… Шёл вместе с нами… И у него была единственная пуговица... Хоть он и прятал её под одеждой... Но я видел... Ибо дано мне видеть…»

«Как же так?— удивился непоседливый ученик.— Почему же он не открылся нам прямо там? Не сообщил о своём появлении? Мы бы воздали ему почести! И он бы присоединился к нашему празднеству…»

Глаза Поплина приняли нормальное положение и посмотрели прямо на ученика. Голос учителя тоже стал прежним, полным смиренного, но строго спокойствия.

«У всякого есть собственный путь через ткань реальности. Каждый минует петли и связывает узелки, протягивая нить своей судьбы, как ему требуется… От поспешности и самонадеянности может казаться, что ты сам кроишь и перешиваешь её. Но это не так… Всё уже скроено и всё сшито».

«Всё скроено и всё сшито»,— полушёпотом повторили все ученики вместе.

«Великие страницы Бурды учат видеть схему в целом. В этом есть знание, приносящее покой.— Поплин вдруг вскинул руки вверх и громко выкрикнул.— Славься, Бурда!»

«Славься Бурда!»— тут же подхватили десятки голосов вокруг.

Этот общий возглас разнёсся далеко в ночи. Мимо дальних холмов, между тёмных стволов деревьев, над кипучим потоком нитяной реки он долетел до самых отдалённых топей ворсистых болот. И мог бы спугнуть с веток уснувших птиц или даже разбудить диких зверей, если бы в Изнанке жили птицы и дикие звери.

В любом случае, кричать ночью — не самое лучшее занятие. Кто-то от этого точно проснулся. Возможно, даже кто-то большой и страшный. По пушистому одеялу зелёной трясины пробежали волны. Широкие листы бархатных кувшинок затрепетали. В самой глубине кто-то перевернулся с боку на бок.

Перевернулся с боку на бок и господин Ревендук. Как ты помнишь, он был несколько выше и раза в два шире обычного среднестатистического пуговичника. Наверное, как и полагается быть уважаемому и богатому горожанину. В конце концов, вес авторитета и груз ответственности должны соответствовать массе тела. Поэтому и спал господин Ревендук на прочной дубовой кровати с толстыми ножками, которая, впрочем, всё равно несколько прогибалась посередине, и каждый раз мучительно поскрипывала, когда тот решал пошевелиться. Заскрипела она и сейчас, когда хозяин проснулся от того, что исполнительный слуга забарабанил кулаками в дверь спальни.

«Господин, Ревендук! Господин, Ревендук!»

«Ну, что там ещё?— сонным и недовольным голосом спросил Ревендук, опуская ноги на пол.— Да заходи ты уже!»

Широкая дверь с тяжёлой медной ручкой осторожно открылась, и в спальню торопливо вошёл запыхавшийся слуга.

«Простите, что потревожил, господин Ревендук! Но новость, кажется, не требующая отлагательств…»

«Кажется? И что же тебе там показалось? К нам опять забрались воры?»

«Нет. Не воры. И не показалось. Всё совершенно точно! Я видел огни в темноте. С холма кто-то снова подавал условные знаки. Думаю, это те самые бунтовщики, господин!»

«И что с того? Тоже мне новость…— зевнул Ревендук.— В городе у них имеются сообщники… Это всем известно. Они обмениваются сигналами. Небось утром снова по всюду будут расклеены их возмутительные прокламации. Тем лучше. Можно будет заработать дважды…»

«Дважды, сэр?»— удивился слуга.

«Город заказывает уборку улиц у артели госпожи Дерюги, а она работает на меня. Это раз,— Ревендук с довольным видом загнул толстый палец на руке.— На прошлой же неделе я приобрёл городскую типографию. Это два. Так что пусть лепят свои дурацкие листовки, хоть ежедневно. Понятно теперь? Всё просто. Раз и два».

Слуга понимающе закивал, но тут же добавил.

«Три, господин!»

«Что, три?»— не понял уже сам господин Ревендук.

«Обычно они моргали один или два раза, а теперь моргнули трижды. Думаю, это какой-то условный знак».

«Условный знак…— задумался хозяин.

«Как бы чего не случилось, сэр…»

«Да, пожалуй, ты прав, это что-то значит,— согласился Ревендук, полез под подушку, достал плотно набитый мешочек и протянул слуге.— Знаешь-ка что… Здесь ровно две сотни пуговиц. Думаю, будет достаточно, для того, чтобы всё выяснить и решить возможные проблемы».

«Две сотни? Это же около половины недельного городского бюджета, сэр…»

«Понимаю твою иронию, дружище… Да, это мелочи. Но мы же не должны забывать об экономии,— расплылся в улыбке Ревендук.— Уверен, ты сможешь потратить средства с умом и уложишься в такую скромную сумму».

«Совершенно точно, господин!»— кивнул слуга.

«Только прошу тебя, будь, как обычно, предельно осторожен. Дело деликатное. Что бы там ни задумали эти глупые бунтовщики, мы должны это или героически победить, или триумфально возглавить…»

«И, полагаю, в итоге заработать на этом, сэр? Желательно больше двух сотен…»— усмехнулся слуга, подбрасывая в руке увесистый мешочек.

«Как не стыдно…— покачал головой Ревендук.— Ты рассуждаешь, как мелкий лавочник. Не всё же в этом мире измеряется пуговицами!»

Слуга ещё раз согласно кивнул, продолжая широко улыбаться, и поспешно вышел, оставив своего хозяина в покое. Тот в свою очередь вернул ноги под одеяло, уложил голову на подушку, перевернулся, скрипнув кроватью, и вновь уснул тем самым сладким и беззаботным сном, которым могут спать лишь такие достойные высокопоставленные горожане, как Ревендук, или чистые душой маленькие дети, вроде Данилы. Последнему, к слову, давно пора просыпаться…

(продолжение следует)

— Как тебя зовут? Давно ли вы тут промышляете?

Тот равнодушно отозвался, не оборачиваясь:

— Зачем тебе знать то, что тебе знать не надо?

Лиза замолчала, решив лишний раз не испытывать судьбу. Больше её проводник не проронил ни слова. Они несколько раз пересекли холодные ручьи и стали подниматься в гору. Вскоре Лиза услышала приближающийся, стремительно нараставший шум.

Они сделали поворот за каменистый уступ, и взгляду поражённой Лизы открылось величественное зрелище. С километровой высоты красноватой щелястой скалы с грохотом извергался водопад. Белые струи воды с шумом ударялись о выступ, разбивались, рассеиваясь серебряной пылью вокруг. Солнце отражалось в каплях, усиливая великолепие зрелища.

Лиза, забыв всё на свете, стояла как вкопанная, засунув, как маленькая девочка, палец в рот. Даже флегматичный ослик остановился и моргал своими чёрными глазками. Но кавказца не проняло даже это.

— Ай, девка, пошли.

Они обошли озерцо, образовавшееся от падающей воды. Лиза чувствовала на лице прикосновение влажного воздуха. Кавказец указал на дорогу, ведущую в горы:

— Иди по ней, не сворачивая, и выйдешь на плато.

— Спасибо.

Лиза, не оглядываясь, скрылась за утёсом и через час вышла на очередную возвышенность, где на берегу реки белели палатки её друзей. Первым к ней бросился Матвей. Она обняла мальчишку, почувствовав, что сейчас разревётся. От палаток к ней спешили Василий Мухин, Пётр Беляев и Игорь Карлович Ульфсон.

— Живая! — крикнул Беляев, обнимая её. — А мы уже хотели обратно идти за тобой.

— Неужели гипноз помог? — недоверчиво спросил Мухин. — Чего ж ты раньше его не применяла?

— Как вы тут без меня? — озабоченно спросила Лиза, сделав вид, что не услышала вопроса. — Все здоровы?

— Нам нельзя болеть, ведь доктора с нами не было, — улыбнулся Беляев. — Вот ты сейчас появилась, то можно и расслабиться.

Они подошли к палаткам, стоявшим на берегу. Терентий, Подкова, Фа и Нахим перегородили самодельным бреднем русло речушки и теперь швыряли на берег увесистых форелей. Увидев Лизу, рыбаки тоже, побросав всё, с радостными криками бросились к ней.

— Немного рано я, — засмеялась Лиза. — Надо было к столу, когда уха будет готова.

Она незаметно потрогала Папая. Статуэтка была безжизненной и холодной. Значит, он выполнил свою миссию.

Через час весь отряд сидел около закопчённого котла, которому повезло не оказаться на дне ущелья гор Аркатаг. Нахим достал из своего вещмешка стеклянную флягу со спиртом.

— Ну, сегодня чуть‑чуть можно. Мы миновали значительную часть пути. Впереди перевал и, наконец‑то, Тибетский автономный район! Что скажет наш проводник?

Фа, польщённый вниманием, лихо опрокинул полстакана водки и, вытерев свои длинные тонкие усы, будто занюхав ими, отозвался:

— Ещё два дня пути. На перевале снег и холод. Путь будет тоже не из лёгких. Советую проверить амуницию и ослов.

Пообедав, группа разошлась по своим делам. Терентий и Фа занялись ослами, чем‑то смазывая их болячки и колдуя над избитыми копытами. Нахим и Беляев собрали весь багаж, сверяясь со списком — что потеряли во время похода, а что нет. Вадим Подкова разложил на тряпке оружие, показывая Матвею, как разбирать и чистить его. Ульфсон что‑то писал в свой дневник.

— Что, Игорь Карлович, книгу пишете? — улыбаясь, спросил Пётр.

— Не то что книгу, а путевые заметки, — отозвался профессор.

— Когда вернёмся, издадим книгу, и слава её автора затмит славу Фенимора Купера и Жюля Верна! — смеясь, добавил Фейгельман.

Василий Мухин подошёл к Лизе, мывшей посуду.

— Скучаешь, небось, по своим кавалеристам‑краснопалочникам? — спросила Лиза, стоя на коленях около берега речки и надраивая золой железные кружки и котелки.

— По тебе скучал, — просто сказал Мухин. — Если бы не приказ Беляева, то пошли бы мы с Мотькой вместе с тобой, и там такого бы наворотили…

Лиза вздохнула, вспомнив свою последнюю встречу с Кшатрой и их уничтоженный отряд, а Василий вновь начал свою любимую песню:

— Ну что, Лизавета, замуж пойдёшь за меня? Матвея усыновим, увезу вас к маме в Арзамас.

— Ва‑ся, — укоризненно протянула Лиза, — у нас на носу сложный переход, задание, а ты… Подумай, где мы, а где Арзамас. Вот выполним задание, вернёмся в Москву…

— И сам товарищ Дзержинский тогда скажет нам: «Совет да любовь, красноармеец Мухин и фельдшер Запольская», — подхватил Вася.

Лиза рассмеялась:

— Помог бы лучше. А то все делом заняты, один ты болтаешься.

Ночью Лизе не спалось. Она ждала, что вот‑вот задремлет, и к ней снова прискачет Кшатра, предупредив о будущих опасностях. Но было тихо. Убаюкивающее журчание речки смешивалось с потрескиванием углей в костре да тихой песней Чернозипунникова, стоявшего на посту:

Несе Галя воду,
Коромисло гнеться,
За нею Іванко,
Як барвінок в'ється.

Утром покинули плато, оставив на месте стоянки закопанную бутылку с запиской: «Отряд имени Ленина в составе восьми человек был тут 18.06.1924 по дороге из Москвы в Лхасу».

— Может быть, в будущем, когда станем стариками, вновь приедем на это место, откопаем бутылку и вспомним наши приключения, — торжественно сказал Нахим.

— Когда мы станем стариками, то и ехать‑то никуда не надо будет, — мечтательно отозвался Мухин. — Я читал в одном фантастическом романе, что по всему миру будут специальные глаза. Вот смотрят они тут, а мы в Москве видим, что они смотрят. Телевидение называется.

Ландшафт вокруг снова стал не торопясь меняться. Уже не попадались рощицы зелёных деревьев, исчезли издали наблюдающие за путниками тибетские лисицы, стало холоднее. К вечеру группа вступила на ледник, предварительно облачившись в бекеши и обернув копыта ослов тряпками.

Огромные массивы белейшего снега и серого льда самых разнообразных форм, казалось, окружали отряд и идущего впереди Фа. Одетый в драную овечью шубу и собачий малахай, Фа походил на какого‑то древнего монгола, который когда‑то нашествием шёл на Русь.

Тропа кончилась, и отряд, достав снегоступы, зашагал ещё медленнее, таща по узде за собой уставших ослов. Подул злой и колючий ветер, от которого по спине побежали мурашки.

— Нужно дойти до Поляны трёх камней! — крикнул Фа. — Там не дует ветер и хорошее место для ночлега!

Идти становилось всё труднее.

Экспедиция медленно шла, минуя шапки снега на верхушках камней, утёсы и причудливые сугробы.

— Сейчас начнётся долина Страха! — крикнул Фа. — Чтобы вам не казалось, продолжайте идти, не стойте на месте!

Горы остались где‑то впереди, обнажив перед путниками снежное поле, на котором можно было различить занесённые снегом вывороченные с корнем деревья. Лиза внезапно почувствовала на себе взгляд, от которого всё тело её будто пронзило раскалённой стальной спицей. Ужас ледяной чудовищной волной окатил её с ног до головы. «Кто они? Где они? Зачем они тут?» — мысль билась в голове, как раненая птица.

Она огромным усилием воли сделала ещё несколько шагов. Осёл, которого она тащила за собой, закричал так страшно, что Лиза упала лицом в сугроб. Страх и первобытный ужас проникали в каждую клеточку её тела. Кое‑как встав на колени, она увидела, что все члены отряда, включая проводника, так же валяются на снегу.

Фа первым пришёл в себя. Он неуклюже вскочил и что‑то протяжно закричал на своём языке. Лиза похолодела. «Опять! Сейчас начнётся!» — пронеслось в голове.

Она нащупала под бекешей статуэтку и тоже закричала — громко и протяжно. Но истукан был холодным и безжизненным.

— Вставайте! — заорал Фа. — Нельзя тут долго быть! Вперёд!

Рядом с ним ползал в снегу Фейгельман. Без пенсне, которое он потерял в снегу, Нахим был особенно беззащитен. Фа схватил его за ворот и, бесцеремонно дав несколько затрещин, толкнул вперёд, рявкнув прямо в лицо:

— Иди!

Ульфсон, будто забыв русский язык, что‑то бессвязно лепетал на шведском. Матвей, зажав уши руками, глухо выл:

— Ма‑м‑ма‑а‑а!

Мухин, выхватив саблю, бестолково махал ею вокруг себя, второй рукой размазывая слёзы по своему румяному лицу. Подкова и Беляев с рычанием катались по снегу, будто боролись с невидимым врагом.

Хуже всех приходилось Чернозипунникову. Он схватил ружьё и, вцепившись зубами в ствол, разулся, после чего попытался нажать спусковой крючок пальцем ноги.

Но Фа был начеку. В два прыжка подскочив к Терентию, он несколько раз ударил его кулаком в лицо. Чёрная кровь брызнула на бекешу, на снег и на ружьё. Затем Фа выхватил из‑за пояса плеть и принялся хлестать всю группу, подгоняя её пинками.

Один из ослов, издав последний, страшный крик, упал на бок. Но забирать мешки с него Фа не стал.

— Вперёд! — рычал он, и его застывшие усы болтались у подбородка, как две палки.

Тумаки и окрики возымели действие. Отряд понемногу приходил в себя, делая неуверенные, пьяные шаги к краю поляны.

— Быстрее! — торопил Фа, не переставая работать плетью. — Иначе вы навсегда останетесь на этом поле!

Примерно через час экспедиция миновала страшное место и стала понемногу приходить в себя.

— Мать твою, Фа, что это было? — не вытерпев, изумлённо выругался Терентий, вытирая кровь из носа. — Зачем вы все уговаривали меня застрелиться?

— А на меня ослы накинулись, и я от них отбивался, — озадаченно говорил Беляев, оглядываясь по сторонам и вытряхивая из‑за шиворота снег.

— Это гиблое место. Но, не миновав его, не перевалишь хребет, — сказал Фа, тяжело дыша. — Ох и устал я, братцы, хлестать вас плетью, чтобы в чувство привести.

Нахим достал запасные пенсне и водрузил их на переносицу.

— Ну‑ка, товарищ Фа, расскажи нам поподробнее, что это за место и почему ты нам о нём заранее не сказал?

Фа хитро усмехнулся:

— Нельзя о нём заранее говорить. Вы думать об этом начали бы. Дух этих мест — Кахагон — питается мыслями путников о себе и становится таким сильным, что даже мои просьбы не могут его остановить.

Фа повернулся к Чернозипунникову и виновато сказал:

— Терентий, и вы, все уважаемые… Вы уж не серчайте, что я вас плетью да кулаками… Я для дела. Когда человеку больно, он думать перестаёт и от наваждения Кахагона очищается.

— Хорошенькое дело, — шмыгнул носом Терентий. — Получается, что, когда обратно пойдём, ты опять нас охаживать будешь? Или нам самим себя лупить придётся?

— Как пойдём обратно, я не могу сказать — для вашего же блага, — терпеливо отозвался Фа. — А меня дух не трогает, потому что я тут хожу давно и знаю тибетское заклинание. Старики говорят, что в этих местах на землю выходят духи ада и сводят людей с ума. А теперь давайте уйдём отсюда.

— Подожди, — остановил его Нахим. — Нужно сфотографировать.

Он достал из ящика штатив и стал суетливыми, озябшими пальцами устанавливать на нём фотографический аппарат.

— Когда вернёмся, нашим учёным будет над чем поработать. Какие у нас потери?

— Один осёл, две палатки, мешок с одеждой и обувью, — печально отозвался Терентий, — и мой разбитый нос.

Все невесело рассмеялись, и отряд вновь тронулся в путь.

«Получается, что Кшатра и Папай не помогли, потому что знали, что нас выручит Фа, — рассуждала Лиза. — А я‑то думала, что он тоже, как эти двое — Мовлан и Джампа… А он хороший мужик оказался. И по‑русски так хорошо говорит».

Поляна трёх камней представляла собой совсем небольшой пятачок, с трёх сторон окружённый огромными валунами. Снега тут почти не было, а кое‑где даже можно было откопать пучки сухой травы.

— Хорошее место, — одобрил Беляев.

Пётр, Нахим и Мухин, взяв топоры, ушли в ближайший лес за дровами. Терентий снова занялся ослами. Фа вытащил из мешка лопату и стал расчищать место для костров. Лиза и Матвей занялись распаковкой тюков с провизией. Ульфсон снова сел писать свои путевые записки.

— Что, брат, попали мы в передрягу, — вздохнула Лиза, бросая в котёл снег и разводя под ним огонь пучком травы. — Я думала, что умру от страху. Никогда в жизни так не боялась.

— Я думал, меня разорвёт там, — признался Матвей. — Помню, за мной на рынке трое мужиков гнались. Так вот, я так же со страху орал, когда удирал от них.

— Удрал? — смеясь, спросила Лиза.

— Ага, — шмыгнул носом Матвей. — Только мне прибытка с того чемодана не было. Всё Рахмет, сын лавочника, за долги забрал.

Лиза вспомнила свой разговор с Мухиным.

— Что, Мотя, поедешь с нами в Москву?

Матвей не торопился с ответом — так же, как Лиза не торопилась отвечать Василию.

— А что мне там делать? — независимо сказал он. — Вы меня в детский дом сдадите, а я свободу люблю.

Огонь медленно разгорался, заволакивая дымом стоянку. Лиза ласково потрепала мальчика по голове, надвинув на глаза шапку, отороченную собачьим мехом.

— Эх ты, цыган. Какая же это свобода — шляться по рынку голодным и быть битым всякой сволочью? Ну, а во‑вторых, может, и не детдом.

— Усыновить меня с Васей хотите? — серьёзно, как взрослый, спросил Матвей.

— А хоть бы и так. Не хочешь?

— Подумаю, — солидно отозвался Матвей и пошёл встречать вернувшихся мужчин, тащивших вороха хвороста.

Весело затрещал костёр, превращая снег в котле в воду.

(продолжение следует)