— Малыш! Ты опять не позавтракал! — донеслось из кухни. Голос матери был мягким, как вата, и таким же душным. — Я положила тебе творожок, он полезный для печени. Съешь, пожалуйста!

Он не ответил. Просто уставился в монитор, где застыл персонаж, готовый к новому бою. Рука уже потянулась к мышке, как вдруг...

Бах!

Оконная рама жалобно скрипнула, шторы взметнулись вверх, и в комнату, словно мешок с картошкой, свалилось нечто тяжёлое, пропахшее бензином, потом и дешёвым алкоголем. Мотор за спиной упавшего жалобно чихнул и затих.

Малыш даже не закричал. Он просто замер с открытым ртом, глядя, как фигура неуклюже поднимается с пола, отряхивая круглое пузо.

Перед ним стоял Карлсон. Но это был не тот весёлый толстяк из детства. Перед ним стоял опустившийся мужчина с залысинами на затылке, неопрятной рыжеватой бородой вокруг рта и глубокими мешками под воспалёнными глазами. Рубашка на животе расстёгнута, ботинки стоптаны, пропеллер за спиной дребезжал и дымился, словно в нём пересыпались гайки. В руке он держал початую бутылку дешёвого виски.

— Привет, старина, — выдавил Карлсон, и его голос противно задрожал, а слова спотыкались друг о друга, будто мотор троил. — Д-д-да... П-пять лет, а? Б-будешь?

Он протянул бутылку. Малыш, сам не понимая зачем, взял её и сделал большой глоток. Горло обожгло, в глазах защипало.

Карлсон ухмыльнулся щербатым ртом, икнул и махнул рукой в сторону чердачной двери:

— П-пошли на крышу. П-посидим. Как раньше.

— Нет, — прошептал Малыш. — Уходи. Пожалуйста.

— Я п-пять лет тебя искал, — сказал Карлсон, и в голосе его послышалась обида. — Я уж д-думал, ты меня забыл. П-пошли, Малыш. Д-давай, старый друг.

Через тёмный, пыльный чердак, где пахло голубиным помётом и старой древесиной, они вылезли на покатую шиферную крышу. Стокгольмский вечер уже разливал оранжевый свет по черепице, а внизу, где-то далеко, шумел город. Здесь же, наверху, было тихо и ветрено.

Они сели на самый край, свесив ноги в пустоту. Карлсон снова отпил из бутылки и протянул Малышу. Тот взял, машинально глотнул. Горечь обожгла горло, но он уже привык.

Малыш молчал. Смотрел на свои руки — толстые, с обкусанными ногтями. Обида внутри него копилась годами, и теперь она рвалась наружу, обжигая изнутри.

— Из-за тебя, — вдруг вырвалось у него. Голос сорвался на хриплый крик. — Из-за тебя я стал этим! Ты понимаешь? Все считали меня лгуном! Все наши шалости, пакости, кражи плюшек... на ком всё повисло? На мне! Меня таскали к школьным психологам, меня запирали в этой квартире, потому что «ребёнок слишком фантазирует»! Папа говорил: «У тебя просто бурная фантазия, сынок, прекрати врать». А я не врал! Ты был! Ты есть! А ты взял и пропал. На пять лет!

Карлсон слушал, глядя на закат. Он покачивал бутылкой в руке, и лицо его всё больше мрачнело. Наконец он отпил и передал Малышу.

— З-заикаюсь, — буркнул он, потирая пропеллер. — М-мой мотор разбит. Жизнь меня п-потрепала, Малыш. Ты думаешь, легко летать, когда тебя никто не ждёт? Я п-прилетал. Много раз. С-сидел на соседней крыше, смотрел на твоё окно. А ты сидел в компьютере. Т-ты меня не звал. Думал, вырос. Не нужен я т-тебе больше.

— А я ждал, — сказал Малыш тише. — Пять лет, Карлсон. Сидел у окна каждый вечер. Мама говорила — «это нездоровое увлечение», «надо жить в реальности». Я пытался. Правда. Я выходил. Но ваша реальность слишком уж злая. Для людей я — посмешище, мишень для издевок. Я не нашел себе места там. А ты... ты был единственным, кому было плевать. Ты видел меня просто... мной.

Карлсон неловко похлопал его по плечу. Ладонь у него была липкой, горячей.

— Д-дурак, — выдохнул он. — Ты мне тоже нужен. Б-без тебя я просто летающий алкаш. Никому не нужный толстяк с д-дырявым мотором. Я ушёл тогда, потому что подумал: «Малыш вырос, у него свои дела, свои д-друзья». А ты... ты просто зачах без меня. Мы же команда, п-понимаешь?

Он повернулся и посмотрел Малышу прямо в глаза. В его мутном, воспалённом взгляде вдруг блеснула та самая детская искра. Бесшабашная, озорная, которая когда-то заставляла их воровать плюшки и пугать домомучительницу.

— Д-давай улетим, — сказал он твёрже. — Сейчас. П-прямо отсюда. Я беру тебя на спину, мы разгоняемся... и к-как в старые добрые. Всё бросим. Родителей с их творожком, этих с-соседей, врачей. Будем летать над городом. Только ты и я. Навсегда.

Малыш сглотнул. Сердце забилось быстрее. Он так долго ждал этих слов, что сейчас они показались ему единственно правильными. Единственными правильными словами в его взрослой, пустой, бессмысленной жизни.

— Только не урони, — попросил он. — Как тогда, у водонапорной башни.

— Я с-самый лучший в мире летун, — гордо, но всё так же заикаясь, провозгласил Карлсон. — С-садись. Я тебя в обиду не дам.

Малыш неловко взгромоздился на широкую, мягкую спину друга. Обхватил его за шею, прижался щекой к грязному воротнику. Он чувствовал запах перегара и старого пота, слышал, как тяжело дышит Карлсон, но ему было всё равно. Главное, что Карлсон вернулся. Главное, что он не один.

Карлсон крякнул, поправил лямки пропеллера, вытер бороду о плечо.

— Эх, была не б-была! — заорал он и нажал кнопку у себя на животе.

Пропеллер жалобно чихнул, провернулся раз, второй, выбросил сноп сизых искр.

— Д-давай, давай, родимый! — вопил Карлсон, трясясь всем телом от натуги. — Взлетаем!

И они побежали. Вверх по покатому шиферу, рискуя сорваться в любой момент. Малыш слышал, как гулко стучат тяжёлые ботинки Карлсона по крыше, как скрипят от напряжения старые доски под ними. Ветер бил в лицо, и Малышу на миг показалось, что он парит. Что сейчас пропеллер загудит на полную мощность, и они взмоют над городом, оставив внизу все его страхи, мамину опеку, папино разочарование.

— Давай! — закричал он в восторге. — Карлсон, давай!

Но пропеллер провернулся ещё раз, противно лязгнул — и затих. Мотор заглох окончательно.

Карлсон споткнулся. Он пошатнулся на самом краю, и в следующее мгновение ноги его соскользнули с карниза. Малыш почувствовал, что земля уходит из-под него. Он вскрикнул, попытался ухватиться за воротник Карлсона, но тот внезапно стал таким лёгким, таким невесомым, что просто выскользнул из его рук, словно дым.

Карлсон исчез прямо в воздухе. Испарился, не долетев до земли. А Малыш полетел дальше один. Один в пустоте.

Его тело тяжело и глухо рухнуло на мокрый асфальт двора. Где-то рядом зазвенело стекло — это выпала из кармана и разбилась та самая бутылка.

Утром дворник, выгуливающий таксу, наткнулся на тело. Малыш лежал ничком, раскинув руки. Рядом не было никого. Никаких следов борьбы. Только осколки бутылки из-под дешёвого виски валялись на асфальте да чьи-то странные, глубокие царапины на шифере — словно по крыше кто-то бежал в тяжёлых ботинках.

Родители на похоронах плакали навзрыд. Мать прижималась к гробу и причитала: «Мой мальчик! Мой маленький Малыш!». Отец стоял с каменным лицом, сжимая кулаки, и не мог понять, как так вышло. Ведь они дали ему всё. Еду. Заботу. Любовь.

Приехавший на место психиатр, которого родители наняли уже после трагедии, изучал дневники Малыша, которые нашлись под кроватью. Аккуратные, детским почерком записи, переходящие во взрослые, рваные строки. Почти на каждой странице было одно и то же имя — Карлсон. Описания полётов, пакостей, крыш, пропеллера. Последние страницы были исписаны лихорадочно, торопливо: «Он вернулся. Он пришёл. Мы улетим сегодня».

Патологоанатом написал в заключении: «Смерть наступила в результате падения с высоты, предположительно с крыши жилого дома. Множественные травмы, несовместимые с жизнью».

А на отдельном листе, в графе «особенности», скупыми казёнными строчками значилось:

«На основании анамнестических данных, записей в личных дневниках и заключения психиатра: длительное течение шизофренического расстройства, параноидная форма с выраженным галлюцинаторным синдромом. Объект галлюцинаций — антропоморфное существо мужского пола, обладающее техническим приспособлением (пропеллером), идентифицируемое пациентом как друг детства по имени Карлсон. Бредовые конструкции носили устойчивый, систематизированный характер, полностью замещая социальную реальность. Суицид на фоне острого психотического эпизода».

Родители сидели в опустевшей комнате, глядя на выключенный монитор. Они перечитывали этот диагноз снова и снова, но ничего не понимали. Им казалось, что они давали ему всю свою любовь. Но их любовь была коконом — тёплым, плотным, душащим, который не выпускал Малыша в большой мир. И в конце концов, оставшись один на один с призраком из детства, он шагнул с ним в пропасть.

Той же ночью, когда опустел двор и стихли голоса, на крыше раздался слабый дребезжащий звук. Если бы кто-то поднял голову, он увидел бы маленькую фигурку на самом краю. Карлсон стоял и смотрел вниз. Он был пьян, нелеп и страшно одинок.

Он нажал кнопку у себя на животе. Пропеллер заикался, троил и кашлял, но в этот раз Карлсон взлетел. Медленно, тяжело, описывая прощальные круги над домом, где больше не было Малыша.

Он больше никогда не приземлился. Потому что возвращаться было не к кому.

На следующий день по всему лесу появились плакаты:

«Я — Мы — Тапир!»

«Поддержи Тапира — покрасься!»

«Каждый может быть тапиром!»

Лось Дебилось принёс ведро белой краски.

Косуля организовала штаб.

Чер Вяк — пресс-релиз.

Даже Енот сделал значки с мордочкой Тапира.

III. Начало акции

К обеду на поляне собралась толпа.

Звери красили себя кто как мог:

Косуля Сосуля — чёрно-белыми полосами по бокам,

Кротон — просто целиком чёрный с белой точкой на носу,

Лось Дебилось — с надписью «ТАПИР» на лбу,

а Чер Вяк зачем-то наклеил усы из мха.

Толпа скандировала:

— Я! Мы! Тапир!

Кто-то плакал от вдохновения. Кто-то ел пироги.

IV. Появление настоящего Тапира

А сам Тапир в это время мирно шёл из чащи, не зная ничего.

И вдруг… остановился.

Вся поляна была полна тапиров.

Сотни. Толстых, тонких, лохматых, блестящих, полосатых.

Они махали ему лапами и кричали:

— Мы с тобой!

Тапир моргнул. Потом еще раз. А ветер разносил запах краски по лесу.

V. Финал

Когда шум немного стих, Тапир наконец поднял хобот и спросил:

— Простите… а что вообще происходит?

На поляне стало тихо.

Косуля Сосуля, с белой полоской на боку, шагнула вперёд:

— Мы просто… хотели, чтобы ты знал, что ты важен.

— Мы все с тобой, — добавил Кротон, — и… ну, вообще теперь, кажется, тоже немного тапиры.

Тапир оглядел сотни зверей, неловко покрашенных под него, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает что-то тёплое и странное.

— Знаете, — сказал он тихо, — это, пожалуй, самое неожиданное и трогательное, что со мной случалось.

Он сделал паузу.

— Но больше всего я люблю вас не за то, что вы стали тапирами. А за то, что вы — вы. Косуля, Кротон, Вяк, Лось… Каждый особенный.

Он повернулся к Косуле и добавил мягко:

— Даже если кто-то нарисовал себе мои полосы, мне всё равно ближе твои.

Все стояли молча, а потом кто-то всхлипнул.

Чер Вяк снял очки и протёр их.

Косуля утерла нос листиком.

А Лось Дебилось просто громко сказал:

— Ну, красиво сказал!

Толпа зааплодировала, кто-то обнял соседа, кто-то ткнулся носом в плечо.

Солнце садилось, и в мягком вечернем свете сотни «тапиров» медленно расходились по домам — вытирая краску, но сохраняя внутри странное, доброе чувство единства.

Мораль

Иногда любовь выглядит странно. Но если в ней есть искренность — она всегда в точку, даже если нанесена кисточкой.

— А можно… потрогать?

— В каком смысле потрогать? — недоумевала Косуля.

— Ну… с исследовательской целью. Сравнительный анализ.

Он фотографировал, измерял, делал наброски.

Даже завёл альбом под названием «Эстетика бочков».

III. Бочкоинтернет

Со временем Тапир начал писать письма:

«Пришли фото своих бочков. Хочу вдохновиться».

Кротон прислал скромный снимок с подписью «минимализм».

Косуля — фото с разных ракурсов, потому что ей, признаться, льстил интерес.

А Свинесса отправила целую серию, сопровождая каждую кадром комментариями вроде:

— Тут после пирога, а тут — после зимовки.

Тапир рассматривал снимки с благоговением, но внутри что-то тревожно ёкало.

IV. Откровение

Однажды Чер Вяк застал Тапира у зеркала.

Тот стоял боком и гладил себя по линии ребра.

— Это уже болезнь? — осторожно спросил Чер Вяк.

Тапир задумался.

— Нет, — сказал он наконец. — Это принятие.

Он вдруг понял, что все эти бочки, что он так рассматривал, — просто отражение его собственной неуверенности.

Он любил в других то, чего не умел принимать в себе.

V. Финал

С тех пор он перестал собирать чужие фотографии.

Но иногда всё равно говорил друзьям:

— У тебя сегодня очень выразительные бочки.

И улыбался.

А вечером наливал себе чай, садился у зеркала и тихо говорил своему отражению:

— Нормальные у нас бочки. Тёплые, добрые, тапировские.

Мораль

Иногда то, что мы называем интересом к другим, — это просто желание помириться с самим собой.

— Да вот, зайчонок, я его от волков отбил.

— Эй, поди-ка сюда, косой! Ты сам-то вкусный будешь?

Съёжился Заяц, как будто и не Заяц он вовсе, а Ёж. А Медведь лапой машет: «Не бери в голову, зайчишка-трусишка, не со зла они. Шутки у нас такие, у косолапых!»

Спит ночью Заяц, ворочается, вскрикивает. Слез Медведь с печи, укутал его одеялом получше:

— Не боись, ушастый, здесь никакие волки до тебя не доберутся.

— А ты сам-то меня не съешь?

— Нет, я зайцев не ем. Только мёд да малину, да еще калачи люблю, да еще кубики сахарные.

А Медведь, слышь-ко, в цирке служил. Там он, к слову, к кубикам этим рафинадным и пристрастился — сама-то служба не сахар. Иной раз как вспомнит про неё, пригорюнится, пасьянс разложит да так и сидит до ночи.

Поправился Заяц маленько да задумался — как бы Медведю пособить? Посеял он пшеницу, налились золотые колосья — глаз радуется! Свозил зерно на мельницу, напёк калачей. Лепота!

Живут — не тужат. Заяц всё больше поправляется, да только потянуло его на родные места.

— Что ты, косой! Не пущу я тебя на твою погибель! — хмурится Медведь. — Забыл про волков, как негде было схорониться от них? Да и куда ты с такой лапой – никак  не заживёт, дай перевяжу потуже.

Так и живут. Медведь службу свою оставил: отпустили его на вольные хлеба. Захотел он пасеку поставить. Да не простое это дело — пчёлы народ норовистый, они и покусать могут. Незаладилось у него. Стал он всё больше за пасьянсом просиживать.

А заяц — здоровый да весёлый: чем больше в поле работает, тем меньше лапка ноет. А может, и прошла вовсе? Да дядя Миша строгий — за повязками следит, снимать не велит.

И захотел заяц капусты с морковкой. Раскопал себе огород за пшеничным полем, хотел было посадить. Но тут Медведь обиделся:

— Ты теперь, выходит, с поля за темно приходить будешь – а мне одному сидеть? Кто мне на дудочке сыграет, тоску разгонит? Позабыл, косой, как я тебя из ямы полуживого вытащил?

Тут и родня его, откуда ни возьмись, поддакивает.
— Где ж видано, — басит дядька Топтыгин, — чтобы в медвежьем углу капустой пахло? Хоть бы малинник развёл, еще ладно бы. А то выдумал — капуста! Тьфу.
— Так я и знала! — вставила тётушка. — В щах этому постояльцу самое место. А всё оттого, Мишенька, что ты охотиться перестал. Начинаешь с калачей да малины, а там и до капусты скатишься!

Пожалел Заяц Медведя, промолчал. А тот пасеку совсем запустил, крапивой ульи заросли. Сидит, из угла в угол карты метает. Одна радость осталась – заинькову дудочку послушать.

Заяц иногда как вспомнит свой луг, так и защемит сердце. Но жалко Медведя одного оставлять, да и волков боязно.

— Дело к зиме, нужно за дровами пойти, — говорит заяц.
— Попозже, — отвечает Медведь. – Вот как заморозки прижмут, тогда и сходим.

Наступили заморозки, иней по траве пошёл. Заяц опять:
— Пора, дядя Миша!

— Да ну, — ворчит Медведь с печи. — Вот пусть снег первый выпадет, тогда по первопутку на санях и привезем. А до тех пор дров под навесом хватит.

Выпал снег. Избу выстудило. Заяц Медведя не оставляет, а тот совсем закручинился, с печки не слезает:

— Сам иди, если хочешь!

— Так это же в самой чаще! Место там гиблое, плохое, волчье — не выдюжу я один! Пойдём вместе.

— Ишь, трусишка-хвостишка! Ладно, утром разбудишь — сходим.

Да только утром Медведь с печи слезть уже не смог — зазимовал. Пошел заяц один.

В самой чаще и налетели на него волки. Как заяц ни кричал, как ни звал на помощь — не пришёл Медведь. Он со сна-то слышал, да встать спячка не пустила, и решил он про себя, что померещилось.

Припустил заяц от волков, петляет, и вдруг — хруст! Медвежья повязка тугая за сучок зацепилась да и слетела прочь, осталась на кусте висеть.

И так зайцу легко бежать стало! Лапы будто сами силу вспомнили. Бежит, глаз открыть боится, вылетает из чащей — и замер. Места-то знакомые, родимые! Вынесли его лапы на родной луг. А волки сзади поотстали, с носом остались.

Посмотрел на простор широкий, вдохнул морозный воздух полной грудью — да и не стал к Медведю возвращаться.

— А если я свернусь? А если меня съедят первым?..

Тапир пытался успокоить его, гладил венчиком, но тревога не уходила.

III. Советы друзей

Косуля Сосуля предложила добавить ваниль:

— Ваниль всегда делает жизнь спокойнее.

Чер Вяк сказал философски:

— Тревога — это просто молоко, которое ещё не остыло.

А Лось Дебилось по секрету посоветовал:

— Попробуй не мешать слишком усердно. Иногда тревогу только взбиваешь.

IV. Кульминация

Тапир всё-таки решился — подал крем к чаю.

Звери сидели вокруг стола, ели, а крем слегка дрожал в каждой ложке.

— Нежный, — сказала Косуля.

— И какой-то… глубокий, — добавил Кротон.

Крем, кажется, вздохнул с облегчением.

V. Финал

Когда всё съели, в кастрюле осталось немного.

Тапир заглянул — крем больше не тревожился. Он просто был.

Мораль

Даже тревожно-заварной крем когда-нибудь остывает и становится просто кремом.

Ответила она быстро, диалоги были стандартными, Славик действовал по отработанной годами схеме, смущало лишь одно, ровно в 22-00 Нина выходила из сети, иногда даже не прощаясь. Может, с родителями живет, и они интернет на ночь отключают, от подобной мысли он смеялся так, что иногда даже урчал, хотя она, вроде, говорила, что живет одна. Наврала? Нет, Мыши не врут, наверное, какой-то очередной бабский загон, надо бы с ней обсудить инфоцыган, вдруг ошибся и она из «просветленных».

Встречу назначили на субботу, Славик настаивал на ужине, но Нина согласилась только на обед в какой-то забегаловке, сославшись, на занятость. Впрочем, так даже лучше, вдруг все же обманула с возрастом.

День выдался серым и неприятным, то и дело начинал накрапывать мелкий противный дождь, идеально уложенные волосы растрепались, маршрутка застряла на переезде, совершенно не оставляя шансов добраться вовремя, а какой-то дед еще и наступил ровно на носок блестящего хоть и далеко не нового ботинка.

Нина сидела за столиком у окна, уткнувшись в потрепанную книженцию с желтыми страницами, на столе стакан молока, печенье и какие-то семечки на блюдце. Боже, ей что, десять? Молоко? Волосы были распущены, поэтому она периодически убирала падающую на лицо прядь за ухо. Ухо! Оно было огромным, вернее торчало невероятно сильно, Славик вздохнул и представил Гаечку, это всегда помогало. Одета скромно, как и ожидалось, большие очки, курносый нос, маленькая и тощая. Мышь, настоящая Мышь!

- Привет, извини за опоздание, на переезде застрял. Вячеслав.

- Добрый день, Нина, - она подняла растерянный взгляд от книги, и чуть прищурилась, разглядывая собеседника, - Ничего страшного, присаживайтесь.

К Славику как-то незаметно подкрался официант, такой же маленький и невзрачный, ловко подал меню и юркнул в подсобку.

- Тут, правда, вкусно все и недорого, выбирай, я уже заказала, - улыбнулась девушка.

Меню было странным, ни салатов, ни мяса, сплошные булочки, куча видов сыра, какие-то наборы семечек, гренки, вяленые овощи и сушеные фрукты. Само заведение напоминало то ли погреб, то ли амбар, маленькие окна, штукатурка на стенах, куча полок с бесконечными банками, букеты из колосков пшеницы, деревянная мебель и мыши… Мыши были везде! Нет, не настоящие, они смотрели с картин на стенах, читались в узорах на салфетках, украшали вазы, на полках стояли сотни фигурок мультяшных пухлых грызунов.

Нина посоветовала ему какое-то ассорти, там даже были вяленые колбаски, хорошо, что кофе в меню тоже все-таки был, а цены действительно были каким-то нереально низкими. Когда заказ принесли, Славик готов был поклясться, что девушка пару раз дернула носом, принюхиваясь к блюду.

В целом, встреча прошла по плану, Нина с интересом слушала его рассказы, краснела от комплиментов, а когда узнала, что Славик работает кладовщиком, так вообще растаяла. Это было странно, девушки предпочитают менеджеров или хотя бы логистов, а тут такой восторг. Но рыбка точно попалась на крючок, в этом сомнений не было. «Скорее уж мышка угодила в мышеловку», - пронеслось в голове у Славика, отчего хитрая улыбка не сходила с его лица всю дорогу домой.

Общение продолжилось в сети, пару раз они сходили погулять, а потом наконец пришло время позвать девушку в гости.

За окном сгущались ранние осенние сумерки, Славик смотрел из окна на стоянку у подъезда, где Нина неуклюже пыталась припарковать свой серый Гетс. Это, конечно, было не по плану, лучше бы на такси приехала, придется что-то придумать потом. Сердце бешено стучало от предвкушения, он попытался успокоиться и дышать ровно, нужно только немного потерпеть, главное не спугнуть «добычу», не выдать себя заранее, все идет по плану. Время замедлилось, вот зазвонил домофон, вот наконец пришел в движение лифт, он посмотрел в зеркало, пытаясь сделать нормальное лицо и скрыть чрезмерно довольную улыбку.

- Привет! - Нина стояла в дверях, скромно опустив глаза в пол.

- Привет, проходи пожалуйста, - Славик выхватил из ее рук пакет, - Тяжелый. Как ты его вообще донесла, моя малышка?

- Ну, я сначала только вино взяла, а потом сыр заодно, вспомнила, что ты мясо любишь, еще вот и нарезку прихватила, потом подумала, что одной бутылочки мало…

- Ты у меня такая заботливая, ну же, не стой в дверях, я сейчас все сам организую, не стесняйся.

Славик был уверен, что Нина вообще не пьет, но первый бокал она осушила почти залпом, второй чуть медленнее. Это хорошо, пусть алкоголь сделает свое дело. На третьем ей стало жарко, он помог снять бесформенный серый кардиган, стало заметно как подрагивают хрупкие плечи, а дыхание сбивается.

- Иди ко мне, - прошептал Славик, пытаясь притянуть девушку к себе.

- Ой, подожди, кажется, мне надо в уборную, извини, - хихикнула гостья и прошмыгнула в туалет.

Ему показалось, что прошло уже слишком много времени, ждать было невыносимо. Решительно встав с дивана, мужчина вышел в коридор. Нина стояла около тумбочки, где рядом с ключами валялись квитанции за квартиру, в зеркале отражалось ее бледное испуганное лицо.

- Кошечкин Вячеслав Васильевич, - прошептала она в ужасе.

- Да, это я! - довольно улыбнулся Слава.

Резким движением он приблизился к девушке сзади и схватил ее одной рукой за горло, а второй крепко обнял, заблокировав руки. Она забилась от страха, но даже не пыталась вырваться, Славик довольно заурчал, вдыхая сладкий запах перепуганной жертвы, когда Нина почти потеряла сознание не в силах больше вздохнуть, он ослабил хватку:

- Не так быстро, малышка, я хочу поиграть с тобой подольше…

Едва она отдышалась, мужчина сдавил ее шею снова, наблюдая в зеркале за гримасой ужаса и отчаяния, он прикрыл глаза от удовольствия и лизнул горячую раскрасневшуюся щеку, зарылся носом в густые мягкие волосы и прикусил зубами за шею. Славик ждал, что Нина закричит от боли, поэтому предусмотрительно убрал руку с горла и зажал ей рот, но в ответ внезапно раздался дикий писк, а следом острые зубы вцепились в его пальцы, боль пронзила руку, а звук был настолько резким и высоким, что заложило уши, он пытался закрыть их руками и неловко попятился назад, потом споткнулся об порог комнаты и нелепо упал на пол.

Девушка смотрела на него с какой-то тоской, глаза наполнились слезами, в них не было ни страха, ни злости, ни ненависти, скорее обида и сожаление. Она давно пришла в себя, но писк не стихал, больше того, Славик отчетливо уловил беспокойный шорох во всех углах квартиры.

- А ведь я верила тебе, хотела сделать тебя новым Королем, Слава, как ты мог? Нужно было сразу признаться, глупый самоуверенный кот! Ты нарушил условия перемирия, поэтому будешь наказан незамедлительно, мне жаль…

- Госпожа, - отозвался кто-то из вентиляции, - Разрешите уладить это недоразумение?

- Нина, ты больная? Что это за голоса? Почему так громко? Что происходит? - Славик пытался перекричать этот мерзкий писк.

- Разрешаю, - вздохнула Нина, - Только Крысиной позвоните, пусть это дело возьмет, она знает, как правильно оформить.

Бесконечный поток мышей заполнял квартиру Кошечкина, они лезли из вентиляции, щелей около труб, он пытался отбиваться, скидывал маленькие серые тельца, размахивал руками, дрыгал ногами, шипел в ярости, они же в ответ кусали его сначала за пальцы, потом снова повалили на пол, одна особо резвая впилась в глаз, от боли мужчина заорал, но не смог заглушить этот навязчивый писк, последнее, что услышал Славик, был жуткий вой соседского кота Тимофея, жаль, что тот был слишком толстым, чтобы пролезть в щель на балконе для помощи.

Сегодня на проспекте Победы обнаружено тело г-на Кошечкина, несчастный случай произошел в доме 139, предположительно, мужчина в течение нескольких лет собирал мусор с помоек и складировал с своей квартире. Соседи не жаловались на запах, но следователи увидели на месте просто жуткое зрелище, труп был обнаружен в куче бытового хлама, лицо, брюшная полость и конечности были частично обглоданы грызунами, для установления личности пришлось провести анализ ДНК. Нам удалось получить комментарий от Ларисы Крысиной, судмедэксперта ГУ МВД по Автозаводскому району:

- К сожалению, таких случаев по городу фиксируется с каждым годом все больше. В народе это принято называть «Синдромом Плюшкина», поэтому хотелось бы привлечь внимание общественности к подобным ситуациям. Если Вы заметили, что кто-то из соседей носит вещи из мусорных баков, если чувствуете неприятный запах на площадке, появились тараканы, клопы или мыши, немедленно сообщите своему участковому, а также в СЭС. Не будьте равнодушны, иногда люди не в состоянии осознать, что больны и им требуется помощь.