Предлоги для приезда всех разные:

Кир Стармер (бывший адвокат) — отдых от суеты.
Кая Каллас (бывший советник) — работа секретарём.
Александр Стубб (в молодости хоккейный тренер) — «дело для человека с тёмным прошлым».
Урсула фон дер Ляйен (фанатично политизированная старуха) — благотворительный пансион.
Владимир Зеленский (наркоман и алкоголик с трясущимися руками) — занять денег у Маска.
Фридрих Мерц (бывший судья) — охрана имущества.
Марк Рюгге (бывший генсек НАТО) — встреча со старыми корешами.
Эммануэле Макрон (инспектор) — вечеринка.
Никол Пашинян и Майя Сандру (слуги) — работа по хозяйству.

Прибытие на остров.

Их встречает мрачный особняк в стиле модерн. Хозяин, мистер Оуэн, отсутствует. В гостиной — мраморный камин с фигурками десяти негритя́т и рамка со стихом:

Десять негритят решили пообедать,
Один поперхнулся — их осталось девять.
Девять негритят, поев, клевали носом,
Один не проснулся — их осталось восемь...
(и так до ноля)

В первый же вечер за ужином ИИ неожиданно воспроизводит запись, обвиняющую каждого из присутствующих в убийствах, воровстве, мздоимстве, предательстве своих народов, которые они совершили в прошлом, но избежали наказания. Гости в шоке, но не успевают оправдаться: вскоре один из них умирает при странных обстоятельствах, и смерть соответствует первой строке стихотворения. На столе в столовой, где стояли десять фарфоровых фигурок негритят, одна исчезает. Гаснет свет. Майя Сандру падает в обморок. Игра началась.

День 1: Первые смерти — «Один поперхнулся»

За завтраком Эммануэле Макрон наливает виски, смеётся: «Нервы шалят? Выпейте!». Он отпивает — хрипит, синеет и умирает. В стакане — цианистый калий. Фигурка негритянка разбита.

Ужин. Майя Сандру не просыпается. Наркоман Зеленский констатирует: остановку сердца во сне. Утром на камине не хватает второй фигурки.

Паника. Мерц обыскивает остров: лодки нет, интернет не работает, электричество кончилось, телефоны бесполезны! Волны бьются о скалы — спасения нет.

День 2: Цепная реакция — «Один не проснулся»

Генсек НАТО Рюгге сидит у моря. Урсула находит его: голова размозжена тяжёлым плавучим бревном. Зеленский: «Удар приливной волной». Но на песке — только следы самого генсека... Третья фигурка исчезла.

Вечер. Никол Пашинян рубит дрова в гостиной - раздаётся крик. Мерц бежит: Никол лежит в луже крови, топор торчит в затылке. Никто не видел убийцу. Четвёртая фигурка пропала.

Ночь. Урсула фон дер Ляйен вяжет робу в спальне. В окно бьёт оса. Кая приносит дозу белого порошка, но Урсула уже мертва, а в шее — шприц с ядом. Рядом лежит Орешник из фарфора. Пятая фигурка снята.

День 3: Охота на людей — «Одного утащил в море медведь»

Александр Стубб пропал. Его находят на утёсе. На виске — дыра от клюшки из его коллекции. Клюшка лежит в 10 шагах. Самоубийство? Но Стубб, как всем казалось, трус и не мог себя сам задолбить! Шестая фигурка исчезла.

Наркоша Зеленский в панике кричит: «Стармер знает убийцу!». Уходит на берег — и не возвращается. Утром его тело находят в прибое... Седьмая фигурка убрана.

День 4: Трое в ловушке — «Один на шпагу наткнулся»

Остались: Каллас, Стармер, Мерц. В столовой — нож для бумаг. Мерц хватает Стармера: «Это вы, мерзкий адвокатишко?!». Каллас в ужасе выхватывает клюшку Струбба (найдена у тела) и кидает в Мерца. Тот падает. Восьмая фигурка сброшена.

Каллас возвращается в свою комнату. На потолке — петля из корабельного каната. Стул под ногами. Море ревёт за окном... Девятая фигурка разбита.

День 5: Последний акт — «Один повесился»

Полиция находит остров. В доме — десять трупов. В спальне Каллас — опрокинутый стул, тело качается на верёвке. В кабинете — Стармер в кресле. На лбу — круглое пятно от пули, в руке — револьвер.

На столе лежит исповедь на салфетке с кокаином:
«Я — Бывший премьер Стармер. Долго стоял раком перед другими и наконец прозрел. Решил казнить доживших до этих дней мерзавцев, таких же, как и я. Жаль не до всех вышло дотянуться... Выбрал вас по «списку преступников повинных в гибели миллионов людей за прошедшее десятилетие». Инсценировал свою смерть (клюшка меня с одного раза не убивает, кетчуп вместо крови). Убил всех остальных или помог им уйти. Теперь сам уйду по-английски...»

На камине — пусто. Десять негритят исчезли.

— Малыш! Ты опять не позавтракал! — донеслось из кухни. Голос матери был мягким, как вата, и таким же душным. — Я положила тебе творожок, он полезный для печени. Съешь, пожалуйста!

Он не ответил. Просто уставился в монитор, где застыл персонаж, готовый к новому бою. Рука уже потянулась к мышке, как вдруг...

Бах!

Оконная рама жалобно скрипнула, шторы взметнулись вверх, и в комнату, словно мешок с картошкой, свалилось нечто тяжёлое, пропахшее бензином, потом и дешёвым алкоголем. Мотор за спиной упавшего жалобно чихнул и затих.

Малыш даже не закричал. Он просто замер с открытым ртом, глядя, как фигура неуклюже поднимается с пола, отряхивая круглое пузо.

Перед ним стоял Карлсон. Но это был не тот весёлый толстяк из детства. Перед ним стоял опустившийся мужчина с залысинами на затылке, неопрятной рыжеватой бородой вокруг рта и глубокими мешками под воспалёнными глазами. Рубашка на животе расстёгнута, ботинки стоптаны, пропеллер за спиной дребезжал и дымился, словно в нём пересыпались гайки. В руке он держал початую бутылку дешёвого виски.

— Привет, старина, — выдавил Карлсон, и его голос противно задрожал, а слова спотыкались друг о друга, будто мотор троил. — Д-д-да... П-пять лет, а? Б-будешь?

Он протянул бутылку. Малыш, сам не понимая зачем, взял её и сделал большой глоток. Горло обожгло, в глазах защипало.

Карлсон ухмыльнулся щербатым ртом, икнул и махнул рукой в сторону чердачной двери:

— П-пошли на крышу. П-посидим. Как раньше.

— Нет, — прошептал Малыш. — Уходи. Пожалуйста.

— Я п-пять лет тебя искал, — сказал Карлсон, и в голосе его послышалась обида. — Я уж д-думал, ты меня забыл. П-пошли, Малыш. Д-давай, старый друг.

Через тёмный, пыльный чердак, где пахло голубиным помётом и старой древесиной, они вылезли на покатую шиферную крышу. Стокгольмский вечер уже разливал оранжевый свет по черепице, а внизу, где-то далеко, шумел город. Здесь же, наверху, было тихо и ветрено.

Они сели на самый край, свесив ноги в пустоту. Карлсон снова отпил из бутылки и протянул Малышу. Тот взял, машинально глотнул. Горечь обожгла горло, но он уже привык.

Малыш молчал. Смотрел на свои руки — толстые, с обкусанными ногтями. Обида внутри него копилась годами, и теперь она рвалась наружу, обжигая изнутри.

— Из-за тебя, — вдруг вырвалось у него. Голос сорвался на хриплый крик. — Из-за тебя я стал этим! Ты понимаешь? Все считали меня лгуном! Все наши шалости, пакости, кражи плюшек... на ком всё повисло? На мне! Меня таскали к школьным психологам, меня запирали в этой квартире, потому что «ребёнок слишком фантазирует»! Папа говорил: «У тебя просто бурная фантазия, сынок, прекрати врать». А я не врал! Ты был! Ты есть! А ты взял и пропал. На пять лет!

Карлсон слушал, глядя на закат. Он покачивал бутылкой в руке, и лицо его всё больше мрачнело. Наконец он отпил и передал Малышу.

— З-заикаюсь, — буркнул он, потирая пропеллер. — М-мой мотор разбит. Жизнь меня п-потрепала, Малыш. Ты думаешь, легко летать, когда тебя никто не ждёт? Я п-прилетал. Много раз. С-сидел на соседней крыше, смотрел на твоё окно. А ты сидел в компьютере. Т-ты меня не звал. Думал, вырос. Не нужен я т-тебе больше.

— А я ждал, — сказал Малыш тише. — Пять лет, Карлсон. Сидел у окна каждый вечер. Мама говорила — «это нездоровое увлечение», «надо жить в реальности». Я пытался. Правда. Я выходил. Но ваша реальность слишком уж злая. Для людей я — посмешище, мишень для издевок. Я не нашел себе места там. А ты... ты был единственным, кому было плевать. Ты видел меня просто... мной.

Карлсон неловко похлопал его по плечу. Ладонь у него была липкой, горячей.

— Д-дурак, — выдохнул он. — Ты мне тоже нужен. Б-без тебя я просто летающий алкаш. Никому не нужный толстяк с д-дырявым мотором. Я ушёл тогда, потому что подумал: «Малыш вырос, у него свои дела, свои д-друзья». А ты... ты просто зачах без меня. Мы же команда, п-понимаешь?

Он повернулся и посмотрел Малышу прямо в глаза. В его мутном, воспалённом взгляде вдруг блеснула та самая детская искра. Бесшабашная, озорная, которая когда-то заставляла их воровать плюшки и пугать домомучительницу.

— Д-давай улетим, — сказал он твёрже. — Сейчас. П-прямо отсюда. Я беру тебя на спину, мы разгоняемся... и к-как в старые добрые. Всё бросим. Родителей с их творожком, этих с-соседей, врачей. Будем летать над городом. Только ты и я. Навсегда.

Малыш сглотнул. Сердце забилось быстрее. Он так долго ждал этих слов, что сейчас они показались ему единственно правильными. Единственными правильными словами в его взрослой, пустой, бессмысленной жизни.

— Только не урони, — попросил он. — Как тогда, у водонапорной башни.

— Я с-самый лучший в мире летун, — гордо, но всё так же заикаясь, провозгласил Карлсон. — С-садись. Я тебя в обиду не дам.

Малыш неловко взгромоздился на широкую, мягкую спину друга. Обхватил его за шею, прижался щекой к грязному воротнику. Он чувствовал запах перегара и старого пота, слышал, как тяжело дышит Карлсон, но ему было всё равно. Главное, что Карлсон вернулся. Главное, что он не один.

Карлсон крякнул, поправил лямки пропеллера, вытер бороду о плечо.

— Эх, была не б-была! — заорал он и нажал кнопку у себя на животе.

Пропеллер жалобно чихнул, провернулся раз, второй, выбросил сноп сизых искр.

— Д-давай, давай, родимый! — вопил Карлсон, трясясь всем телом от натуги. — Взлетаем!

И они побежали. Вверх по покатому шиферу, рискуя сорваться в любой момент. Малыш слышал, как гулко стучат тяжёлые ботинки Карлсона по крыше, как скрипят от напряжения старые доски под ними. Ветер бил в лицо, и Малышу на миг показалось, что он парит. Что сейчас пропеллер загудит на полную мощность, и они взмоют над городом, оставив внизу все его страхи, мамину опеку, папино разочарование.

— Давай! — закричал он в восторге. — Карлсон, давай!

Но пропеллер провернулся ещё раз, противно лязгнул — и затих. Мотор заглох окончательно.

Карлсон споткнулся. Он пошатнулся на самом краю, и в следующее мгновение ноги его соскользнули с карниза. Малыш почувствовал, что земля уходит из-под него. Он вскрикнул, попытался ухватиться за воротник Карлсона, но тот внезапно стал таким лёгким, таким невесомым, что просто выскользнул из его рук, словно дым.

Карлсон исчез прямо в воздухе. Испарился, не долетев до земли. А Малыш полетел дальше один. Один в пустоте.

Его тело тяжело и глухо рухнуло на мокрый асфальт двора. Где-то рядом зазвенело стекло — это выпала из кармана и разбилась та самая бутылка.

Утром дворник, выгуливающий таксу, наткнулся на тело. Малыш лежал ничком, раскинув руки. Рядом не было никого. Никаких следов борьбы. Только осколки бутылки из-под дешёвого виски валялись на асфальте да чьи-то странные, глубокие царапины на шифере — словно по крыше кто-то бежал в тяжёлых ботинках.

Родители на похоронах плакали навзрыд. Мать прижималась к гробу и причитала: «Мой мальчик! Мой маленький Малыш!». Отец стоял с каменным лицом, сжимая кулаки, и не мог понять, как так вышло. Ведь они дали ему всё. Еду. Заботу. Любовь.

Приехавший на место психиатр, которого родители наняли уже после трагедии, изучал дневники Малыша, которые нашлись под кроватью. Аккуратные, детским почерком записи, переходящие во взрослые, рваные строки. Почти на каждой странице было одно и то же имя — Карлсон. Описания полётов, пакостей, крыш, пропеллера. Последние страницы были исписаны лихорадочно, торопливо: «Он вернулся. Он пришёл. Мы улетим сегодня».

Патологоанатом написал в заключении: «Смерть наступила в результате падения с высоты, предположительно с крыши жилого дома. Множественные травмы, несовместимые с жизнью».

А на отдельном листе, в графе «особенности», скупыми казёнными строчками значилось:

«На основании анамнестических данных, записей в личных дневниках и заключения психиатра: длительное течение шизофренического расстройства, параноидная форма с выраженным галлюцинаторным синдромом. Объект галлюцинаций — антропоморфное существо мужского пола, обладающее техническим приспособлением (пропеллером), идентифицируемое пациентом как друг детства по имени Карлсон. Бредовые конструкции носили устойчивый, систематизированный характер, полностью замещая социальную реальность. Суицид на фоне острого психотического эпизода».

Родители сидели в опустевшей комнате, глядя на выключенный монитор. Они перечитывали этот диагноз снова и снова, но ничего не понимали. Им казалось, что они давали ему всю свою любовь. Но их любовь была коконом — тёплым, плотным, душащим, который не выпускал Малыша в большой мир. И в конце концов, оставшись один на один с призраком из детства, он шагнул с ним в пропасть.

Той же ночью, когда опустел двор и стихли голоса, на крыше раздался слабый дребезжащий звук. Если бы кто-то поднял голову, он увидел бы маленькую фигурку на самом краю. Карлсон стоял и смотрел вниз. Он был пьян, нелеп и страшно одинок.

Он нажал кнопку у себя на животе. Пропеллер заикался, троил и кашлял, но в этот раз Карлсон взлетел. Медленно, тяжело, описывая прощальные круги над домом, где больше не было Малыша.

Он больше никогда не приземлился. Потому что возвращаться было не к кому.

На следующий день по всему лесу появились плакаты:

«Я — Мы — Тапир!»

«Поддержи Тапира — покрасься!»

«Каждый может быть тапиром!»

Лось Дебилось принёс ведро белой краски.

Косуля организовала штаб.

Чер Вяк — пресс-релиз.

Даже Енот сделал значки с мордочкой Тапира.

III. Начало акции

К обеду на поляне собралась толпа.

Звери красили себя кто как мог:

Косуля Сосуля — чёрно-белыми полосами по бокам,

Кротон — просто целиком чёрный с белой точкой на носу,

Лось Дебилось — с надписью «ТАПИР» на лбу,

а Чер Вяк зачем-то наклеил усы из мха.

Толпа скандировала:

— Я! Мы! Тапир!

Кто-то плакал от вдохновения. Кто-то ел пироги.

IV. Появление настоящего Тапира

А сам Тапир в это время мирно шёл из чащи, не зная ничего.

И вдруг… остановился.

Вся поляна была полна тапиров.

Сотни. Толстых, тонких, лохматых, блестящих, полосатых.

Они махали ему лапами и кричали:

— Мы с тобой!

Тапир моргнул. Потом еще раз. А ветер разносил запах краски по лесу.

V. Финал

Когда шум немного стих, Тапир наконец поднял хобот и спросил:

— Простите… а что вообще происходит?

На поляне стало тихо.

Косуля Сосуля, с белой полоской на боку, шагнула вперёд:

— Мы просто… хотели, чтобы ты знал, что ты важен.

— Мы все с тобой, — добавил Кротон, — и… ну, вообще теперь, кажется, тоже немного тапиры.

Тапир оглядел сотни зверей, неловко покрашенных под него, и вдруг почувствовал, как к горлу подступает что-то тёплое и странное.

— Знаете, — сказал он тихо, — это, пожалуй, самое неожиданное и трогательное, что со мной случалось.

Он сделал паузу.

— Но больше всего я люблю вас не за то, что вы стали тапирами. А за то, что вы — вы. Косуля, Кротон, Вяк, Лось… Каждый особенный.

Он повернулся к Косуле и добавил мягко:

— Даже если кто-то нарисовал себе мои полосы, мне всё равно ближе твои.

Все стояли молча, а потом кто-то всхлипнул.

Чер Вяк снял очки и протёр их.

Косуля утерла нос листиком.

А Лось Дебилось просто громко сказал:

— Ну, красиво сказал!

Толпа зааплодировала, кто-то обнял соседа, кто-то ткнулся носом в плечо.

Солнце садилось, и в мягком вечернем свете сотни «тапиров» медленно расходились по домам — вытирая краску, но сохраняя внутри странное, доброе чувство единства.

Мораль

Иногда любовь выглядит странно. Но если в ней есть искренность — она всегда в точку, даже если нанесена кисточкой.

— А можно… потрогать?

— В каком смысле потрогать? — недоумевала Косуля.

— Ну… с исследовательской целью. Сравнительный анализ.

Он фотографировал, измерял, делал наброски.

Даже завёл альбом под названием «Эстетика бочков».

III. Бочкоинтернет

Со временем Тапир начал писать письма:

«Пришли фото своих бочков. Хочу вдохновиться».

Кротон прислал скромный снимок с подписью «минимализм».

Косуля — фото с разных ракурсов, потому что ей, признаться, льстил интерес.

А Свинесса отправила целую серию, сопровождая каждую кадром комментариями вроде:

— Тут после пирога, а тут — после зимовки.

Тапир рассматривал снимки с благоговением, но внутри что-то тревожно ёкало.

IV. Откровение

Однажды Чер Вяк застал Тапира у зеркала.

Тот стоял боком и гладил себя по линии ребра.

— Это уже болезнь? — осторожно спросил Чер Вяк.

Тапир задумался.

— Нет, — сказал он наконец. — Это принятие.

Он вдруг понял, что все эти бочки, что он так рассматривал, — просто отражение его собственной неуверенности.

Он любил в других то, чего не умел принимать в себе.

V. Финал

С тех пор он перестал собирать чужие фотографии.

Но иногда всё равно говорил друзьям:

— У тебя сегодня очень выразительные бочки.

И улыбался.

А вечером наливал себе чай, садился у зеркала и тихо говорил своему отражению:

— Нормальные у нас бочки. Тёплые, добрые, тапировские.

Мораль

Иногда то, что мы называем интересом к другим, — это просто желание помириться с самим собой.

— Да вот, зайчонок, я его от волков отбил.

— Эй, поди-ка сюда, косой! Ты сам-то вкусный будешь?

Съёжился Заяц, как будто и не Заяц он вовсе, а Ёж. А Медведь лапой машет: «Не бери в голову, зайчишка-трусишка, не со зла они. Шутки у нас такие, у косолапых!»

Спит ночью Заяц, ворочается, вскрикивает. Слез Медведь с печи, укутал его одеялом получше:

— Не боись, ушастый, здесь никакие волки до тебя не доберутся.

— А ты сам-то меня не съешь?

— Нет, я зайцев не ем. Только мёд да малину, да еще калачи люблю, да еще кубики сахарные.

А Медведь, слышь-ко, в цирке служил. Там он, к слову, к кубикам этим рафинадным и пристрастился — сама-то служба не сахар. Иной раз как вспомнит про неё, пригорюнится, пасьянс разложит да так и сидит до ночи.

Поправился Заяц маленько да задумался — как бы Медведю пособить? Посеял он пшеницу, налились золотые колосья — глаз радуется! Свозил зерно на мельницу, напёк калачей. Лепота!

Живут — не тужат. Заяц всё больше поправляется, да только потянуло его на родные места.

— Что ты, косой! Не пущу я тебя на твою погибель! — хмурится Медведь. — Забыл про волков, как негде было схорониться от них? Да и куда ты с такой лапой – никак  не заживёт, дай перевяжу потуже.

Так и живут. Медведь службу свою оставил: отпустили его на вольные хлеба. Захотел он пасеку поставить. Да не простое это дело — пчёлы народ норовистый, они и покусать могут. Незаладилось у него. Стал он всё больше за пасьянсом просиживать.

А заяц — здоровый да весёлый: чем больше в поле работает, тем меньше лапка ноет. А может, и прошла вовсе? Да дядя Миша строгий — за повязками следит, снимать не велит.

И захотел заяц капусты с морковкой. Раскопал себе огород за пшеничным полем, хотел было посадить. Но тут Медведь обиделся:

— Ты теперь, выходит, с поля за темно приходить будешь – а мне одному сидеть? Кто мне на дудочке сыграет, тоску разгонит? Позабыл, косой, как я тебя из ямы полуживого вытащил?

Тут и родня его, откуда ни возьмись, поддакивает.
— Где ж видано, — басит дядька Топтыгин, — чтобы в медвежьем углу капустой пахло? Хоть бы малинник развёл, еще ладно бы. А то выдумал — капуста! Тьфу.
— Так я и знала! — вставила тётушка. — В щах этому постояльцу самое место. А всё оттого, Мишенька, что ты охотиться перестал. Начинаешь с калачей да малины, а там и до капусты скатишься!

Пожалел Заяц Медведя, промолчал. А тот пасеку совсем запустил, крапивой ульи заросли. Сидит, из угла в угол карты метает. Одна радость осталась – заинькову дудочку послушать.

Заяц иногда как вспомнит свой луг, так и защемит сердце. Но жалко Медведя одного оставлять, да и волков боязно.

— Дело к зиме, нужно за дровами пойти, — говорит заяц.
— Попозже, — отвечает Медведь. – Вот как заморозки прижмут, тогда и сходим.

Наступили заморозки, иней по траве пошёл. Заяц опять:
— Пора, дядя Миша!

— Да ну, — ворчит Медведь с печи. — Вот пусть снег первый выпадет, тогда по первопутку на санях и привезем. А до тех пор дров под навесом хватит.

Выпал снег. Избу выстудило. Заяц Медведя не оставляет, а тот совсем закручинился, с печки не слезает:

— Сам иди, если хочешь!

— Так это же в самой чаще! Место там гиблое, плохое, волчье — не выдюжу я один! Пойдём вместе.

— Ишь, трусишка-хвостишка! Ладно, утром разбудишь — сходим.

Да только утром Медведь с печи слезть уже не смог — зазимовал. Пошел заяц один.

В самой чаще и налетели на него волки. Как заяц ни кричал, как ни звал на помощь — не пришёл Медведь. Он со сна-то слышал, да встать спячка не пустила, и решил он про себя, что померещилось.

Припустил заяц от волков, петляет, и вдруг — хруст! Медвежья повязка тугая за сучок зацепилась да и слетела прочь, осталась на кусте висеть.

И так зайцу легко бежать стало! Лапы будто сами силу вспомнили. Бежит, глаз открыть боится, вылетает из чащей — и замер. Места-то знакомые, родимые! Вынесли его лапы на родной луг. А волки сзади поотстали, с носом остались.

Посмотрел на простор широкий, вдохнул морозный воздух полной грудью — да и не стал к Медведю возвращаться.

— А если я свернусь? А если меня съедят первым?..

Тапир пытался успокоить его, гладил венчиком, но тревога не уходила.

III. Советы друзей

Косуля Сосуля предложила добавить ваниль:

— Ваниль всегда делает жизнь спокойнее.

Чер Вяк сказал философски:

— Тревога — это просто молоко, которое ещё не остыло.

А Лось Дебилось по секрету посоветовал:

— Попробуй не мешать слишком усердно. Иногда тревогу только взбиваешь.

IV. Кульминация

Тапир всё-таки решился — подал крем к чаю.

Звери сидели вокруг стола, ели, а крем слегка дрожал в каждой ложке.

— Нежный, — сказала Косуля.

— И какой-то… глубокий, — добавил Кротон.

Крем, кажется, вздохнул с облегчением.

V. Финал

Когда всё съели, в кастрюле осталось немного.

Тапир заглянул — крем больше не тревожился. Он просто был.

Мораль

Даже тревожно-заварной крем когда-нибудь остывает и становится просто кремом.