Авторские истории

— Та ты чиво, Жорик! Какая ветрянка, бог с тобой и со всей твоей интеллигентной семьёй! — запричитал Вано, активно жестикулируя баклажаном. — Послушай сюда, я тибе скажу за этот сорт вещь, кудой ты ещё не думал. Эти пупырышки — это же натуральный массаж для языка, когда ты кушаешь икру! Понимаешь? Щас все самые крутые рестораны на Дерибасовской берут только сюдой! Сама мадам Грицацуева вчера приходила, взяла три кило и сказала, что её Наум от этой икры стал выглядеть так, как будто бы ему снова тридцать лет и он опять хочет жениться!

Жора прищурился. Идея вернуть Науму молодость его не волновала, но вот идея выжить после встречи с Цилей была очень даже заманчивой.

— Ладно, — вздохнул Жора. — Но шоб ты знал, Вано: если из этих прыщей получится плохая икра, я приду сюдой обратно. И мы будем рэзать эти баклажаны прямо на твоих золотых зубах. Скока ты хочешь за два килограмма этой радости?

— Для тибе, Жора, чисто из уважения к твоей смелости — давай по двадцать пять. И чтоб я больше не видел твоего грустного лица, а то у меня щас молоко в соседнем ряду скиснет от твоей тоски!

Вано ловко швырнул синенькие на весы. Стрелка бешено крутанулась, как сумасшедшая карусель, и замерла где-то в районе двух с половиной килограмм, хотя Жора просил два.

— Смотри, Жорик, ровно два кило и ещё кусочек на затирку! С тибе пятьдесят гривен, и беги тудой, пока солнце не сьело твою камбалу!

Жора отдал деньги, впихнул баклажаны в сумку, которая уже начала жалобно трещать по швам. Камбала внутри пакета зашевелилась (или Жоре это просто показалось от общего перегрева), а гигантский помидор «Микадо» грозно поджал баклажаны своим бордовым боком.

Акт 5. Молочный корпус и штурм брынзы

Теперь Жоре предстояло пройти через чистилище — Молочный корпус. Если в Рыбном корпусе пахло морем и торгом, то здесь стоял такой густой дух свежей сметаны, творога и коровьего молока, что можно было сойти с ума без всякого путеводителя.

Здесь за прилавками стояли женщины, у которых в руках были не только ножи, а круглые деревянные лопаточки и длинные тонкие ножи для брынзы. Это были настоящие королевы белых халатов.

Жора шёл по ряду, а со всех сторон ему уже летели заманчивые предложения:

— Мужчина! Попробуйте сметанку! Сметана — чистая бомба, ложка стоит так, шо её никакой ОМОН не повалит!

— Молодой человек, идите сюдой, посмотрите на мой творог! Это же не творог, это же песня без баяна!

Жора упорно шёл вперед, пока не уперся в мадам Хаю. Мадам Хая была белая, как её собственный творог, и широкая, как парадный вход в Оперный театр. На её груди гордо покоилась золотая цепь такого размера, что ей можно было завязать средний океанский лайнер.

— Жорик! Ну конешно, кто ещё может ходить по базару с таким видом, как будто бы у него щас отберут паспорт? — зычно прокомментировала Хая, мгновенно вычленяя его из толпы. — Шо тибе надо от моей честной жизни? Сметанки? Или, может, брынзочки для твоей Цили, шоб она перестала делать тибе беременную голову хотя бы на выходные?

— Хая, добрый день, — Жора вытер пот со лба. — Мне нужна брынза. Овечья. Но такая, шоб в меру соленая, шоб от неё пахло степью, а не старыми носками дяди Яши. И шоб тёща, тётя Соня, когда её попробует, сказала: «Да, Жора, ты таки да имеешь вкус».

Хая посмотрела на Жору со всей скорбью еврейского народа.

— Жора, ты хочешь брынзу для тёти Сони? Ты шо, решил покончить жизнь самоубийством через дегустацию? Твоя тёща — это же ходячая налоговая инспекция! Ей угодить — это надо, шоб овца, которая давала это молоко, закончила как минимум Одесскую консерваторию по классу скрипки!

Тем не менее, Хая повернулась к огромной белой голове брынзы, надрезала тонкий, прозрачный ломтик своим длинным ножом и ловко подцепила его кончиком лезвия.

— На, попробуй, — Хая протянула нож Жоре прямо в лицо. На Привозе это высший знак доверия — кушать прямо с ножа продавца. — Если ты скажешь, шо это плохая брынза, я щас сама уеду жить в Житомир от позора.

Жора аккуратно снял губами кусочек. Брынза была плотной, влажной, с мелкими дырочками. Она сначала отозвалась легкой соленой ноткой, а потом буквально растаяла во рту, оставив благородное сливочное послевкусие.

— Ну шо? — Хая затаила дыхание, хотя всем своим видом показывала, шо ей абсолютно всё равно на мнение какого-то там Жоры.

— Хая… — Жора зажмурился. — Это таки да шедевр. Овца явно была лауреатом международных конкурсов.

— Во-о-от! — победно закричала Хая на весь корпус. — А ты ещё сомневался своими маленькими мозгами! Сколько тибе отвесить? Полкило?

— Давай грамм семьсот, — согласился Жора. — Сколько с меня?

— Семьдесят гривен за этот кусок рая на земле. И то, только потому, шо щас воскресенье и я хочу пораньше уйти домой, шоб посмотреть новую серию турецкого сериала, где все плачут так же, как ты, когда платишь деньги.

Хая завернула брынзу в чистую марлю, потом в пергамент и выдала Жоре. Тот попытался засунуть её в сумку, но сумка издала характерный звук «Тр-р-рк». Одна ручка из плотной ткани надорвалась наполовину.

Жора замер. Сумка была перегружена сверх всякой меры: на самом дне лежала тяжелая, мокрая камбала от Люси, над ней возвышался килограммовый «Микадо», сбоку давили пупырчатые баклажаны от Вано, а теперь сверху легла плотная, как кирпич, овечья брынза.

До выхода с Привоза оставалось метров двести, но эти двести метров Жора должен был пройти так, чтоб его стратегический запас для тёти Сони не рассыпался прямо под ноги голодным привозным котам.

Акт 6. Встреча с Фимой и парад контрабанды

Жора прижал несчастную сумку к животу обеими руками, напоминая молодую мать с младенцем-переростком, и мелкими шажками двинулся к выходу. На его лбу чешуйка камбалы уже окончательно засохла и блестела на солнце, как кокарда генерала рыбных войск.

И тут, прямо у самого выхода, из-за угла мясного павильона вырос Фима. Фима был местным философом, непризнанным гением и человеком, который знал за Одессу такое, что не знали даже в городском архиве. На Фиме были надеты шорты по колено, майка-алкоголичка и старые солнцезащитные очки, где одно стекло было треснуто ровно по диагонали.

— О! Жорик! Стоять конем, куда ты так летишь, как будто бы за тобой гонится вся прибрежная зона? — Фима заступил ему дорогу, внимательно разглядывая Жорину позу. — Шо это ты несешь с таким лицом, как будто бы там внутри сидит как минимум министр финансов?

— Фима, уйди с прохода, у меня щас ручка оторвется! — взмолился Жора, пытаясь обойти друга слева. — У меня дома Циля караул держит, а на подходе тётя Соня! Если я рассыплю эту камбалу, моя жизнь закончится, не успев начаться!

Фима посмотрел на сумку, потом на Жору, потом поправил свои треснутые очки.

— Тётя Соня? Ой-вей, Жорик… Тогда ты не просто несешь сумку, ты несешь свою путевку в мирную жизнь. Дай я посмотрю, шо ты там накупил. Шо за синенькие?

Фима бесцеремонно запустил руку в сумку и вытащил один баклажан от Вано. Его лицо мгновенно вытянулось.

— Жора… Ты шо, сошел с ума всей своей головой? Шо это за прыщи? Где ты взял эти баклажаны, на Чернобыльской атомной станции?

— Это новый сорт! — начал оправдываться Жора. — Называется «Привозной экстаз»! Вано сказал, шо щас все лучшие рестораны…

Фима перебил его таким смехом, что даже продавщица семечек неподалеку перестала лузгать свой товар.

— «Привозной экстаз»! Ха! Жора, Вано этот «экстаз» собирал на заднем дворе заброшенного химзавода под Одессой! Эти пупырышки — это не сорт, это баклажаны просто испугались его ценника! Если твоя Циля сделает из этого икру, у вашей тёщи Сони внутри начнется такой «экстаз», шо её личный кот Аарон уедет жить на ПМЖ в соседнюю область!

Жора почувствовал, как у него внутри всё похолодело. Ручка сумки в этот момент издала финальный «Хрусь» и окончательно оторвалась с одной стороны. Сумка накренилась, и из неё, как благородный лорд из кареты, начал медленно выезжать гигантский помидор «Микадо», целясь прямо в грязный асфальт.

Акт 7. Спасение помидора и стратегический маневр Фимы

— Жора, хватай его зубами! — дурным голосом заорал Фима, роняя свои треснутые очки прямо на асфальт. — Хватай, это же тридцать пять гривен чистого золота, оно щас превратится в томатную пасту прямо об этот грязный Привоз!

Жора проявил такую грацию, кудой от него не ожидали даже на уроках физкультуры в седьмом классе. Он резко выкинул вперед подбородок и мертвой хваткой прижал падающий гигантский «Микадо» к своей груди, намертво зажав его между подбородком и завернутой в марлю брынзой мадам Хаи. Картина маслом: стоит Жора, согнувшись буквой «Г», изо рта торчит помидор, на лбу блестит чешуя, а из порванного ушка сумки сиротливо выглядывает хвост камбалы.

Фима быстро поднял свои очки, подул на них и уважительно покачал головой.

— Ну ты таки да циркач, Жорик. Тибе надо выступать в шапито, а не крутить гайки на СТО. Ладно, ради бога твоего брака, давай сюдой этот твой натюрморт, пока ты окончательно не родил тут инфаркт.

Фима лихорадочно запустил руку в свои необъятные шорты и извлек оттуда легендарный пластиковый кулёк с надписью «BOSS», который уже пережил как минимум три государственных переворота и две денежные реформы. Кулёк был потертый, но крепкий, как характер тёти Сони.

— На, перекладывай сюда своё горе, — скомандовал Фима, помогая Жоре эвакуировать пупырчатые синенькие от Вано. — Но шоб ты знал, Жора: за эти баклажаны я тибе ничего не говорил. Если твоя тёща после этой икры начнет светиться в темноте, ты скажешь, шо купил их у глухонемого молдаванина на выезде из города. Понял?

— Понял, Фимочка, понял, дорогой, — Жора судорожно перепихивал камбалу в кулёк «BOSS». Рыба легла на дно с таким звуком, будто бы она была согласна с планом Фимы. — Всё, я побежал, бо Циля щас начнет звонить в бюро находок!

— Беги, Жора, беги! И пусть господь хранит твой желудок! — крикнул Фима вслед, возвращаясь к созерцанию привозного бытия.

Акт 8. Дорога скорби до родного дома

Жора летел по улице Пантелеймоновской так, что трамваи притормаживали, чтоб уступить ему дорогу. В одной руке у него был кулёк «BOSS» с камбалой и пупырчатым «Экстазом», во второй — остатки старой сумки, где сидел помидор-мутант и лауреатка всесоюзных конкурсов овечья брынза.

В голове у него стучал один и тот же мотив: «Успеть до мамы, успеть до мамы…» Если тётя Соня приедет раньше, она зайдет в пустую кухню, посмотрит на чистую плиту и скажет Циле свою коронную фразу: «Цилечка, детка, твой муж не просто не может заработать на приличный обед, он даже не может организовать его доставку из приличного места!» А после этого она сядет на диван и будет вздыхать так громко, шо в серванте начнет звенеть хрусталь, купленный на её же свадьбу сорок лет назад.

Жора влетел в свой родной одесский дворик на Молдаванке со скоростью курьерского поезда. Во дворе, как обычно, на раскладных стульях сидел консилиум в лице мадам Берзон и тети Песи. Они бдительно следили за международной обстановкой в пределах одного отдельно взятого колодца.

— О, Жорик прибежал! — закричала тетя Песя, провожая его взглядом хищной птицы. — Жора, ты шо, ограбил рыбный павильон? От тибе пахнет так, как будто бы ты всю ночь спал в обнимку с черноморским флотом!

— Песя, не трогай мальчика, ты видишь, у него на лице написан весь уголовный кодекс! — отозвалась мадам Берзон. — Жора, твоя Циля уже три раза высовывалась в окно и кричала тудой, шо если ты щас не придешь, она сделает из твоих любимых удочек штакетник для палисадника!

Жора ничего не ответил, только хрипнул что-то нечленораздельное и рванул вверх по деревянной лестнице на второй этаж.

Акт 9. Битва титанов на кухне

Дверь квартиры захлопнулась, и Жора рухнул в коридоре на пуфик, тяжело дыша и вываливая всё своё богатство прямо на паркет. Из кухни мгновенно выплыла Циля. В руках у неё была скалка, кудой она мешала тесто, но выглядела она с ней так, будто бы собиралась разгонять митинг оппозиции.

— Ну и где ты ходишь, Жора?! — закричала Циля, упирая руки в бока. — Мама уже звонила с вокзала! Она сказала, шо таксисты в этой Одессе совсем потеряли стыд и хотят за дорогу столько, как будто бы они везут её не на Молдаванку, а прямо в Париж через Житомир! Шо ты принес? Показывай щас же!

Жора молча протянул ей кулёк «BOSS». Циля заглянула внутрь. Её лицо за секунду поменяло три оттенка: от бледного до пунцового.

— Жора… — тихо, с пугающей вежливостью произнесла она. — Я щас правильно вижу своими глазами, или у меня начались галлюцинации от голода? Шо это за синие чудовища? Почему эти баклажаны выглядят так, как будто бы у них подростковые прыщи?! Я же тибе русским языком говорила: не брать с пупырышками!

— Цилечка! — Жора вскочил с пуфика, активно жестикулируя руками. — Ты ничего не понимаешь! Это же элитный сорт! Вано клялся своими золотыми зубами, шо это «Привозной экстаз»! Его щас берут во все рестораны на Дерибасовской! Сам Наум Грицацуев после этой икры помолодел так, шо его жена опять прячет от него заначку!

— Какой Наум?! Какой «Экстаз», поц ты этакий! — Циля замахнулась скалкой. — Мама увидит эти прыщи и решит, шо мы хотим её отравить, шоб освободить жилплощадь! Она же устроит нам тут такие «Тайны Приморского бульвара», шо мы будем бежать отсюда до самого Марселя без компаса!

И тут в коридоре раздался длинный, требовательный звонок в дверь. Звонили три раза — коротко, коротко и один раз длинно, со значением.

В квартире наступила мертвая, гробовая тишина. Даже камбала в кульке, кажется, перестала шевелиться.

— Мама… — прошептала Циля, мгновенно бледнея и пряча скалку за спину. — Она приехала. Жора, быстро хватай эту рыбу, беги на кухню и делай вид, шо ты её жаришь уже два часа! А я пойду открывать эту камеру пыток…

Жора схватил кулёк «BOSS», помидор и брынзу и во главе с этим продовольственным отрядом шмыгнул на кухню. Сердце у него колотилось где-то в районе правого кармана брюк. Шоу начиналось.

Акт 10. Явление тёти Сони народу

Дверь со скрипом отворилась, и в коридор вплыла тётя Соня. Она заходила в квартиру так, как заходят триумфаторы в покорённый Рим — с высоко поднятой головой, огромным фибровым чемоданом на колесиках и дорожной корзинкой, откуда подозрительно и очень недовольно мяукало. Кот Аарон приехал вместе с ней, чтоб лично проконтролировать Жорино падение.

— Цилечка, деточка! — с порога запричитала тётя Соня, выставляя чемодан прямо на Жорин левый тапочек. — Шо ты стоишь с таким бледным лицом, как будто бы тибе щас принесли повестку в народный суд? Или твой Жорик снова проиграл в домино полугодовой бюджет вашей несчастной семьи? И почему в этом доме пахнет так, как будто бы на вашей кухне только шо закончилась подпольная сходка контрабандистов?

— Мамочка, ну шо вы такое говорите прямо с порога? — Циля картинно бросилась обнимать маму, стараясь телом загородить проход в сторону кухни. — Жорочка у меня золото! Он целое утро бегал по Привозу, шоб достать для вас самую лучшую, самую свежую рыбку! Она ещё два часа назад плавала в море и думала за своё прекрасное будущее!

Тётя Соня прищурила правый глаз, аккуратно сняла свою благородную шляпку с искусственной вишней и швырнула её точно на вешалку.

— Циля, не делай мне смешно, моё сердце этого не выдержит, — Соня поправила шаль. — Твой Жора и приличная рыба — это две вещи, которые могут встретиться только в толковом словаре на букву «Х», в слове «Химера». Ладно, пусти маму, мама хочет помыть руки и посмотреть, кудой уходят мои лучшие годы, потраченные на твое воспитание.

Корзинка на полу снова издала утробное «Мяу», причём с таким британским акцентом, что Жора на кухне непроизвольно вытянулся по стойке «смирно».

Акт 11. Разведка боем на кухне

Жора на кухне судорожно пытался сделать камбале обрезание хвоста, чтобы эта королева Черного моря поместилась хотя бы на самую большую чугунную сковородку. Чешуя, которую Люся недочистила, летела во все стороны, включая Жорин нос.

Тётя Соня вошла на кухню бесшумно, как призрак коммунизма. Она остановилась у порога, заложив руки за спину, и начала медленно сканировать помещение взглядом опытного судебного эксперта.

— О, Жорик! Живой ещё? — вместо здравствуйте выдала Соня, внимательно разглядывая чешую у него на лбу. — Шо-то ты выглядишь так, как будто бы тебя всю дорогу везли сюдой в багажнике без кондиционера. Шо ты делаешь с этой несчастной рыбой? Ты её жаришь или просто пытаешься уговорить её умереть во второй раз?

— Тётя Соня, здрасти, шоб вы так жили, как мы вам рады! — Жора выдавил из себя улыбку такой ширины, что у него заболели ушные раковины. — Смотрите, какую камбалу я вам оторвал у мадам Люси! Чистый жир! Она из воды вылезала и сама просилась к вам в тарелку!

Тётя Соня подошла ближе, наклонилась над раковиной и подозрительно ткнула рыбу указательным пальцем с безупречным маникюром.

— Жора, ты хочешь сказать мне, шо эта плоская субстанция — камбала? — Соня хмыкнула. — По-моему, на неё просто случайно наступил портовый кран, и Люся продала тибе этот несчастный случай по цене элитного деликатеса. Ладно, для холодца сойдет, если добавить туда две пачки желатина и много твоих слез. А шо это за натюрморт лежит у тебя в углу?

Она повернула голову в сторону подоконника, кудой Жора опрометчиво вывалил остатки привозного улова.

Мир вокруг Жоры снова замедлился. Взгляд тёти Сони намертво зафиксировался на пупырчатых баклажанах от Вано.

Акт 12. Экспертиза «Привозного экстаза»

В кухню тихонько просочилась Циля, держа в руках полотенце и готовая в любой момент упасть в обморок для спасения мужа.

— Жора… — тихо, с леденящим душу пафосом произнесла тётя Соня, указывая пальцем на синенькие. — Подойди сюдой ближе. Шо это за фиолетовый кошмар? Почему эти баклажаны выглядят так, как будто бы они провели свою бурную молодость в компании портовых грузчиков и подхватили там все известные науке болезни?

— Мама! — вмешалась Циля, хватаясь за сердце. — Вы ничего не понимаете в высокой кухне! Это же новый, дефицитный сорт! Называется «Привозной экстаз»! Его щас во все французские рестораны на Дерибасовской везут контрабандой! Жора за ним два часа в очереди стоял, чуть драка не случилась с директором оперного театра!

Тётя Соня медленно взяла один пупырчатый баклажан, подняла его на уровень глаз и посмотрела сквозь него на солнце, будто это был благородный хрусталь.

— «Привозной экстаз»?.. — Соня прищурилась так, что Жора захотел уехать в долгосрочную командировку в Магадан. — Циля, детка, этот «экстаз» рос на заднем дворе заброшенной обувной фабрики, кудой сливали отходы гуталина! Посмотрите на эти прыщи! Если я сделаю из этого икру, то у нашего Аарона вылезет вся шерсть, а у твоего Жорика начнется такой экстаз в районе поясницы, шо он будет бегать до аптеки быстрее, чем украинская сборная по футболу!

— Тётя Соня! — взмолился Жора, чувствуя, что надо идти ва-банк. — Клянусь честью нашей семьи! Если икра из этих синеньких вам не понравится, я лично… я лично отдам Аарону свои лучшие импортные удочки под когтеточку!

Кот Аарон в коридоре, услышав за удочки, одобрительно и громко муркнул из своей корзинки. Тётя Соня посмотрела на Жору, потом на баклажан, потом снова на Жору. На её лице проступила едва заметная, чисто одесская ухмылка.

— Ладно, Жорик. Ты поймал меня на моем слабом месте — на любви к животным. Циля, бери нож, будем делать операцию этому «экстазу». А ты, зятек, иди сюдой и открывай бутылку домашней наливки, кудой я привезла с собой. Будем лечить твой менингит перед обедом.

Жора выдохнул так громко, что со стола сдуло две чешуйки камбалы. Первый раунд был выигран, но впереди была главная интрига воскресенья — дегустация синеньких с пупырышками.

Акт 13. Священнодействие над синенькими, или Дым над Молдаванкой

Кухня Жоры превратилась в филиал одесского ада, но в хорошем, кулинарном смысле этого слова. Тётя Соня завязала свой парадный фартук с воланами так туго, как будто бы собиралась идти в рукопашную на главного санитарного врача Привоза.

— Так, Жора, стой там, где ты стоишь, и не дыши в сторону продуктов, у тебя от волнения углекислый газ портит структуру овечьей брынзы! — скомандовала Соня, выстраивая синенькие на газовой конфорке. — Запомни сам и передай своим нерожденным потомкам: настоящая одесская икра из синеньких не варится в духовке, как эта ваша диетическая тоска! Она печётся прямо на огне, шоб шкурка сгорела к чертовой матери, а внутри остался дух костра и легкий налет цыганского романса!

Жора послушно отошел к холодильнику, нежно прижимая к себе бутылку тещиной наливки. Бутылка запотела и манила его так, как манит путевка в санаторий «Аркадия» в разгар августа.

Тем временем на плите баклажаны от Вано начали подозрительно шипеть. Их пупырышки под воздействием открытого огня лопались с тихим, деликатным треском, пуская по кухне такой густой, маслянистый и умопомрачительный аромат, что у кота Аарона в коридоре началось обильное слюноотделение. Он даже перестал драть когтями обшивку двери и сел у порога кухни, интеллигентно поджав хвост.

— Циля, детка, швыряй сюдой деревянную доску! — кричала тётя Соня, ловко переворачивая горячие баклажаны прямо пальцами. — И упаси тебя бог дать мине металлический нож! Ты шо, хочешь, шоб икра окислилась и стала цвета лица твоего мужа, когда он видит квитанцию за отопление? Икру рэжут токо деревянным или костяным ножиком! Жора, почему у тебя в доме нет костяного ножа? Ты шо, до сих пор не съел ни одного приличного мамонта?

— Мамочка, у нас есть специальная деревянная лопатка от тефлоновой сковородки! — лихорадочно рапортовала Циля, параллельно уничтожая гигантский помидор «Микадо».

Помидор под её ножом исходил густым, сахарным соком. Он был такой огромный, шо занял три глубокие тарелки, и тётя Соня, мазнув по нему взглядом, неохотно буркнула:

— Ну ладно… За помидор твоему поцу можно простить половину его грехов. Такой томат рос явно под личным присмотром начальника Одесского порта. Жора, наливай уже свою микстуру, а то у меня от вашей кулинарии щас начнется упадок сил в районе правого предсердия!

Акт 14. Парад на Дерибасовской в отдельно взятой квартире

Через час стол в гостиной выглядел так, что его можно было фотографировать для обложки журнала «Роскошная жизнь на Молдаванке».

Центральное место занимала камбала от мадам Люси. Она была обжарена до такой безумной, золотистой, хрустящей корочки, что казалось, если к ней прикоснуться вилкой, она издаст победный марш. Рядом покоилась брынза мадам Хаи, нарезанная толстыми кубиками, сквозь которые сочилась благородная соленая слеза. Помидоры «Микадо» были густо посыпаны фиолетовым базиликом и политы домашним подсолнечным маслом, откуда пахло семечками на весь двор.

И, наконец, в хрустальном салатнике, купленном еще на совершеннолетие Цили, лежала ОНА. Икра из пупырчатых синеньких. Она имела нежный, оливково-золотистый цвет, слегка поблескивала чесночным маслом и пахла так, что соседский пес на первом этаже завыл от зависти к человеческой цивилизации.

Тётя Соня села во главе стола. Кот Аарон устроился на соседнем стуле с таким видом, будто бы он как минимум председатель жюри на конкурсе Мисс Черное Море.

— Ну шо, семейство… — Соня медленно взяла графин с наливкой, налила три рюмки до самого края, так чтоб поверх стекла образовался мениск. — Давайте выпьем за то, шоб мы так жили, как вы тут мине рассказываете за свои трудности. Жора, бери рюмку, но смотри мине в глаза. Если я щас попробую этот твой «Экстаз» и мине станет грустно, твои удочки завтра уедут на Староконный рынок в секцию «Всё по рублю».

Жора сглотнул слюну, кивнул и опрокинул рюмку. Наливка прошла по пищеводу как горячий кусок кашемира — мягко, с нотками вишневой косточки и легким намеком на то, что жизнь, в принципе, не такая уж и плохая вещь, даже если к тебе приехала тёща.

Акт 15. Вердикт кота Аарона и окончательная картина маслом

Наступила секунда абсолютной, звенящей тишины. Тётя Соня взяла корочку черного бородинского хлеба, аккуратно намазала на неё толстый слой икры из пупырчатых синеньких, сверху положила тонкий, как папиросная бумага, ломтик брынзы и медленно, с достоинством истинной королевы, понесла этот бутерброд ко рту.

Жора зажмурился. Циля перестала дышать со скоростью один вдох в минуту. Во дворе затих даже трамвай №5.

Тётя Соня откусила половину. Её челюсть сделала три плавных движения. Глаза затуманились, как Одесский залив во время осеннего шторма. Она замерла.

— Мама… — тихо, на грани ультразвука прошептала Циля. — Ну шо там? Шо говорит ваше авторитетное мнение?

Соня не ответила. Она отломила маленький кусочек бутерброда с икрой и аккуратно положила его на блюдечко перед котом Аароном. Кот подошел, подозрительно понюхал своими усами, зажмурился… и с чудовищным урчанием мгновенно слизнул всё до последней капли, после чего начал бешено намывать морду правой лапой.

Тётя Соня медленно повернула голову к Жоре. Её лицо, еще минуту назад выражавшее готовность расстрелять весь Привоз без суда и следствия, вдруг разгладилось.

— Жора… — тихо, со значением сказала она. — Подойди сюдой ближе, я хочу посмотреть на твои глаза. Твой Вано с золотыми зубами… он таки да не соврал. Это не просто «Экстаз». Это чистый синагогальный хор с оркестром Одесской филармонии! Эта брынза… этот помидор… Жора, у тебя впервые в жизни руки выросли из того места, кудой господь планировал их поставить по штатному расписанию!

Жора почувствовал, как у него за спиной резво вырастают крылья размером с хорошего пеленгаса.

— Та ты шо, тётя Соня! — закричал он, сияя как начищенный самовар. — Я же говорил! Привоз — это же не просто базар, это же академия вкуса! Наливай еще по одной, бо камбала щас обидится, шо мы едим её без должного уважения к её морскому прошлому!

— Наливай, зятек, наливай! — весело отозвалась Соня, потянувшись за вторым куском рыбы. — Циля, детка, дай твоему мужу самый большой кусок камбалы, он сегодня его честно заработал своим менингитом!

За окном весело шумела вечерняя Мясоедовская улица, где-то вдалеке привычно громыхал двадцать первый трамвай, во дворе мадам Берзон громко ругала своего Моню за то, шо он не Жора, а в маленькой уютной квартире в самом сердце Молдаванки царил абсолютный, стопроцентный и чисто одесский мир. Картина маслом.

Лет 5 назад, когда я впервые с ней познакомилась на одном страшно важном корпоративном событии, она была мисс Справедливость. Воинственная, тонкая, натянутая как струна. Похоже, слово «Дисциплина» было ее вторым именем. Жанна д’Арк своей маленькой Франции. Женщина с неизменным мечом в руках. Ее называли Снежной Королевой. Мы все её так называли. Она, наверное, знала об этом, и, думаю, тогда ей это даже нравилось. Это потому, что она умела держать лицо и чувства под строжайшим контролем и всегда осмеливалась. Есть такое качество у редких Красивых людей — смелость. Это не когда не страшно, а когда страшно до леденящего холода по коже, когда что-то в теле (предположительно душа, но наука это пока не доказала) проваливается в какую-то черную пропасть, которая вытаскивает из тебя силы, энергию, жизнь. Но ты осмеливаешься заглянуть в эту тьму. Осмеливаешься увидеть ее взгляд в ответ и поспорить с ней о том, кто тут главный.

Это очень непростой диалог. Это не болтовня за чашечкой кофе, под уютным пледом — это спарринг. Тут никогда не знаешь, кто победит. Я в своей жизни вижу много людей, проигравших этой тьме, а может, даже и не боровшихся никогда. Они другие. Они как мальчик Кай, с льдинкой вместо сердца. Живут, функционируют, переживают по пустякам, но не глубоко, так, как будто плавают в лягушатнике. Есть такая придумка, кто был на море, знает. Такое мелководье. Там вода потеплее, волн нет и безопасно плескаться. Особенно для Кая. И если иногда им и хочется сложить из осколков (осколков чего, интересно?) слово «Вечность», то постоянно не хватает букв.

И они не осмеливаются искать, выходить за мелководье, изучать свою тьму.

А она осмеливается. Всегда. Такая красивая, такая нежная, искренняя. Такая сильная в спарринге со своим льдом.

Когда я разговариваю с ней, а это бывает почти каждую неделю, приходят новые понимания уже и для меня. Вот, например, я теперь знаю, что сказочная Снежная Королева забрала к себе мальчика Кая не для того, чтобы разлучить его с какой-нибудь Гердой, теплой комнатой с печью, уютной бабушкой, пекущей пирожки, и розами за окном, а для того, чтобы он попробовал оставаться смелым. Таким же смелым, как тогда, когда не испугался ее, когда осмелился заговорить с Ней и даже прокатиться на ее санях. Если бы он справился, то и льда в сердце не осталось бы, и слово «Вечность» получилось собрать из осколков. Но, увы. Мы все имеем не ту жизнь, которая нам предначертана, не ту, которой достойны, а ту, на которую осмелились!

А ты, моя Снежная Королева, осмеливаешься каждый гребаный день! День, который — постоянный вызов и экзамен на прочность, на гибкость, на доброту, на смелость, на любовь и даже немножечко на Вечность)

И не устает моя Королева находить мальчиков и девочек с задатками смелости, и хватает ей любви и терпения помогать справиться со льдом в их сердцах и не потерять свое тепло. То тепло, на которое она осмелилась. Самое необходимое, самое трепетное и такое труднодостижимое, что иногда кажется невозможным. Тепло к себе. Особенно, если ты — Снежная Королева!

Всегда хочу обнять тебя крепко руками, но пока могу только душой (хотя наука это и не подтверждает).

С любовью, Лана.

Но кукла так и манила Тоню своей милой фарфоровой головкой.

Она подбежала к жадине и стала тянуть игрушку за эту голову, ну и оторвала ее. Девочка заорала.

На крик прибежала ее мать, пузатая, стала ругаться: зачем Тоня, растакая, разэдакая сломала дорогую вещь. Обиженная девочка выпалила:

- Ну и ладно, дядя Паша придет, я его попрошу, он мне еще лучше купит!

Пузатая тетка охнула и медленно села в сугроб.

Теперь уже на шум вышла Тонина мама и, в свою очередь, накричала на пузатую тетку, которая сидела в сугробе, и как рыба, молча открывала рот.

- Нечего во двор дорогие вещи выносить, детей дразнить. Сами виноваты!

Дома, стоя в углу на соли, Тоня хныкала:

- Мамка, за что? Ты же сама сказала, что я правильно сделала…

- Не за куклу, а за то, что болтать не надо о том, что в доме происходит, это никого не касается. Про дядю Пашу зачем ляпнула? – говорила мать, скорее не сердясь на Тоню, а с досадой в голосе. – У них итак все есть. А мне тоже надо!

***

Резко заболел живот, сон, как рукой сняло. Тоня, женщина шестидесяти лет, лежала одна в маленькой узкой палате. Мама покойница приснилась.

***

Тоня осталась сиротой в 9 лет.

Детство, юность провела в детском доме.

-Ой, Марья Матвеевна!- зашептала сдавленным голосом тоня и со всего маху запрыгнула на кровать, - Ай, больно! - тут же чуть ли не закричала в голос, потому что вместо матраса у нее была тряпочка с несколькими комочками ваты и шелухой от семечек, которая тут же просыпалась из дырки на пол.

- Девочки! что за шум? павлова, завтра дежуришь по спальне! - строго скомандывала Марья Матвеевна, немолодая женщина.

- Почему дежурная? - захныкала Тоня.

- за семечки под кроватью!А будешь пререкаться, всю неделю отдежуришь, Марья Матвеевна была неумолима.

Воспитательница ушла. Некоторое время в комнате, где спало много девчонок разного возраста, было тихо.

- Девочки, почему у меня такой матрас? - не переставала ныть Тоня.

- Подрастешь, узнаешь! - ответила ей красивая старшая девочка. Все остальные прыснули сдавленным смехом в подушки.

- ну вон у Ляльки нормальный матрас, а она тоже маленькая, - Тоня не унималась.

- Ляльку не трогать! - тут же угрожающе приказала коротко стриженная черноволосая старшая девочка.

Тоня ее боялась. Говорят, что у них отец убил маму топором на глазах у младшей Ляльки. Теперь та не вылазит из дурки, а старшая с тех пор не улыбается, только сестренке.

- Ладно, девчонки, мне тут тетка гостинцы привезла, - разрядила обстановку красивая девочка, она обходила каждую кровать с большим полотняным мешочком с семечками, которые расточали дурманящий аромат, - берите больше, будем Тоньке матрас набивать, а то у нее мослы болят.

все засмеялись негромко. Красивая девочка умостилась на кровати, оголив бессовестно свои белые ноги, золотистые кудри струились по плечам, точенное личико, Тоня залюбовалась ею, та ей напомнила греческую статую, как в учебнике по истории, и имя у нее было Елена, так и хотелось добавить прекрасная.

- Когда ты уже к этой тетке уедешь? - завистливым голосом поинтересовалась девочка-мышь, с такими же, как у грызуна маленькими глазками бусинками и остреньким носиком, даже тощий хвостик на голове был из волос серого цвета. А завидовать было чему. Тетка приезжала к племяннице чуть ли не каждую неделю, кормила ее сладкими молочными сливками с выпечкой, отварными яйцами и домашней колбаской. А девчонкам всегда передавала семечки, яблоки, сливы, а зимой сушки и пастилу из фруктов. Лена была красивая, добрая и не жадная. Тоня очень хотела быть такой, как она.

- Да что я там забыла то, в деревне? я такая красивая буду коровам хвосты крутить? - отвечала девочка, откинув золоты локоны с покатых плеч, на которых даже ситцевая казенная сорочка смотрелась, как шелковый пеньюар, - в училище буду поступать на продавца, получу общежитие, а потом выйду замуж за директора магазина.

- А как же Лешка? он же по тебе сохнет , - не унималась серая девочка-мышь.

- а что мне может Лешка дать? ну если только красивых детей, - не обращая внимания на завистливые интонации, отвечала Лена.

Девочка-мышь оказалась очень болтливая:

- Вон у Ольки и Ляльки хоть отец есть, выйдет из тюряги, заберет их отсюда. А у меня никого...

- Валька, хорош ныть и завидовать, - осекла болтушку черноволосая неулыбчивая девочка с таким нежным именем Оля, - ведь знаешь, что нам с Лялькой такой отец не нужен, и вообще мужики никакие не нужны, все они звери, одно горе от них.

в спальне повисла тишина.

Но тут вдруг Елена прекрасная грациозно встала с кровати, тихо кошечкой подошла к койке спящей маленькой девчонки, и сняла с грядушки хлопчатобумажные коричневые чулки. Многозначительно помахала трофеем. Старшие одобрительно заохали.

В комнате из малышей не спала только Тоня, потому что она была новенькая и у нее ужасный матрас.

- А зачем ты взяла чужие чулки? - озадачилась несмышленная девочка.

Взрослые девочки опять прыснули сдавленным смехом.

- Понятно, вырасту, узнаю, - захныкала Тоня.

- Повесила не на шею, а на грядушку - ходи босая! Учись, салага, - дала бесплатный совет Оля, - вырастешь и тебе надо будет...

Тоня, правда мало чего понявшая из сказанного, тут же заваязала на шее шарфик из чулок на два узла...

И пусть взрослеть в детском доме было трудно, но Тоня выросла веселая, красивая, как мать с косой до пояса. Любила петь, танцевать. И подруг у нее было много, до сих пор встречаются, а уже 40 с лишним лет прошло после выпуска. А что до мелкого воровства, так ведь девочки, им же надо, что уж вспоминать такую ерунду.

Для своих дочек Тоня старалась сделать все.

В молодости все как-то удачно складывалось. И дом купили, и огород вели, продавали овощи, деньги были всегда. Мужа Тоня очень любила. Красивый был, дерзкий.

Он все и разрушил.

В 35 лет осталась одна.

Обидел он сильно. Итак гулял ,но когда родил от малолетки дочку, да еще свекровь откровенно несла той деньги, подарки, Тоня поняла, что это уже слишком.

- Мама, зачем вы так делаете!

- Тоня, там же девчонка, ей же надо!

- А я что? Не человек? Через меня можно и перешагнуть?

- Тебе что 16? Понимать сама должна, за мужа переживать!

Но Тоня понимать не хотела, она тоже женщина, красивая, любящая, и она тоже мать, хоть ей уже и 35, а не 16.

Закружился хоровод мужчин в ее жизни.

Но ни один больше особо не задержался в жизни Тони, хоть она и была красивая, хлебосольная, веселая. Все ее кавалеры были женатыми. Воровала свое женское счастье Тоня, совсем как мать когда-то. Но ведь она не виновата, что молодая соперница разрушила семью. Что же ей теперь ничего и не надо?

***

Шевелиться было больно. Тоня осмотрела палату. Такая узкая с высоченным потолком, с которого свисала лампочка с круглым абажуром, в нем отражался оконный переплет. Ни дать ни взять, как крест в изголовье, и палата, как могила, узкая и глубокая.

2.Аля.

По больничному коридору бежала девчонка, в глазах светилось счастье, на щеках горел румянец. По ходу она заглядывала по очереди в сестринскую, процедурный кабинет, даже в ординаторскую открыла дверь, наконец, добежала до раздаточной. Там Тоня, а она работала санитаркой в детском отделении больницы, и дежурная медсестра собирались пить чай.

- Бабушка! Я нашла телефон! Представляешь! – без предисловий выпалила Аля, старшая Тонина внучка.

- Вот это да, я рада за тебя, ты так хотела телефон и вот нашла, - порадовалась бабушка за Алю.

- Здравствуй, Аль, так может надо позвонить по какому-нибудь номеру, у нас поселок маленький, хозяин быстро найдется, отдашь за вознаграждение, - вмешалась медсестра.

Тоня работала в поселковой больнице, рассчитанной на небольшое количество коек, тяжелых пациентов сразу отправляли в районную больницу, лежали тут в основном старички со старушками в терапевтическом отделении, да сопливые ребятишки с мамками в детском. На ужин прибегали дети работниц делать уроки, или просто показаться матерям на глаза. Так и Тонины дочки, а потом и внучки выросли в коллективе.

- Вознаграждение, конечно, дадут 100 рублей, что на них телефон купишь? – возразила Тоня, - у матери денег нет лишних, пусть уже, и на нашу бедность привалило хоть так.

Старшая дочь работящая была. Но почему -то нигде не задерживалась надолго на работе. Каждый раз рассчитывалась с какими-то разбирательствами, доказать ничего не могли, но приходилось увольняться. А что делать. Платили бы зарплату во время. жить то ей надо было на что то, внучка, опять же, подрастала, другие с работы больше несут. И муж ее бросил с маленькой дочкой на руках.

Но Тоня справилась одна с детьми в свое время, вот и дочь приспособилась как смогла.

Аля радовалась, болтала без пауз:

- Теперь надо бы подзарядку купить.

Тоня посетовала, что непредвиденные траты.

Так они щебетали, пока в коридоре не послышались тяжелые быстрые шаги. В раздаточную решительно зашел мужчина, со всего маху стукнул по столу ладонью, сказав одно слово:

- Телефон!

Аля покорно положила гаджет на стол. Так же решительно и молча мужчина взял аппарат и пошел на выход, бросив все таки на прощание:

- Эх, Антонина, яблоко от яблони….

Когда мужчина ушел, Аля взорвалась:

- Это меня девчонки выдали! Сашка сам его на парте оставил и ушел! Фу, ябеда какой-то, папочке нажаловался! Бабушка, у меня опять нет телефона!

девочка громко хлопнула дверью и побежала по коридору.

Повисла пауза. Тоня села за стол, там все в чашках остыло.

- Даже чай девчонка не попила, - посетовала Тоня, немного помолчав, добавила – прибежал с кулаками, денег куры не клюют, могли бы и новый купить своему балбесу, пусть бы и дальше раскидывал.

Тоня посмотрела на медсестру, поняла, что сочувствия она не дождется, сменила тему.

- Даже и не знаю в кого она такая. Все ей что-то надо.

3.Младшая.

Вот только младшая дочка была с амбициями. Дерзкая, как отец.

Если старшая была уже большая, когда Тоня развелась, и сама уже заглядывалась на мальчиков. Мамины приключения ее не интересовали, свои были переживания. То младшей было только 4 года, и ни на какие подарки папку своего она не променяла, любила его.

Трудно было с младшей.

***

Пришел лечащий врач.

- Ну что сказать, Вам повезло. Уже и не надеялись, что придете в себя. Как же Вас угораздило, хорошо, что больше никто не пострадал.

- Да сама не понимаю, доктор. Крыс недавно травили в погребе. Может, не промыла овощи, даже не могу и понять, как вышло.

Слезы потекли сами из глаз то ли от боли, то ли от обиды.

***

- Любанька, беги калитку открывай, вижу фура уже на нашу улицу поворачивает, - радостно закричала Тоня старшей, выглядывая в окно из кухни, где готовила обед.

Люба, девочка 13 лет, с длинной косой, как у матери, красивыми глазами бойко побежала во двор.

- А ты чего застыла? - с досадой спросила мать у младшей, об которую чуть не споткнулась, потому что та уселась возле стенки у двери.

Ножки вытянула, кулачки сжала, уставилась в одну точку, губы поджала, сидела, как маленький зверек, сердитая.

- Горе ты мое!

Тоня схватила девочку, отнесла на диван, где та так и не расслабилась, а все продолжала смотреть немигающими глазами и сердиться.

- Ну сиди, злись, вся в отца!

А тут уже и гость дорогой на пороге. веселая Любанька несла в двух руках подарки.

- Ой, сколько дядя Игорь гостинцев привез! - затараторила та с порога, и убежала рассмтривать подарки.

Игорь - водитель-дальнобойщик, женатый красавчик. Когда приезжал на постой, был щедрый, веселый.

Глаза Тони светились счастьем, пусть ворованным, не долгим, но ее счастьем. А что еще нужно женщине?

- Садимся обедать, там уже и банька подоспела, - хлопотала Тоня,- Люба, веди Таю!

- Она не хочет, - ответила дочка.

После обеда, Тоня, румяная, с распущенными волосами парила Игоря в бане... Счастливые и утомленные они пили чай дома.

- Мам, а что с Тайкой? - закричала Любанька.

Взрослые забежали в комнату, девочка, как ее посадила мать, так и сидела все это время, только глаза закатила, посинела вся. Игорь тут же схватил ее, Тоня побежала рядом, мигом на фуре доехали до скорой помощи. Откачали, успели.

- Тонь, у моего сына тоже падучая болезнь, прости, но это она из-за меня так. Поеду я домой. Прощай, - не смотря в глаза, сказал Игорь, даже не поцеловал на прощание, просто уехал. Навсегда.

Маленькая девочка сидела на кроватке в палате, сжимая кулачки, все твердила:

- Пусть он уедет, пусть он уедет!

- Да уехал уже, не приедет больше, никто больше не придет, обещаю тебе, прости милая, только живи, - Тоня, стоя на коленях перед кроваткой, уткнувшись в ножки дочери горько заплакала.

В чем она виновата? всего то и надо было ей немного счастья.

4.Внученька

Если старшая дочь жила отдельно, после развода у нее остался какой, никакой домик, да и содержала она себя сама, то младшая жила с Тоней.

Жалела мать ее, боялась в детстве наказать лишний раз. Поэтому дерзость у той с возрастом только усиливалась. В какой-то момент опустились у матери руки. А отец Таи , бывший муж тони, когда дочь родила в 17 лет не известно от кого, только и смог сказать:

- Вся в мать!

Так что хлопоты с внучкой легли полностью на Тонины плечи. А пришлось побегать по врачам, то энурез, то голова.

Любимая внучка, выстраданная.

Тоня работала в больнице санитаркой в детском отделение, насмотрелась на всякое, поэтому, не надеясь на дочь, та еще сама ребенок, растила Машу практически одна. А девчонка росла смышленая, только материнского внимания ей не хватало.

А мать работала. Без образования, 17 лет, благо родственница по мужу взяла ее торговать цветочками. Хорошо получалось у дочери продавать цветы, особенно на 8 марта, да так, что случился скандал. Ну а что. У нее ребенок маленький на руках. Дом без ремонта. Жизнь загнала ее в угол. А родственница не обедняет, не успевают машины менять, а у Тони ветер гуляет по дому, где ребенок малой скоро ползать начнет. Младшей очень надо было.

Ремонт сделали.

Ничего доказать не смогли, а мать одиночку любой обидеть может.

А не хотела дочь быть матерью одиночкой.

Хотела дом полную чашу, семью.

- Мама, мы с Витей решили жить вместе, - без предисловий сообщила Тая матери.

Красивая она у Тони выросла, конечно, русые шикарные волосы, милые черты лица, характер, ох не подарок, вся в отца. Но , опять же, рукодельница какая, за что не возьмется, все получается красиво. И Машу она любила, но не ко времени родила ее. В строгости держала, лишний раз по голове не погладит, только если в хорошем настроении бывала, ну а если приласкает, то счастливее Маши нет никого на свете.

Вот и сейчас Тая вся светилась, когда сообщала Тоне новость, а Машенька на руках сидела обласканная матерью.

Только Тоня не спешила разделить радость дочери:

- Как это жить? замуж зовет? что-то я не вижу сватов.

- какие сваты, мы просто будем вместе жить, - как от назойливой мухи отмахнулась Тая от матери.

- А у нас бордель что ли? или ты какая прокаженная, что бы замуж не звать? - Тоня начинала сердиться.

- как вам с Любкой можно приводить без штампа в паспорте мужиков, а я что не могу личную жизнь устроить?- взровалась переходя на личности, не особо заботясь о тактичности, Тая.

- от меня не ты ли всех отвадила давным давно! я даже уже забыла что такое личная жизнь! А у Любы свой дом, кого хочет, того и приводит. ты у меня живешь, да не одна, наустраивала уже личную жизнь, - Тоню тоже уже не остановить, - пусть твой Витя тебя и ведет к своей матери жить вместе с выводком твоим!

Тая вскочила, точно ужаленная, маша упала с коленок, ударилась, заплакала.

- чего орешь, как каракатица неловкая, горе мое! - закричала обиженная дочка, убежала к себе в комнату, перешагнув через ревущую Машу.

Тоня подняла девочку, осмотрела ее, не ушиблась ли.

- Да что же ты, как злыдня, дитя убьешь! - упрекнула она дочь.

на что из спальни сквозь рыдания слышалось: да что бы все поумирали..., счастья мне с вами нет... одна ты, мама во всем виновата! что если бы Тоня умерла, то она стала бы счастливая, наконец, а ей это очень надо: быть счастливой!

Для младшей дочери все домашние были помехой.

- Ба, почему мама такая сердитая? – спрашивала Маша Тоню каждый раз, когда получался скандал дома, а случалось такое часто.

- Да мешаю я ей. Счастья ей нет, вот как я умру, так она сразу счастливая станет и добрая, - с сарказмом в голосе отвечала Тоня.

Но истерики заканчивались, мало ли что в запале брякнешь...

5.Крыска.

Огород и сад Тоня любила, держала в порядке. Погреб всегда был полон запасов, солений, варений.

Умела она и на стол накрыть, и гостей принять.

Еще с детдомовской самодеятельности и пела, и плясала, всегда была веселая. Ценила немногочисленную родню, да и ее дружбой люди дорожили, прощая недостатки, люди не боги, а одинокой женщине всегда труднее удержаться на плаву, остаться дружелюбной и хлебосольной.

В этом году у Тони юбилей, 60 лет.

И это был для нее повод не для грусти, а для веселья, подведения итогов. Дочек вырастила красивых, самостоятельных. Две внучки любимых. Маше уже 5 лет. Дом сохранила. На здоровье не жаловалась, что еще желать от жизни.

Тоня составляла меню на праздничный стол. Пошла в подвал, Маша увязалась за ней. Обитая жестью дверь, большой замок, крутые лесенки, повеяло свежестью, Тоня включила фонарь. И с ужасом обнаружила, что в подвале похозяйничала крыска. Как пролезла, Тоня стала причитать:

- Вот, гадина, попортила сколько!

- Ба, а почему крыска гадина?

- Да потому что, я растила, собирала урожай, столько труда, а эта приползла и столько испортила, ой как жалко, вот несчастье, - со слезами в голосе ответила Тоня.

- она тоже кушать захотела, - встала на защиту крыски Маша.

- отраву она будет кушать, что бы она сдохла!

- Ба, а ты сейчас несчастная? Как мама?

- Конечно, несчастная, а ты как думала, для крыски запасы делала что ли.

- А если крыска сдохнет, ты станешь счастливая?

- Обязательно!

Купили отраву, разложили по подвалу. Маша везде хвостиком бегала за Тоней. Наконец , крыска сдохла. Трупик вытащили , пока Тоня искала во что положить ее, что бы отнести на свалку, Маша рассматривала с любопытством крыску.

- Ба, а крыска совсем не страшная, вдруг у нее детки, а мы ее отравили.

- Знаешь, внучка, может она и не страшная, только живая она меня делала ну очень несчастной, так что выбора у нас не было, - убедительно подвела итог Тоня.

6.Праздник.

День рождения удался. Много было выпито, съедено, только сама юбилярша не скоро присела за стол. Только открыли шампанское, а Тоня уже из-за занавески выходит в костюме японской гейши, да что там костюм: яркий халат, пара карандашей в кулю, и огромный веер. Дочка включила музыку, и вот вам и бабушка 60-ти лет, а вон какая грациозная.

Старшая внучка сделала презентацию фотографий, смотрели, смеялись, узнавали друг друга.

Дочки были красивые, веселые, счастливые. Младшая тискала Машу, держала ее на руках и целовала в макушку.

Гости ели, пили, а Тоне некогда. Зазвичала гитара , дорогие сердцу напевы. Вот он юноша, ее детдомовская любовь.

Только, когда воспитатели поняли, что между молодыми людьми возникли чувства, то их сразу разлучили. Перевели мальчика в другой детдом, даже не дали закончить восьмилетку. Может и жизнь по-другому сложилась бы…И только когда гости стали расходиться, Тоня присела поесть...

Было очень больно. И сквозь спутанное сознание, Тоня с ужасом слушала:

- Ба, я тебя очень люблю, но маму я люблю больше, а ты как крыска делаешь маму несчастной, ты не страшная, но ты должна умереть, я хочу что бы мама была всегда такая счастливая, как сегодня, и любила меня. Я тебе положила отраву, как крыске.

***

Тоня лежала одна, сжавшись в комочек, в палате-могиле с крестом в изголовье, слезы и обиды душили ее, и она еле сдерживалась, что бы не зарыдать в голос. Почему они такие? В кого они такие? что я делала не так? За что?

В палату ввалились все ее девчонки, громко галдя, кинулись ее обнимать, целовать, причитать.

Кровиночки.