Растягиваю то, что у меня осталось. Чай, курево. Окончательно надел на себя броню. Никому ничего не даю. «Нету ни хуя!». Никто уже и не обращается. Все понимают — я готовлюсь уйти. Мне безразличны дальнейшие отношения. Уже никто мне ничего не причешет: ни за тюремное, ни за общее, ни за что. Похуй.

Пасмурные дни. Погода не радует.

Периодически в отряде устраивают какие-то профилактические мероприятия. Заставляют гулять на улице по полдня. Тоже развлечение. В каждом углу локалки на вафельных полотенцах, которые выдают для бани, варят чифир. Весело, задорно проходит прогулка. Полотенце скручивается так, чтобы оно тлело, горело. Делается «морковка». На ней варится чай в алюминиевой пятихатке — поллитровой кружке. Приходится изгаляться. Полотенца у отряда практически все на это ушли.

Единственное, что радует — засыпаю я почти мгновенно. Несмотря на то, что пермское «Радио Болид» продолжает радовать меня разговорами про пизду каждый отбой.

Организм так вошёл в состояние режима, что плавно выключается в десять и включается в шесть.

Так как режим лайтовый, встаёшь не спеша. Да, ты должен выйти на эту зарядку. Особенно тебя никто не тащит туда. Ну, если мент придёт — конечно, тебе будет плохо. А так — всем всё равно.

Шатаешься. Бродишь. Пошёл на завтрак, поел. Пришёл. Ложишься спать на шконку. Пришёл мент — спрыгнул. Ушёл мент — лёг обратно. Опять спишь. Опять встал, опять попил чай, опять погулял. Обед, поел, пришёл, лёг спать, чуть-чуть поспал, погулял.

Из того, как я рассказываю, получается практически пионерлагерь. Даже Кирилл Серебренников так сказал — помню, в каком-то разговоре это пришили к кадрам документального фильма. Но это совсем не так.

Это тёмная клоака. Она поглощает. Отупляет тебя. Вводит в этот режим болота. Болото и инерция засасывают. Не то что развитие — тут даже о поддержании последних моральных или психологических качеств речь не идёт. Не говоря уже об умственных.

Всё это время я хожу, думаю. Этот поганый, долгий месяц.

Наконец — день суда.

Просыпаюсь в пять. Намываюсь, потому что больше не могу уснуть. В шесть — зарядка. Семь. Восемь — завтрак. Пришли с завтрака. Девять. Десять.

Объявляют списки. Я не слышу своей фамилии.

У меня опять сердце ухнуло. Тупик.

Вызывают в штаб, чтобы расписаться за решение суда.

Я не верю своим ушам. Глазам. Всему. Ноги подкашиваются. Счастье вперемешку с недоверием.

Неужели через десять дней я уйду домой?

Подписал. Пришёл в барак. Ответил на все вопросы земляков — подтвердил, что ухожу. Через десять дней.

Сразу начал получать задания: с кем связаться на воле, кому что передать.

Два дня хожу в сомнамбулическом состоянии. Остальное время провожу в подготовках.

Растягиваю всё по мелочам. Собираю бумаги. Договариваюсь, как мне должны принести одежду. В общем, разбиваю остаток своего срока на маленькие-маленькие задачи. И стараюсь максимально продлить время их исполнения. Чтобы просто занять голову и победить тоску.

Ну чем ближе этот день, тем всё менее мне понятно моё социальное, материальное — да какое угодно — состояние, которое меня ждёт.

Вернусь в свою ненавистную коммуналку. Увижу ненавидимых мною соседей. Из одного гвалта и хаоса — в другой.

И как-то не видно перспектив. Чем ближе к свободе, тем менее понятно, что там меня ждёт. С одной стороны, конечно, хочется освободиться. С другой стороны — что я под этим представляю? Нажраться. Погулять. Выебать кого-нибудь.

Всё настолько не устроено… Всё настолько разъебал, что восстанавливать это придётся даже не один месяц.

Я не знаю, куда идти работать. Я не знаю, где взять деньги на первое время. Я не знаю, где найти бабу сразу же. Это вообще с моими — несмотря на то, что я не урод — комплексами одиночки невозможно.

То есть, какой смысл мне вообще освобождаться? Если я настолько не готов, не подготовлен и вообще не понимаю, что там будет происходить.

Порой от этих размышлений охватывает почти паника. Ты перестаёшь понимать вообще смысл твоего существования.

Выйду — напишу Серебренникову. Чтобы взял в кино сниматься. Ну, примерно подобная чушь лезет в голову. Либо выйду — и сразу же мебельную фирму организую. Всё начнёт двигаться, крутиться, вертеться.

Но я понимаю, что у меня в силе характера нет таких качеств, которые позволяют долго, кропотливо что-то создавать. Я быстро охладеваю. Начну что-то — и потом сразу же бросаю через какое-то время. Поэтому ничего я, конечно, не сделаю.

Никакую мебельную фирму. Максимум, что я умею — собирать мебель. Ну и придётся где-то что-то искать. Какого-нибудь дядю, который будет мне платить потихонечку.

С такими мыслями проходят несколько дней. Худею. Не ем. Пью чай, курю сигареты.

Наконец этот день. Да.

Просыпаюсь в пять утра. К тем, кто освобождается, относятся снисходительно. Разрешают им, пока остальные спят, шататься по бараку.

Кипячу воду в нескольких чайниках. Прошу, точнее, ночного дневального это сделать. За пачку сигарет. Просыпаюсь — у меня уже вскипячёная вода.

Она проскочила мимо мужчины в палату, легла на кровать и отвернулась к стене. Она плакала бесшумно, ничего не слыша вокруг.

— Аня, — тронули её за плечо.

Девушка обернулась и увидела сидящую на её кровати женщину — она вроде тоже лежала в этой палате.

— Что? — глаза были красные от слёз, но сейчас Аня уже не пряталась. Оглядевшись, она поняла, что в палате больше никого нет.

— Все ушли на ужин, — сообщила женщина. — Тебе принести или сама пойдёшь?
— Сама, — тихо ответила Аня, вставая с кровати.

С этого дня Ольга Петровна взяла шефство над Анечкой: она в ней узнала молодую себя — такую же тихую и скромную, безобидную девушку, о которую все вытирают ноги.

Приход матери и отца в больницу Аню совершенно не обрадовал. Если мать и смотрела на неё сочувствующе, то папа вёл себя как обычно. Он почти повторил слова свекрови:

— Хватит тебе уже разлёживать в больнице. Домой пора. Свёкра к нам приходила, требовала, чтобы мы на тебя повлияли.

— Мне капельницы каждый день капают, — сообщила Аня.

— Ничего, обойдёшься. Что с вами, бабами, станется, вы же здоровые лошади. Давай, не дури и возвращайся к мужу, — строжился отец, и Аня понимала, что в отчий дом ей дороги нет.

«Что делать? Как быть дальше?» — эти вопросы постоянно крутились у неё в голове. Иногда накатывала такая тоска и чувство безысходности, что хоть в петлю лезь.

Через несколько дней к Ане пришла одна мама.

— Как ты, доченька? — спросила она.

Аня в ответ расплакалась и рассказала о том, как муж превратился в монстра.

— Ты уж не ругайся с ним, — посоветовала мать. — Всякое в семье бывает.

— Мама, это не семья, — прошептала Аня, с ужасом глядя на свою родительницу. — Я не хочу рожать детей там, где они будут всю жизнь только бояться.

— Доченька, но что же делать? — мать грустно смотрела на дочь.

— Уходить, мама. Уходить!

— Куда уходить, Анечка? Отец тебя домой не пустит. Для него позор — если дочь от мужа уйдёт.

— Да хоть на улицу! Лучше сдохнуть, чем так жить!

Мать промолчала в ответ. Она на такое никогда бы не решилась.

Смелость отвечать матери Аня нашла, а вот вопрос с жильём действительно был проблемой. А ещё она знала, что на работе ей придётся столкнуться с мужем, и это тоже тяготило — до дрожи в коленках, до желания забиться в дальний тёмный угол и больше оттуда не выходить. Ей нравилось в больнице, как это ни странно. Тут было спокойно, даже лечащий врач — мужчина — воспринимался совсем не так, как она могла себе представить.

— Аня, что думаешь делать дальше? — спросила у девушки Ольга Петровна, когда они сидели за одним столом во время обеда.

Пожав плечами, она ответила:

— Не знаю. Мне действительно некуда идти.

Ольга Петровна уже несколько дней вытягивала из Ани её трагическую историю и всё больше проникалась желанием помочь. Когда‑то давно она сама оказалась в подобной ситуации: сбежала из деревни с годовалым сыном от мужа, гонявшего её босой и в ночнушке по заснеженному двору.

Сначала в панике укатила в город, а там растерянно стояла на перроне и не знала, что ей дальше делать. Повезло — встретилась добрая женщина: приютила, пригрела, помогла устроиться. И теперь, глядя на эту тихую девушку, Ольга Петровна испытывала острое желание помочь тоже.

— Давай поживёшь у меня, — женщина с улыбкой глянула на Аню. — У меня вторая комната пустует. Там раньше сын жил, а сейчас у него своя семья, он живёт отдельно. А ещё я думаю, тебе стоит научиться борьбе.

— Какой борьбе? — не поняла Аня.

— У меня сын работает тренером по боксу, я с ним поговорю, и он возьмёт тебя к себе, — пояснила свою мысль Ольга Петровна.

Аня улыбнулась. Она представила, как надевает боксёрские перчатки — видела как‑то по телевизору обмундирование спортсменов.

— Боксом? Я?

— А почему нет?

— Это странно…

Вся история тут

- Бес, блядь, это ты, говномес старый! Ща придут из-за тебя весь петушатник расхуячат. А если произойдёт сие событие /непонятно с какой целью главпетух периодически использовал архаизмы/…

Сережа делает вид, что достаёт член из штанов. Вова деланно пугается.

- Я тогда тебя тухлая твоя дырень до конца срока в туалете похороню на уборке!

Вову гнёт ниже.

В оперотделе Вову журят и отпускают с богом - рассказывают нарядчики, моментально подхватывающие все события, они живут в нашем бараке и по вечерам делятся новостями. Сашенька жива и радует нас своим флегматичным фланированием по локалке.

УДО! В зоне каждый месяц уходит много зеков. Стараются не рубить. Лишь наиболее отъявленных распиздяев оставляют. За месяц надо мной начинает издеваться весь отряд.

- Сейчас вышел новый приказ прокуратуры. По вашим статьям не отпускают вообще.

- Не! Отпускают. Только я слышал тонну зелени занести надо.

- А у тебя, Алёша, ни тонны, ни гандонны!

Хохот. Делаю вид, что смирился и с таким исходом. Такой поворот не нравится экзекуторам.

- Ещё я слышал сейчас отпускают по вашим статьям по сроку, а у калитки опера вольные встречают: здрасти, воть тут эпизодец всплыл! Проедемте с нами!

Хохот громче. Ну его на хуй! Изображаю ужас. Так, видимо, пойдёт. Отстают.

Процедура простая. Полдня стоишь в штабе ждёшь очередь войти рассказать почему ты - гавно хочешь раньше освободится. Потом ждёшь одобрили тебя или нет. И, наконец, ждёшь суд.

Суматошный день приёма у ментов прошёл муторно, но быстро. Меня характеризовали положительно и колония поддержала мою кандидатуру перед судом. В общем надо сказать – начальник отряда мудила вставил всё-таки своё «фи» и отказался поддерживать. Снял с себя ответственность за выпуск на волю Лектора.

Следует упомянуть ещё один нюанс. Несмотря на большое моё нежелание.

Для того, чтобы отправиться на УДО, необходимо было признать свою вину. Я за весь срок не сознался в этой хуйне. А тут, в конце срока, без давления…

Думал я неделю. Когда увидел бланк подачи заявления, где в конце было написано: «…вину свою признаю полностью. В содеянном раскаиваюсь», понял — юридически эта бумажка ничтожна. Нигде, кроме районного суда города Перми, она не появится. Но даже если когда-нибудь — больное воображение рисует разное — её достанут, то я смогу опротестовать. Это своего рода показания. А они даны без адвоката. Нуль смысла.

Успокоился. Подписал. Похуй уже, как вы там посчитаете. Кто-то…

Приятель мой подогрел меня ещё одним бодяком. До суда досижу с чаем. Но важно не разбрасываться. Суды — то есть рассмотрение наших дел — переносят. И можно уйти не через месяц. Надеюсь на лучшее. Из всего, блядь, худшего!

Отложил сигареты — постирать одежду в бане перед освобождением. Купил «модную» куртку себе у дневального штаба. Эпопея с курткой вымотала. Сначала она пропала по пути из каптёрки в локалку. А половина стоимости уже была отдана.

Прибежал в конце дня запыхавшийся шнырь каптёрки — я уже сходил, поплакался ненароком, что меня кинуть хотят, козлы. Сообщил, что не смогли вынести, но завтра точно будет.

На следующий день появилась пуля. Куртку продали в соседнюю локалку. И человек уже освободился в ней с утра.

Почти каждую неделю уходили удошники. Я поверил.

Но оказалось — кто-то видел на ком-то похожую…

Делать в зоне нехуй. И если можно смастерить событие из любого говна — кто-нибудь обязательно этим займётся. Тем более дико весело было наблюдать за мной. Не жрущим, не срущим, носящимся по локалке в поисках достоверной инфы.

По итогу получил я свою куртку. Какие-никакие ботинки. И счастливый уселся ждать.

Ехать из Перми двое суток. А дома — вообще непонятно, что меня ждёт. На первое время не к кому обратиться совсем. Так хотя бы в более-менее приличном виде передвигаться по городу.

Завтра объявят с утра, кто прошёл суд. Останется десять прокурорских дней подождать и…

— Слышал, распоряжение из Москвы пришло? Что по вашим статьям заворачивать после судов?

Сука ты ебучая! Голова твоя дремучая! У тебя конкретно, блядина в рваных трусах, откуда эта информация? От самого прокурора московского?

Ходят эти говноеды, у которых срока — что у дурака махорки. И ссут в уши придуманными самими же историями.

Не даюсь. Стараюсь не вестись. Но утро предательски сбивает оптимизм.

— Не. Тебя нету.

— Да как так?

— Ну вот как «есть», только наоборот, — улыбается дневальный. — Да не ссы. Ты тут не один. Ещё десятерым перенесли на месяц.

В бараке странно. Я уже почти с ним попрощался. А теперь — словно заново обживаться.

Ебаная система! И что ты сделаешь? К жопе тряпочку приделаешь!

Земляки не скрывают злорадства. Как-то три месяца назад я им не дал кипятильник — потому что один они мне благополучно спалили. И теперь они светятся от восторжествовавшей справедливости.

Сижу в бараке, слоняясь между пищёвкой и телекомнатой. В телевизионной невозможно дышать – выдерживаешь максимум  полчаса. Да и эти полчаса так себе отвлечение.

- Включи, блядь, футбол! Заебал твой фильм уже! Ни хуя не происходит!

- Заебал твой футбол! Зенит – Локомотив, бля! Езжай к себе в Птитер и там болей!

- Да, ёбт! – с другого конца. – Действительно же «Пиранью» уже двадцать раз смотрели!

- О! Объединились земляки! Пиздуйте в Кресты. Там и посмотрите.

- Ага! Напишите явки на парочку эпизодов – вот и посмотрите и «Зенит» и Опиздинит!

Среди пермяков хохот. Нас недолюбливают. Про явки – отсылка к нашим козлячим зонам. У них то всё чёрное.