Я выставлял книги на стеллаж, успешно игнорируя как саму пыль, лежащую тут отчетливо видимым слоем, так и мысли о необходимости от нее избавиться. Услышав, что открылась дверь, я вышел в зал. Даже ничего не разгромил по пути, что редкость, учитывая, сколько тут пирамид и других шедевров архитектуры из беспорядочно сложенных друг на друга книг.

– Привет! – раздалось мне навстречу.

Передо мной стояла и улыбалась одна из девушек, чуть не ставших жертвами нэкомата¹⁰. На этот раз она была в повседневной одежде, с распущенными волосами вместо пучка и логотипом Bring Me the Horizon¹ на чехле телефона.

– Я этой дорогой с работы возвращаюсь, – продолжила она, – видела пару раз, как ты магазин закрывал. Это же в тебя мы тогда с подругой чуть не врезались, да?
– Твоя подруга считает, что это я в вас чуть не врезался, – усмехнувшись, ответил я.
– Не принимай на свой счет, она готова даже подраться, лишь бы не признавать себя виноватой, – рассмеялась девушка.
– Ищешь книгу?
– Точно! То есть нет, не книгу. Пойдешь со мной на фестиваль? Он пару часов назад начался, тут недалеко. Рабочий день почти закончился, а там фейерверки обещают. Что скажешь?

Фестиваль был в парке неподалеку. Много людей, много шума, много еды и много развлечений. Над аллеями, заполненными прилавками с едой, растягивались гирлянды из цветных флажков и лампочек. Вперемешку с современными декорациями, встречались расписанные фусума² и разных форм норэн³, и, конечно же, куда без традиционных бумажных фонарей.

Обойдя практически весь парк, мы с Химари, так звали мою новую знакомую, решили взять еще еды и съесть ее уже в менее людном месте. Свободная скамейка нашлась в конце главной аллеи. Мы болтали, смеялись, ели. Я узнал, что Химари работает помощником у секретаря директора небольшой строительной компании.

– Я тебе точно говорю, – эмоционально рассказывала она о своем начальстве, – он только прикидывается человеком, а сам – демон! Видимо, посланный меня мучить за то, что я в садике дралась. Или за украденную в магазине шоколадку. Или за то, что родителям врала. И сейчас вру. Да ты хоть знаешь, сколько я гадостей о себе вспомнила, чтобы заставить себя терпеть его хотя бы под предлогом кары небесной? – наигранно нахмурилась она.
– Хладнокровный, помешанный на контроле и, все равно, всегда недовольный? – с улыбкой спросил я, на что она начала активно кивать, – его случайно не Ходзуки зовут?
– Нееееееет, – тянула она.
– А ты представь, что он действительно демон. И стал таким после того, как его принесли в жертву жители его же родной деревни.
– А знаешь, это многое бы объяснило, – рассмеялась она.

Время шло незаметно. Когда стемнело, и 500 мл колы, 300 мл айс-кофе и 400 мл бабл-ти закончились, мы решили, что пришло время лимонада из юдзу⁴. Я подходил к палатке с напитками, когда увидел, что на одном из традиционных бумажных фонарей, висящих над прилавком с якисобой⁵, появился глаз. Мне показалось? Он нарисованный? Мои сомнения развеялись, когда зрачок начал хаотично двигаться в разные стороны, пока не остановился на мне. Через несколько секунд он проморгался, а бумага под ним стала расходиться в форме рта. Значит, все-таки, тётин-обакэ⁶.

Цукумогами⁷ безобидные, подумал я, как вдруг из фонаря, прямо в сотейник с соусом, посыпались искры, а женщина, которая готовила, начала громко ругаться. Она пыталась ухватиться за фонарь, но тот как будто специально раскачивался из стороны в сторону, лишая ее такой возможности. В какой-то момент он сорвался с крючка и почти приземлился в кастрюлю с лапшой, когда я успел его поймать. Я протянул его хозяйке, на что она выставила перед собой ладони и сказала:

– Нет! Весь вечер искрит, все нервы вымотал! Итак ведь почти не светит! Старый бестолковый фонарь! Внучка где-то нашла, принесла и повесила. А как ребенку отказать? Теперь он еще и с дыркой. Зачем он мне? Отнеси в мусорку, помоги уставшей женщине, поможешь ведь? Это вот там, за углом, – она кивком показала направление. – Спасибо-спасибо! – услышал я вслед.

Мусорный контейнер оказался практически полным, поэтому фонарь из него наполовину выглядывал. Надеюсь, не сдует. Я развернулся и пошел обратно, погрузившись в мысли о том, что может взять тайяки¹¹ с шоколадной начинкой к лимонаду? Или к тайяки лучше кофе? Может, все взять? Рук должно хватить…

– Сожгу здесь все! Пожар устрою! – услышал я хриплый голос сзади, когда почти скрылся за поворотом.

Я обернулся на голос и увидел, как тётин-обакэ с прищуренным глазом и кривой ухмылкой стал рассыпать искры. У меня не было никакого желания лишний раз пересекаться с ёкаями⁸, особенно сегодня. Почему нельзя тактично помолчать по пути до мусорки и разойтись? Он же ёкай, дальше сам справится. Но нет, надо угрожать.

– Я знаю, ты меня видишь. Тогда ты смотрел мне прямо в глаз, ты видел! Поможешь мне?

Второй раз за вечер о помощи просят. Я сегодня популярен.

– Мне некогда, – раздраженно ответил я.

В этот момент зажглась какая-то коробка рядом с фонарем. А он сидит и не двигается. Состоит из бумаги и бамбука, а сжечь себя не боится? Глуповат, получается. И откуда они такие берутся?

Я вытащил ёкая и потушил коробку. Тётин-обакэ выглядел довольным. Как кот, которому наконец-то перепало со стола. Только желтый, одноглазый и с рваным ртом, из которого периодически вываливается длинный язык.

– Отнеси меня домой, – прохрипел фонарь.
– Ты забыл, что умеешь летать?
– Еле плетусь нынче, слишком стар стал. Я до утра добираться буду, а так не пойдет, могут люди пострадать, монстр там страшный.

И снова здравствуйте. Сколько ёкаев на квадратный километр в этом городе? Интересно, больше, чем палаток с лимонадом?

– Она же переживать будет, понимаешь? – не унимался он. – А люди они хорошие, честные, считай родные мне.

Ага. А я вот не настолько хороший человек, чтобы срываться по первому зову ёкая, которого вижу впервые. Тем более меня ждут.

– Они же умрут! – тихо сказал он. В его тихом, ставшим как будто еще более хриплым, голосе чувствовались печаль и… страх?

***

Дом, к которому мы пришли, выглядел внушительно. В свете луны и уличных фонарей было видно, что это большое двухэтажное здание в традиционном стиле с изогнутой черепичной крышей, широким выступом над террасой на первом этаже и навесом над балконом на втором. Окна первого этажа были высотой в пол. На втором этаже – два стандартных окна по разные стороны балкона. На боковую сторону дома падала тень большого дерева. У дальнего края террасы просматривались приличного размера кусты.

Но самым впечатляющим было то, что дом был почти полностью опутан паутиной. Она хаотично, как косо намотанный бинт, обвивалась вокруг здания, собиралась в плотные слои на крыше и под балконом, частично закрывая и его, и одно из окон. Выбитая створка другого окна второго этажа болталась на оборванной паутине и покачивалась на ветру. Паутина клочьями свисала с перил балкона, спускалась вниз по стене на крышу террасы и рваными кусками уходила вглубь. Окна первого этажа были разбиты, а на осколках, торчащих из рамы, конечно же, развевались на ветру лоскуты паутины. Входная дверь была наглухо закрыта паутиной. Атмосферно же?

– Заходим? – спросил я.

Тётин-обакэ явно нервничал. Даже огонь внутри него стал беспорядочно колыхаться, иногда почти потухая.

– Только не убивай ее. Пожалуйста…

Мы вошли через разбитые окна на первом этаже. В доме было темно, но я же с фонарем все-таки. Светил он тускло, но лучше чем никак. Вокруг было много паутины, оплетающей предметы интерьера или свисающей сверху. Когда мы зашли в гостиную, на лестнице со второго этажа показалась женщина в традиционном кимоно. Очень красивая. Только вот ее тело в районе пояса переходило в паучье брюшко, а вместо ног у нее было 8 паучьих лап. Тоже по-своему красиво. Дзёрогумо⁹.

Быстро перебирая конечностями, она рванула в нашу сторону. Как она так ловко управляется с таким количеством ног? Кажется, я ей не понравился. Иначе как объяснить, что когда она с рыком бросилась в мою сторону, ее челюсти трансформировались в довольно-таки жуткие хелицеры?

Тётин-обакэ, закрывая меня от демона, вмиг оказался между мной и дзёрогумо. А говорил, что уже не летает. Она застыла перед ним, опустила взгляд и виновато протянула руки, но тут же одернула, почувствовав от фонаря тепло.

Ее лицо снова стало человеческим. Фонарь-ёкай вдруг засветился ярче, тускло, но все же освещая комнату. Я огляделся. Над разбитым стеклянным журнальным столиком, с потолка, вниз головой свисало мужское тело, полностью скрытое плотным коконом из паутины. Из нескольких прорех в его оболочке на осколки стекла падали темные капли, уже образовавшие лужу. В паре метров от книжного шкафа лежала женщина с глубокими, смертельными ранами на груди. Чуть дальше, на полу у шкафа, находилась девочка лет семи. По ее неестественной, сломанной позе становилось ясно, что спастись не удалось никому.

Из глаза тётин-обакэ текли слезы. Я судорожно пытался понять, что чувствую. В реальность меня вернул тихий голос:

– Не надо.

Оказывается, я неосознанно начал превращаться.

– Я все сделаю. Иди. – тихо сказал фонарь.

Я обернулся на выходе, когда заметил, что фонарь погас. В свете луны, проникающей внутрь из не полностью покрытых паутиной окон, я увидел, как дзёрогумо аккуратно прижимала его к себе.

Сидя на тротуаре противоположной стороны улицы, я наблюдал, как отблеск света фонаря-ёкая в окнах темного дома рывками становится все ярче и ярче. Пока не превращается в настоящее пламя. Раздался пронзительный вопль умирающего ёкая. А огонь тем временем распространялся все дальше, постепенно охватывая весь дом.

***

Пока мы добирались, фонарь рассказывал:

– Я служил этой семье много лет. – начал тётин-обакэ. – Когда они въехали в этот дом, меня убрали в кладовку, где под потолком уже жила старая паучиха. Однажды ее чуть не смели вместе с паутиной, но я позволил ей спрятаться в своем бумажном теле. А потом там и остаться. Шли десятилетия, слои пыли продолжали накладываться друг на друга, а мы все это время были рядом. В один из дней моя паучиха обратилась ёкаем. Ты же знаешь, что дзёрогумо становится паук, проживший 400 лет? – вопросительно посмотрел он на меня. – С того дня я ни разу не зажигался.
– Потому что дзёрогумо смертельно боится огня, – сказал я.
– Да, – ответил дух-фонарь.
– Я знал, что она может делать страшные вещи, но она обещала, что не тронет семью. Так мы и жили на чердаке. С тех пор сменились 2 поколения, пока любопытная девочка не нашла меня. – закончил он уже когда мы приблизились к дому.
– И что же сейчас?
– Ей вряд ли понравилось то, что меня у нее забрали.

***

Что это было? Злые и бессовестные ёкаи, ведомые своими эгоистичными желаниями, могут вот так? Как это называется?

А перед Химари-то как стыдно.

Я держал в руке и смотрел на свой амулет. Осталось подождать лет 80, чтобы узнать станет он цукумогами или нет. Я был бы не против.

– А мог бы на фейерверки смотреть. – я повернул голову на звук. – Привет, барсук, – села рядом Рин.

¹ Bring Me the Horizon – это популярная британская рок-группа из Шеффилда, основанная в 2004 году. Коллектив прошел творческий путь от тяжелого металкора до стадионного альтернативного рока, электронного рока и поп-метала.

² Фусума – раздвижные перегородки и двери, которые благодаря деревянной обрешетке и бумаге васи сами по себе являются традиционным декором.

³ Норэн – тканевые занавесы с разрезом, часто украшенные иероглифами или орнаментами, которые вешают в дверных проемах.

⁴ Юдзу – это экзотический цитрусовый фрукт родом из Китая, являющийся гибридом мандарина и ичангской папеды. Плоды имеют бугристую кожицу, по вкусу напоминая смесь грейпфрута, лимона и мандарина.

⁵ Якисоба – жареная пшеничная лапша с овощами и мясом, часто приправленная густым сладковато-соленым соусом.

⁶ Тётин-обакэ – оживший бумажный фонарь (цукумогами). Когда старый фонарик трескается и рвется вдоль деревянного каркаса, он обретает форму раскрытого рта.

⁷ Цукумогами – это класс духов или ёкаев в японской мифологии, которые рождаются из предметов домашнего обихода, инструментов и прочих вещей, если они существуют достаточно долго (обычно 100 лет) и обретают собственную душу или разум.

⁸ Ёкай – сверхъестественные существа в японской мифологии.

⁹ Дзёрогумо – это опасный ёкай-оборотень из японского фольклора, представляющий собой огромного паука, который способен превращаться в прекрасную обольстительную женщину. Обычный паук-кругопряд превращается в ёкая, когда достигает возраста 400 лет.

¹⁰ Нэкомата – самый опасный тип бакэнэко, и физически они отличаются тем, что у них два хвоста. Это бакэнэко, которые прожили дольше всех, обладают наибольшей мудростью, силой, а также являются самыми злобными. Они устраивают большие пожары, чтобы уничтожить города и поселки, убивая множество людей, а потом контролируют трупы, порабощая их.

¹¹ Тайяки – это знаменитые японские вафли или бисквиты в форме рыбки (морского леща) с различными начинками. Тесто выпекается в специальной двусторонней форме до золотистой корочки.

Отдел. Культ. Глава 7

«Обожженную кусачим пламенем ладонь,

Пытаюсь удержать, как можно дольше над огнём.»

-Стой!

Слово раздалось по комнатам раскатом грома. Чернов упал на одно колено, стоя в дверном проходе. Его било крупной дрожью, то-ли от Слов и сил, влитых в них, то-ли от того, что девочка гибнет по его вине. Тварь подчинилась, не уходила глубже в темноту, стоя на краю света из дверного проёма.

Детская ножка торчала из одной из пастей чудовища. Тонкая, в красном ботиночке. Слияние сожрало её моментально. Ботиночек слегка подрагивал, будто оно все еще жевало Женю, а потом ножка резко втянулась в пасть. Все верно, он приказал остановиться и тварь не ушла, но команды "выплюнь" не было. Оно пялилось на него провалами ртов, десятками мелких глазок, раскиданных по всему телу, пулевыми отверстиями. Простреленная голова безвольно моталась на обмякшей шее, зияя выломанным пулей затылком. Ярость, обида, вина давили на Чернова непосильным грузом. Девочка была мертва и так, но шанс спасти её душу у него был. И он его просрал. Весь этот коктейль из эмоций и адреналина будто придавал ему сил. С губ сорвалось ещё одно Слово.

-Гори.

Слияние вздрогнуло, вытянуто все свои руки к потолку и протяжно, низко, взвыло. Ивана колотило как при лихорадке, так же себя чувствовало и это существо. Сначало дрогнули ладони, потом локти. Из пастей уже тянулся легкий дым и мерзкое зловоние паленой плоти. Через минуту оно заверещало, огоньки пламени жрали монстра изнутри и снаружи одновременно. От ладоней к потолку тянулись языки огня. Ещё через минуту перед Иваном бился факел. Слияние бешено молотило воздух руками, раскидывая в стороны лоскуты горящей кожи. Оно не просто полыхало, оно плавилось, стекая на пол по дрожащим ногам. За чудовищем занялся паркет и стены. Лак пузырился, тканевые обои ползли чёрными пятнами.

Чернов смотрел неотрывно, проклиная себя, что не сделал этого раньше. Женя была бы спасена, по крайней мере, от такого ужасного забвения. Тварь рухнула на колени, протянула к нему руки. Иван поднял дрожащую руку с оружием, готовясь стрелять. Жест существа показался ему странным. Слияние всхлипнуло и наконец упало, распластавшись по полу.

-Наконец-то блять. Отмучался.

Чернов ещё несколько минут сидел в дверях, наблюдая, как догорают останки и полыхает комната. Когда едкий дым начал резать глаза, он всё же поднялся и закрыл дверь. Комната напоминала склад или большую кладовку. Много мебели, каких-то мешков, тряпок. Чернов рухнул на стул, тот заскрипел, покачнулся, но устоял.

-Не спас. Не смог.

Он не знал, что творится с душами после смерти. Все, чем отдел располагал - спорные обрывки информации, заблудившиеся на пути духи, но никакой конкретики. Может девочка отправилась бы в иной план бытия, может просто исчезла бы. Но её маленькая, измученная душа, была сожрана.

-А все потому, что ты проебался, Ваня.

Он запрокинул голову и приложил пистолет ко лбу. Но ведь и сделать хоть что то было просто не в его власти. Ситуация была патовой. Внезапно раздался звонок телефона. Чернов вздрогнул, отчего стул все же не выдержал и развалился. Барахтаясь в обломках он вздрогнул ещё раз, от повторного звонка. Звук шёл откуда то из угла помещения. Настойчивый, раздражающий. Иван перелез через кучу тряпья и оказался перед столиком, накрытом старым покрывалом. Он сорвал его и перед его взглядом предстал старый дисковый телефон. Пожелтевшие и потрескавшиеся ручка и корпус, чёрный диск и почти стёртые цифры мягко намекали, мол, тронешь - рассыплюсь. Только вот звонок в таком месте не мог быть случайным. Он глубоко вдохнул и поднял трубку, легонько прислоняя его к уху.

-Алло?

-Здравствуй, Иван. Потерялся?

Голос Вайса заставил внутренности дрожать от радости. В нём снова ожила надежда.

-Есть такое, Пётр Александрович.

-Ну, ничего-ничего. Выход всегда есть. Есть догадки, где ты? Как попал туда?

-В особняке, преследовали культиста. Как попал сюда - понятия не имею.

-Давай вспоминать, это важно Вань.

-Мы шли следом за женщиной, потом немного понаблюдали и решили сунуться на разведку. Я вошёл, дверь закрылась, Николай исчез, а я оказался тут.

В трубке на минуту повисла задумчивая тишина.

-Ничего не почувствовал? Уверен?

-Да вроде нет... -Чернов пытался вспомнить ощущения и тут его осенило. -Холодок был! По всему телу.

-Молодец, что вспомнил. Я тебя не вижу, Вань, только чувствую. Колю да, тебя нет. Значит Тихвин в нашем мире, а ты где-то ещё. О чем думал, когда входил?

-Что нужно обязательно поймать женщину, которая девочку сюда притащила.

-Ты попал в интересную ловушку. Очень интересную. Вас, обнаружили, поняли намерения и заставили дом вам сопротивляться. Только проклинающий был слабенький и вас двоих поймать, и запереть не смог. Ты никого ещё там не встречал?

-Встречал двоих.

-Они с тобой? Кто это?

-Уже нет. Девочка-жертва и чудовище. По моим догадкам результат смешения крови иных жертв. А девочку просто вырвали из тела, заменив тем, с чем хотели поговорить.

-Хорошая гипотеза. Кровь очень сильная вещь и она вполне могла породить существо. Что с ними случилось?

-Девочку поглотило слияние, после чего я его сжёг. Словами сжёг.

-Неплохо. Окружение загорелось?

-Да.

-Превосходно. Скоро тебе и моя помощь не понадобится. Это место сгорит и вы плюнет тебя само по себе. Просто жди. Если считаешь, что пространство не безопасно, найди тихий угол и сиди там. И да, по пути поджигай все, что может гореть.

-А сколько придется ждать?

-От часа и более. Та Сторона не отпускает быстро, но ты слишком живой для неё. Ну и чем быстрее загорится все, тем быстрее отпустит.

Эта новость огорошила Чернова. Все это время он блуждает в рассаднике всякой дряни. Человек, который смог закинуть его на ту сторону должен был быть очень сильным и опытным.

-Вы же сказали, что он слабый...

-Кто? А, ты про этого... Поверь мне, судя по тому, что он смог запихать сюда только тебя, то он слаб. Думаю, душа девочки и тварь появились там тоже по одному, когда начали досаждать культу. Он кое что понимает, безусловно, но зуб тебе даю, что сейчас этот балбес лежит где-то без сознания из-за растраты силенок. В целом, как все подожжешь, сиди тихо. Скоро все кончится.

-Принято. Рад был услышать, Пётр Александрович.

В трубке повис длинный сигнал. Сеанс связи закончен.

-Поджечь все и сидеть тихо. Без проблем.

Словам Вайса сейчас он доверялся безоговорочно. Если шеф смог дозвониться аж сюда, то смысла не доверять ему нет.

-Или есть?

Чернов так и стоял с трубкой в руке. А как он смог позвонить? Как узнал, что он именно тут? Сам же сказал, что не видит его. А может это был культист, создавший это место? Если да, то откуда узнал имена и фамилию напарника?

-Есть два варианта - В голос рассуждал Чернов, -Оставаться тут и ждать или идти вперед и искать выход.

Он наконец положил трубку на место. Дверь в комнату с горящим Слиянием так и не пропала. Он подошёл к ней, положил ладонь на дерево. Жар чувствовался нешуточный. Иван решил подождать, прогорит ли она окончательно и перекинется ли пламя в иные помещения. Спустя пол часа треск горящего дерева стал слышен отчётливо и громко. Он поднял ножку от развалившегося стула и метнул её в дверь. Та проломилась, будто была напрочь гнилой. Из дыры вырвался язык пламени, занялась и прежде не тронутая в его части комнаты сторона двери. Значит, гореть будет все.

Как только пламенем занялся весь дверной проём, в комнате появилось сразу три новых двери. Две из них были завалены старой мебелью и тряпьем. Чернов приоткрыл свободную, там комната была во многом похожа на эту, но с меньшим количеством мусора. Подперев её какой-то хлипкой тумбой, Иван поднял гору тряпок и бросил ближе к пожару. Так же поступил и с разваливающимся диваном, шкафом и остатками стула. Обломки загорались быстро, стреляя искрами в разные стороны. Когда жар, стал нестерпимым, он все же перешёл в новое помещение, на всякий случай положив у входа в неё ещё гору тряпок.

-Гори, блядина. Больше никого ты не удержишь.

Он шагал сквозь комнаты, большие и маленькие, темные и залитые светом. И везде, где он проходил, разгорался пожар. Как оказалось, поджечь что-то в проклятом особняке можно и обычной зажигалкой, но времени на это требовалось гораздо больше, чем огню, шедшему за ним следом. Наконец, очередная дверь вывела его в огромный, тёмный зал. Пахло паленой синтетикой и Иван сходу понял, где оказался. Тут он встретил их впервые, Женю и чудовищное Слияние. Вернувшись на пару помещений назад Чернов разломал антикварное кресло и вынес его к залу. Разведя костерок, Иван просто уселся рядом, прикурив сигарету. Вкус дыма ощущался неожиданно непривычно, будто не курил уже не несколько часов, а целую неделю. По краям стен то тут, то там, вспыхивали огоньки. Подобрав горящую деревяшку, он шагнул к одной из стенок. Вдоль неё было расположено с десяток дверей. Какие-то были знакомы, другие были в новинку. Взявшись за ручку такой незнакомой двери он схватил и моментально отдернул ее. С той стороны бушевало пламя. Видимо, огонь распространялся во все стороны сразу, а не только вдоль его пути. Костер был отлично виден, поэтому, взяв пламя за ориентир, Чернов побрел по комнате. Масштабы поражали. Больше всего она была похожа не на комнату, а на концертный зал, правда без сцены и рядов сидений. Через десяток минут он нашёл свою сгоревшую ветровку и гильзы рядом с очередной дверью. Женю ему было искренне жаль. Это чувство накатывало на него волной. Чернов просто стоял и смотрел на гильзы, а в голове билось единственное слово "Прости". Детей он любил искренне. Возился с чадами друзей, до того как переехал в Москву, со своими младшими проводил много времени, хоть и сам был не сильно старше. Все инциденты, где страдали дети, вызывали у него приступы яростного исступления. Взрослые могут постоять за себя, а они нет и если был хоть один шанс помочь ребенку - он его использовал. На щеке сверкнула слеза, будто брешь в броне. Прислонив факел к стене, он молча шагнул назад, к костру. Добравшись до тепла он просто рухнул на пол и подложив руку под голову пялился в огонь, постепенно проваливаясь в дрëму.

Очнулся он от нестерпимого жара и дыма. Майка намокла и отвратительно липла к телу. Половина зала полыхала, обдавая его клубами дыма и жаром. Костер погас, оставив под собой черную плешь. Чернов отступил к стене, ещё не объятой огнём.

-Никогда в жизни не буду клеить обои. -пробурчал Чернов, глядя, как быстро пламя бежит по стенам. Вайс обещал, что особняк его "выплюнет", но тот с ним явно не спешил. Все двери были горячими, выхода из зала не было никакого, а если и был - уже сгорел. Оставалось только томительно ждать "плевка".

Движение в дыму, мягко говоря, привлекло его внимание. Макаров вылетел из кобуры в мгновение ока. Страшно Чернову уже не было.

-Помирать, так с песней. -прошипел он, целясь в дым.

Силуэт блуждал среди огня неровно, зигзагами. Сказать на вскидку, кто это был, мужчина или женщина, было нереально. Иван наблюдал, вполне возможно, сущность ещё его не заметила, а тратить скромный боезапас на стрельбу "в молоко" не было никакого желания. Фигура ушла глубже в зал, скрылись в клубах дыма. Чернов начал ощупывать двери ещё раз. Из комнаты нужно было сваливать, но путь отхода ещё нужно было найти. Пока он шёл вдоль стены, силуэт вновь приступил из дыма, но в этот раз он стоял на границе пламени.

-Добрый вечер.

Иван замер на месте, держа силуэт на мушке.

-Это лишнее, молодой человек.

-Это никогда не лишнее, не уважаемый хуй пойми кто.

-Как некультурно. Впрочем, чего еще можно было ожидать от такого вандала, как вы. Что, например, сказала бы об этом ваша мать? -он повёл рукой, как бы указывая на языки пламени и клубы дыма. -Врываетесь, устраиваете тут бардак и пожар. Зачем?

-А мама знает, что я вандал. Тебя вообще волнует? Ты сам то кто? Сильно вальяжно себя ведешь.

Фигура помялась на месте.

-Зови меня Марбас. Я архитектор, строитель и хозяин этого места.

Чернов на секунду задумался. Это имя было ему известно.

-Хочешь сказать, ты демон врачевания? Не смеши мои сандали, долбоеб. А вот про архитектора верю и судя по тому, что ты тут нагородил - представляю, что у тебя в голове происходит.

-А почему ты мне не веришь? Разве обычный человек способен на такое? Создать произведение искусства из самого обычного и обыденного? Кто я, как не могущественнейшее существо?

Иван рассмеялся в голос.

-Ты дурной совсем? ты представляешь себе ту колоссальную разницу, между тем, чьим именем ты назвался и тем, чем являешься?

-О, а ты представляешь, да? -в голосе скользнула лёгкая злость. Оппонент явно был раздражен таким поведением Чернова, на что тот и рассчитывал. Нужно было притупить его внимание.

-Еще бы. Ты мне вот что скажи лучше. Вы почему душу девочки не выпустили?

-А зачем? Такой материал нельзя было тратить впустую. -немного неуверенно сказал архитектор.

-Судя по тону, ты, как бы помягче сказать... Пиздишь.

-Завидую вашей проницательности. Вы стали бы истинным украшением этого места.

-Как и та многорукая мразь?

-Ох, вы о благословенном? Он убил одного из моих товарищей, тем самым доказав свою силу и опасность. Мы решили, что он может пригодится нам в будущем.

-Товарищ, мы, так ты не одиночка у нас, да? И сколько вас?

-Наш круг не велик, но и не мал.

-Как расплывчато. А почему вы засунули его сюда?

-Нужно было его изолировать. Ну и поймать девчонку. Она оказалась слишком верткой и, к сожалению, совершенно ни на что не годной. Никудышный материал.

-Никудышный для чего?

-А вот это, молодой человек, вас волновать не должно.

-А я за тебя отвечу. Вы хотели поговорить с кем-то, для этого нашли ослабленного болезнью человека, но он оказался слишком мал и слаб для разговора?

Его визави молчал. Чернов явно попал в точку.

-Ты поразительно осведомлён. Кто такой? Мент? Контрразведчик? Впрочем, Негодяй разберется.

Тень подняла руки.

-Знаешь, что сказал муж, когда нашёл фаллоимитатор у жены?

-Что? -удивленно и растерянно спросил архитектор. Даже руки от неожиданности опустил.

-Это тебя ебать не должно.

Чернов нажал на спуск, но мужчина нырнул в дым и исчез. Это его место,и видимо он волен развлекаться тут как может. Нужно было срочно отходить. Голос раздался справа.

-Ты мне ничего не сделаешь. Даже если переживешь эту схватку, в нашем плане бытия меня не найти.

-Найду. Я на такую как ты гниль натаскан, как амстафф на "фас".

Он выстрелил в сторону голоса. Тихий "шлепок" входящей в тело пули и вскрик подсказали, что в этот раз - попал. Колдун сильно переоценил свои возможности и заплатил за это лишней дыркой в шкуре. Теперь пора было валить. Чернов решил прыгать в первую попавшуюся комнату, лишь бы сбежать от раненого культиста, пока тот заходится в истошном крике боли. Главное - не сгореть. Он вышиб первую попавшуюся дверь плечом.

Звон стекла показался ему, мягко говоря, необычным. Прохлада и свежий воздух моментально объяли его. Через секунду Чернов плашмя рухнул на холодную каменную мостовую, больно ударившись боком и головой. Он перевернулся на спину и посмотрел в ту сторону, откуда только что вылетел. Древний особняк пылал. Пожарный "Урал" уже ощетинился рукавами, а спасатели заливали окна водой. Дом все-же выплюнул его. Пара рук подняла его с мостовой.

-Он цел. -констатировал Михаил.

-Да вижу. -зло бросил Николай.

Тихвин сновал перед Черновым, играя желваками. Обернулся, глянул на особняк и снова повернулся к Ивану.

-Ну рассказывай блять. Какого хуя ты там натворил и куда делся.

-Да, было бы очень интересно послушать.

Седов появился будто из ниоткуда. Его сопровождала высокая девушка, лет двадцати пяти на вид. Взгляд у неё был столь же придирчив, что и у начальника. Они отошли в сторону, позволив Ивану умыться бутилированной водой. На голове была ссадина, болел локоть, но по мнению Чернова, это была справедливая цена за спасение. Совещание проводили в микроавтобусе. Совершенно "неприметный" тонированный в круг "Альфард" стоял недалеко от особняка.

Как выяснилось, его не было двадцать минут. Чернов рассказал все, что запомнил, однако умолчал о звонке Вайса, помня наставление, что с Седовым нужно держать ухо востро. Тот только кивал, а спутница делала заметки в блокноте.

-Значит, он назывался именем демона врачевателя? Интересно...

Николай немного порезал на сиденье.

-А может, это не просто так? -начал он. -Вдруг он искренне считает себя врачевателем? По показаниям матери одной из жертв, ей обещали исцеление ребенка. Может, они хотели пообщаться с чем-то именно на тему врачевания или болезни, а потом действительно излечить её? Это объяснило бы наличие на её теле раны в виде ножа. Все-таки символ изменения, а это, в какой-то степени обновление.

-Хм. Гипотеза имеет место быть, -Согласился Седов. - Анна, запишите. Так, что мы имеем. Раненый культист средних сил, сгоревший исторический особняк и гипотеза о целях этой секты.

Иван удивленно поднял брови.

-И это все? Никого не удалось взять? У нас был как минимум один подозреваемый, в лице женщины вербовщика!

-Там все не просто, -вмешался Николай. -Здание оказалось соединено с соседними. Они просто ушли через них.

-А чем вы занимались пока я там блукал?

-Не поверишь, стояли и голову ломали, куда ты исчез.-Съязвил Николай.

-Господа, прекратите стычку. Предлагаю вам нас покинуть, мне нужно переговорить со своими сотрудниками.

Седов внимательно смотрел то на Тихвина, то на Чернова. Николаю становилось не уютно под его взглядом. Намёк был более чем ясен. Напарники покинули автомобиль и вышли к началу переулка. Накрапывал мелкий дождь, Чернов прикурил, внимательно глядя на Тихвина.

-Чё пялишься, Иванесенс?

-Что происходило, пока меня не было?

-Я же сказал уже. Стояли, репы чесали.

-Коль, хорош. Заебало уже.

-Взаимно. Но тут твоя безалаберность сыграла нам на руку.

-Коим образам?

Николай тяжело вздохнул и начал рассказ.

-Когда ты растворился прямо за порогом, Михаил даже ухом не повёл. Я несколько раз проверял, открывал и закрывал дверь, а он просто стоял, и смотрел. Ни помощи не предлагал, ни тревогу не трубил. Он будто знал, что так будет. Минуты через три он набрал Седова. Группа захвата была на месте через минут семь. Смекаешь?

-Думаешь, он давал культистам время на отход?

-Почти уверен в этом.

Чернов прикурил вторую.

-Со мной там Вайс связался. Сказал, что надо поджигать все и ждать, пока это место меня не отпустит.

Николай улыбнулся.

-Ты бы видел лицо Михаила, когда особняк загорелся. Силовиков пришлось эвакуировать, а здание разгоралось, будто бензином все залили. Теперь я уверен на все сто. Он завязан с культом.

-Он отлучался днем, говорил в офис на доклад. Как думаешь, был он там? Какая была вероятность, что мы тетку ту встретим? Может они тогда эту ловушку и устроили?

-Отличные вопросы. Возможно, ты не так беспросветно туп, как я думал.

-Вайс сказал, что нас спалили. Но я очень сомневаюсь, что это могли сделать те бедолаги. Остается один человек, который мог нас сдать.

-Картиночка сложилась. Блеск. Попробуем скормить ему дезу?

-Почему нет? Пока это только гипотеза и она требует подтверждения.

-Это нужно обдумать. Сделать все грамотно.

-Но ещё знаешь, что смущает? Если была цель устранить нас, то почему он не взялся за тебя? Вошли бы под предлогом моих поисков, а дальше пиф-паф и все. Меня сожрали, тебя убили и дело с концом.

-Может, было бы слишком палевно перед Седовым? Мы откинулись, а он цел?

-В любом случае, эту версию нужно отработать.

-А как с тобой Вайс связался?

-Позвонил. Там был старый телефон.

Боковая дверь микроавтобуса хлопнула. Троица питерских коллег уже двигалась к ним. Лицо Михаила было безэмоциональным, как всегда, Седов же был задумчив. Анна же была зла на вид.

-Симпатичная. -Шепнул Иван.

-Да, вполне вполне. -Ответил Николай.

Едва они сблизились, девушка резко бросила.

-Вам не светит, профаны.

Чернов и Тихвин многозначительно переглянулись.

-Нужно найти, как вы сказали, Архитектора. Этим займется Анна. Этой ночью можете отдохнуть. Мы свяжемся с вами к полудню. Свободны.

Седов и Анна тут же развернулись и вновь ушли к авто. Михаил же остался стоять с напарниками.

-Вас подвезти?

Чернов повёл плечами.

-Да, что-то я подзамерз.

Ехали не быстро. Николай молчал, Иван пялился в окно. Горячий душ показался чернову манной небесной. Пыль и гарь стекали по телу, оставляя в воде под ногами отвратительные, серо-чёрные разводы. Он стоял под душем почти пол часа. Из головы все не шла та маленькая девочка, которую он не смог спасти и та тень, что назвалась демоническим именем. Он вспомнил, что упустил в своём рассказе ещё одно имя. Архитектор, сказал что с ним разберется некий Негодяй. Это же слово было написано на стене у мастера шрамирования. Вероятно, это имя предводителя культа. На секунду он даже пожалел, что забыл рассказать об этом, но вспомнив о подозрениях Тихвина касательно Михаила, решил, что оно и к лучшему.

-Поговорить бы с Вайсом. Он бы точно подсказал, как быть и что делать.

Выйдя из душа, он услышал как разрывается от вибрации его телефон. Названивал Николай. На трубке уже было шесть пропущенных.

-Алло?

-Спустись. Срочно.

Запрыгнув в первые попавшиеся шмотки Иван сбежал по лестнице и уже через три минуты стоял на пороге нужной комнаты. Открыв дверь он обомлел.

-Вспомнишь солнышко, вот и лучик.

Вайс сидел на стуле вальяжно, как умел только он. При виде Ивана он поднялся, подошёл и по отечески обнял его, похлопав по спине.

-Рад, что ты выбрался, Ваня.

-Делал так, как вы и советовали. -Улыбнулся Иван.

Лицо Вайса же стало немного грустнее.

-На самом деле, шансы были крайне малы.

Чернов сделал шаг назад.

-В каком смысле?

-В прямом, Вань. Вероятность твоей смерти была куда выше, чем спасения. Если бы ты начал паниковать, то погиб бы точно.

Иван молча сел прямо на пол, а шеф продолжал.

-Я не мог тебя найти. Когда понял, что ты исчез, начал немедленно. Если бы нашёл, то вытащил бы тебя. А так, тебе пришлось действовать самому.

-Вы же сказали, что он слаб.

-Колдун он действительно никудышный. Но ему помогал кто-то несравнимо более сильный. Он закрыл то место, где ты был.

-Ну спасибо.

-Иван, это было необходимо.

-А если я откинулся бы там?

-Это была бы невосполнимая потеря. Поверь мне.

Чернов пялился в одну точку. Было неприятно, что Вайс не объяснил ему всей ситуации, но с другой стороны, он представлял, что случилось бы узнай он истинное положение вещей.

-Что-ж, Пётр Александрович. Другого выбора, наверное и правда не было.

-Я применил бы все свои силы, чтобы вытащить тебя.

Николай кашлянул, напоминая о себе.

-Я конечно все понимаю, но может обсудим наше дельце?

Действительно, Вайс не мог заявиться просто так.

-Сынки, я тут инкогнито. Седов не должен знать, что я тут. Николай уже поделился со мной последними новостями. У меня тоже появилось несколько идей, касательно происходящего. Первое. Возможно Михаил действительно завербован культом и действует как крот. Это объяснило бы, почему они работали так долго и не вызывали у отдела никаких вопросов. По возможности постарайтесь вывести его на чистую воду, но не перегибайте, это только гипотеза, а если настроите его против себя, это неизбежно приведет к конфликту. Второе. То, что сектант назвался Марбасом говорит о много. Мог сказать, что его зовут Абаддон, Азазель, да как угодно, но более могущественно. Марбас отвечает за врачевание, а значит он сам прояснил вам свою цель. Ваша гипотеза о ноже и обновлении или перерождении если и не истина, то очень к ней близка. Они кого-то лечат. Но кого, огромный вопрос. И вопрос, от чего.

-Культист назвал ещё одно имя, но я забыл об этом рассказать Седову.

Вайс едва не подпрыгнул.

-Что он сказал?

-Дословно "Негодяй разберется". В квартире одного из подозреваемых была надпись " Негодяй, висит, смотрит".

Вайс хлопнул себя по коленям.

-Итого у нас уже два дурака, взявших себе партийные клички по именам божков. Первый Марбас, второй Вудан, он же Один, он же Негодяй. Тот висел на Иггдрасиле семь дней и умирал, а ещё наблюдает за всеми глазами Хунина и Мунина.

-Висит и умирает, говорите.... -Николай задумчиво подпер голову рукой. -Может, его и лечат?

-Нужно собрать доказательную базу. Без нее это всего лишь догадки. Ещё раз. Не лезьте на рожон. Аккуратно прощупайте Михаила. Николай, займись этим. У вас контакт уже налажен. Иван, займись поисками раненого культиста. До обеда особо не рыпайтесь никуда. И осторожнее с Седовым. Я очень сильно сомневаюсь, что он был бы не в курсе телодвижений своих подчинённых.

-Хорошо, Пётр Александрович.

-Принято.

-А теперь, ребята, отдыхайте.

Шеф было встал состав стула, но Николай остановил его.

-Извините, запамятовал. Тут есть еще одна вещица, хотел вам её показать.

Он извлек из прикроватной тумбочки небольшой свёрток и протянул его Вайсу.

-Это было на теле ëкая, которая сожрала Тюленёва и почти убила Ивана.

Вайс развернул ткань, представляя миру старый медальон. Глаза его сначала расширились от удивления, а потом превратились во внимательные щелки. Он накрыл украшение своей ладонью и с минуту молчал. Казалось, что он не дышал. Спустя минуту шеф с шумом выдохнул, накинул ткань обратно и положил цацку на стол.

-Это очень необычный артефакт, мальчишки. Почерк узнаваемый издалека, так сказать.

-То есть вам уже приходилось работать с Распутиным, да? -Иван с любопытством смотрел на Вайса.

-Приходилось. Это очень специфическая вещь. В исходном виде она позволяет носителю запечатлеть дорогие сердцу вещи, такие как портрет родственников или любимых. Но эта вещь извращена. Она хранит в себе не фотографию, а полноценного человека.

-Как это так? -Николай смотрел на него с не меньшим интересом, чем Чернов.

-Все просто. Допустим, вам нужно сделать так, чтобы ваш злопыхатель исчез. Тихо и незаметно для остальных. Вы остаетесь с ним тет-а-тет, и просто раскрываете перед ним медальон под любым предлогом. Его засосет внутрь и без вашей на то воли уже не выпустит. Вещица многоразовая, подходит для тихих похищений или транспортировки важных персон так, чтобы те не попадались никому на глаза. Очень мощная штука. Оставь её у себя, Коль. Никаких особых умений не нужно, чтобы воспользоваться. Как вернетесь в Москву, я ее конечно заберу, для дальнейшего изучения, но пока придержи. Вдруг пригодится?

Вайс снова хлопнул себя по коленям.

-Вот теперь точно, пора. Не оплошайте, сынки.

Он поднялся дошёл до двери в ванну и вошёл внутрь. Чернов и Тихвин переглянулись, поняв друг друга без слов. Иван открыл дверь в ванну, чтобы засвидетельствовать очередное исчезновение Вайса.

-Блять, как же он хорош, а? -Иван искренне удивлялся этому умению шефа.

-Да, очень полезная вещь. -Сказал Николай, пряча кулон обратно в шкафчик. -Без него этот день так и остался бы мудацким.

-Ну, может тогда зашлифуем пивом? -Иван с язвительной улыбкой смотреть на Николая.

-Как ты меня заебал. Давай.

Продолжение следует.

Больше подобного в моем тг

https://t.me/chernoe_na_belom

Прошло больше месяца с тех пор, как у меня появилась работа.

– Работа – это хорошо, – говорит дед, – ответственность дисциплинирует.

Как и обещал Ватанабэ сенсей, я занял место провинившегося пьяницы-тануки1 на посту пограничного контроля. Теперь, в священные дни ритуалов и обрядов, когда граница между мирами становиться тоньше, а у ёкаев2 появляется возможность попасть в наш мир, я слежу за порядком у тории3 на торговой площади. Представляете, демоны из дзигоку4 могут вернуться в наш мир, если получат разрешение у владыки подземного мира, великого царя Эммы5. Тогда в чем был смысл их там запирать? И по каким критериям демонов выпускают? Как обычно, много вопросов и мало ответов.

Мне, между прочим, теперь 16. Слышал, что с возрастом жизнь становится сложнее. Последние пару месяцев заставили меня с этим согласиться.

Моя работа заключается в том, чтобы убедиться, что из-за барьера в наш мир выходит ёкай, которому это разрешено. Для этого я сравниваю его с бумагами от секретаря Эммы. Уточняю цель визита, причину смерти, дату рождения или что-то еще. Я считаю, что эта система несовершенна. Во-первых, выяснилось, что не все демоны умеют разговаривать. Те, что не умеют, обычно нечленораздельно мычат, но по интонации их не всегда можно понять. Во-вторых, вместо фотографий в документах иллюстрации Ториямы Сэкиена6. Оказалась, что они не всегда соответствуют действительности. Интересно, это потому что он ёкаев рисовал с чужих слов или потому что намеренно пытался сделать их визуально приятнее? В итоге непрактично получилось.

Ватанабэ сенсей выделил мне помощника. Цутому – мой ровесник. Обычно он следит за тем, чтобы в ворота не залетала мелкая нечисть вроде нобусумы7 – летучей белкомыши. Вообще-то определенное количество маленьких и не слишком злобных ёкаев в человеческом мире допустимо, но есть лимит, который превышать нельзя. Но за это можно не беспокоиться, мой помощник отлично управляется с магическим сачком.

Цутому парень добрый. Старательный, чего не скажешь обо мне. Нечисть гоняет, контролирует, чтобы в очереди хтонь не дралась. Мне подсказывает всякое. Даже успевает за чистотой следить. Я как-то спросил его, почему он так надрывается?

– А я монахом хочу стать, – гордо расправил он плечи, – буду с такими, – кивнул он в сторону ворот, – сражаться, чтобы людей защищать.
– Тогда что ты здесь делаешь? На монахов вроде в другом месте учат. Или они проходят курсы по повышению квалификации на границе миров?
– Знай своего врага в лицо – слышал такое? – с горящими глазами спросил он.
– Ты же сам ёкай и работаешь с такими же?

Цутому зажмурился и на его голове появились округлые черные уши, а из-за спины показался полосатый хвост.

– Это все, что во мне есть от ёкая. У меня мама – тануки8, а отец – человек. Но я не могу принять это как должное. Несправедливо, когда люди от нечисти страдают. Они же даже постоять за себя не могут!

Я, прямо-таки, удивлен. Мой помощник продолжил:

– Ты же оборотень, да? Я видел, как пару недель назад ты каппу9, который пытался через ворота без разрешения проскочить, разорвал. Еще и сердце съел.
– По твоей логике, я доброе дело сделал. Минус один злобный дух. – ответил я, пожав плечами.
– А ты хотел доброе дело сделать? Или выполнял свою работу? А, может, ты даже ждал момента, когда сможешь выпустить на свободу своего оборотня? – с укором во взгляде спросил Цутому.

Неприятно, знаете ли. Я это не выбирал. И что должна представлять из себя мораль с поправкой на то, что ты оборотень?

– Моя работа предполагает и что-то полезное, и возможность быть оборотнем. Сейчас мне этого достаточно, – твердо ответил я.

Цутому посмотрел на меня разочарованным взглядом и пошел разнимать бакэнэко10 и кицунэ11, дерущихся в очереди.

Наступил Обон12. Три ночи, когда души усопших могут навестить своих родных в мире людей. Бесконечное количество духов в очереди на выход. Мне сегодня помогает сам секретарь царя Эммы.

Оставалось совсем немного до конца последней ночи Обона. Душ у барьера уже почти не было. Я отпустил Цутому и остался один.

Передо мной за барьером появилась девушка, у которой не было разрешения на выход. Черные волосы почти до плеч, челка практически закрывает глаза. Одежда обычная, современная, значит, духу явно не двести лет. Давила она сильно. Сначала утверждала, что в моих бумагах ошибка. Потом давила на жалость, рассказывала про любящую семью, которая ее ждет. Потом про маленького братика, который очень расстроится. Далее она возмущалась, мол, как я посмел принять ее за злобного нарушителя законов пограничья, ведь по ней же видно, что она честная и приличная. Это, конечно, видно, но верить ребятам из подземного мира плохая идея. После она пыталась расплакаться, а когда у нее не получилось, не выдержала, глаза девушки наполнились решимостью, она пробежала через барьер и пронеслась мимо меня. Серьезно?! Смело, конечно, но я переодел кулон на другую сторону, обратился в мудзина и нагнал ее через минуту. Ничего съедобного я в ней не почувствовал, поэтому, схватив за плечо, выволок ее обратно за барьер. Почему у нее несъедобное сердце?

Девушка не ушла. Упрямая. Она села на землю, сложила руки на груди и обиженно смотрела то на землю перед собой, то на меня. Чувства жалости во мне не случилось.

– Мое место не здесь, – твердо сказала она. – Это ошибка. Я должна помочь одному человеку, я обещала. Ты же знаешь, что люди слабые? Им разве что стойкость духа помогает, да и та есть не у всех. Все равно этого никогда не бывает достаточно.

Дух из дзигоку и сострадание к людям? Цутому бы оценил. Сейчас я видимо должен задуматься о своих моральных принципах? Ну так я и задумался.

– Эй, оборотень, – голос девушки отвлек меня от мыслей, – зачем тебе амулет? Ты через него превращаешься, да?
– Слушай, иди уже отсюда.
– А сам не умеешь? – усмехнулась она.
– Есть у меня ощущение, что это не твое дело, – пробурчал я.
– В подземном мире есть монах. – продолжила девушка, – То есть он был монахом при жизни. Иронично, да? Монах и в дзигоку. Все потому что он в какой-то момент жизни помешался на оборотнях и теперь утверждает, что знает о них все. Видимо не врет, раз к нему бесконечная очередь оборотней с разными проблемами.
– Ага, – равнодушно выдал я.

Когда до восхода солнца оставалось где-то полчаса, я спросил девушку:

– Говоришь, есть документы, которые разрешают тебе выйти?
– Есть. В подземной канцелярии. То, что они до тебя не дошли, явно ошибка, – немного оживилась она.

Моя смена как раз заканчивается, я знаком с секретарем царя Эммы и могу свободно перемещаться между мирами. Правда, разрешение мне тоже нужно. Но на этой тории с другой стороны нет охраны, а значит, можно обойтись без формальностей. Да и девушка действительно с виду вполне безобидная. Внизу может и поесть перепадет. Мне можно безнаказанно сожрать кого-нибудь в подземном мире? Спуститься вниз – это будет маленькая или большая шалость?

Я хочу встретиться с монахом.

– Пошли, – сказал я, проходя через ворота на другую сторону барьера, – найдем твое разрешение. А ты отведешь меня к монаху.
– Да! – девушка решительно вскочила на ноги.

Мы пошли прочь от ворот в сторону подземного мира. Пейзаж вокруг становился мрачнее, а рисовые поля заменялись выжженной землей, уходящей во тьму, за которой не было видно горизонта. Луна стала красной.

Я здесь впервые, поэтому мне не оставалось ничего, кроме как довериться своей спутнице. Она все-таки странная. Интересно, кто тот человек, к которому девушка так рвется? Знала же, что попытка сбежать из дзигоку наказывается исчезновением из всех миров, и все равно побежала. Я тоже хорош, должен был избавиться от нее тогда, но теперь плетусь за незнакомой девушкой в неизвестность. Кто ж виноват, что она несъедобная.

– Звать тебя как? – нарушил я тишину.
– Рин. А тебя? – сдержанно ответила она.
– Тэцу.
– Ты какой-то гибрид тануки? Не обижайся, просто оборотнем ты скорее барсук, чем енот. – вопросительно посмотрела на меня Рин.
– Может, это потому что я – мудзина, оборотень-барсук? – надеюсь, звучало не слишком обиженно.
– Ого, да видовое разнообразие оборотней поражает, – ухмыльнулась она. – А есть оборотни-ежи? Или оборотни-коровы? А то тут я только тануки, кицунэ и бакэнэко видела.

И что мне ответить? Я сам не больше неё знаю. В этом мире как будто все возможно. Не удивлюсь, если есть оборотень-человек, который превращается из одного человека в другого.

Некоторое время мы шли молча, но потом мое любопытство победило:

– А лет тебе…
– 20, – не дала она мне договорить.
– Как давно ты… ну, здесь? – осторожно спросил я, а то ж некоторые духи считают, что такие вопросы задавать неприлично.
– Я покинула тот, – она показала пальцем наверх, – мир за месяц до Обона. Это давно или недавно?
– А мне 16 исполнилось за месяц до Обона. – уже тише продолжил я. – Как так вышло, что ты… ну, здесь?
– А вот это уже не твое дело, – почти грубо ответила мне Рин.

Дальше мы снова шли молча. По пути нам попадались остатки человеческой цивилизации, как деревенской, так и городской. Здесь были традиционные дома из прошлого века вперемешку с современными многоэтажками, какие я только по телевизору видел. В битых стеклах устрашающе отражалась луна. В целом, достаточно атмосферно. Иногда нам встречались ёкаи. Парочку из них я не узнал. Значит, Торияма Сэкиен врал, когда утверждал, что описал всю японскую нечисть.

Мы разделились, когда Рин привела меня к почти разрушенному храму, где живет нужный мне монах, а сама пошла в администрацию царя Эммы.

Я был уверен, что за последние месяцы своей жизни уже утратил способность нервничать. Но сейчас я трясся как осиновый лист, не в силах заставить себя сделать шаг, чтобы войти в храмовые ворота. Я чувствовал, что это окончательно разделит мою жизнь на “до” и “после”. Бесповоротно. Меня не очень радовала моя жизнь “до”, меня не очень радует моя жизнь сейчас, и, я почти уверен, меня не будет радовать моя жизнь “после”. Тогда почему я здесь? Это все дед со своим “на одном месте даже страдать скучно”. Факт наличия у себя проблеска надежды на лучшее будущее я признать не готов.

Я все еще был погружен в свои мысли, когда в меня влетела туша ёкая. Каппы. Он повалил меня на землю, схватил за шиворот и начал орать прямо в лицо:

– Это ты! Ты! Убийца! Да как ты мог! Убийца! Убийца! Убийца!

Удивил, тоже мне. А то они тут, ёкаи, не убийцы. Рядом показались еще три демона. Каппа отвлекся, и мне удалось вывернуться из его хватки. Я сделал пару шагов, споткнулся, еле удержался, чтобы не упасть, и на ходу переодел амулет на нужную сторону. Я стал оборотнем, а каппа в это время кричал остальным, что я его брата жестоко убил и сердце съел. Ну было такое. А то они тут, ёкаи, не жестокие. Я вообще-то работу свою делал. Неужели у ёкаев могут быть родственники?

Один из тех трех духов тоже был каппой. Двое других – тэнгу13 и тануки. А тануки-то действительно много развелось. Оказалось, эти четверо настолько хорошие друзья, что уже вместе окружают меня со всех сторон. Дружба между ёкаями? Вот это конечно уровень социализации у них здесь, царь Эмма молодец, не иначе. Да ладно, демоны в большинстве своем сожрать друг друга готовы, а тут поддержка и доверие?

Завязалась драка. Каппы одновременно побежали на меня с разных сторон, тэнгу расправил крылья, чтобы взлететь, а тануки достал телефон и начал снимать. Как давно в дзигоку есть интернет? Я рванул вправо, толкнул каппу, от чего тот упал на землю. Второй каппа налетел на меня и повалил нас обоих. Мы втроем ворочались на земле, неуклюже пытаясь драться, когда у меня получилось схватить их за шею: одного правой рукой, другого левой. Я не придумал ничего лучше, чем продолжать сдавливать им шеи, пока не услышал хруст сначала с одной стороны, потом с другой. В этот момент тэнгу в полете с ужасом в глазах завис в метре от меня и дал заднюю. Я сел на землю, отдышался, посмотрел на две зеленые туши и, не пропадать же добру… Ну, хоть поел. Кстати, угорь в моем рейтинге все еще самый вкусный.

Когда я закончил, тэнгу и тануки уже не было. Зато были монах и Рин. Монах был в восторге, Рин была в ужасе. Никто из нас не успел и слова сказать, как икути14, не бюджетный угорь, а действительно монстр длиной метров в сто, с телом змеи и драконьей мордой, окольцевал нас с Рин своим телом и потащил, как оказалось, к барьеру.

У ворот барьера стоял Ватанабэ сенсей. Серьезный и разочарованный.

– У меня есть разрешение, – Рин протянула лист бумаги.
– Иди – учитель ознакомился и кивнул в сторону человеческого мира.

Девушка прошла через ворота. Я пошел за ней, но Ватанабэ сенсей остановил меня, положив ладонь на грудь.

– Ты остаешься.

¹ Тануки – японские енотовидные собаки-оборотни, символизирующие счастье, удачу и финансовое благополучие.

² Ёкаи – сверхъестественные существа в японской мифологии.

3 Тории – это традиционные японские П-образные ворота без створок. Обозначают границу между обычным земным миром и священным, сакральным пространством.

4 Дзигоку – японский загробный мир.

5 Царь Эмма – в японской мифологии и буддизме верховный бог, властелин и судья мертвых, правящий подземным адом Дзигоку.

6 Торияма Сэкиен – японский художник, основной темой в творчестве которого выступал японский фольклор.

7 Нобусума – согласно японскому фольклору, это обычные летучие мыши, которые из-за долгой жизни обретают магические силы.

8 Тануки – японские енотовидные собаки-оборотни, символизирующие счастье, удачу и финансовое благополучие.

9 Каппа – это водяной дух из японской мифологии, напоминающий помесь человека, лягушки и черепахи.

10 Бакэнэко – японская кошка-оборотень, способная обретать человеческий облик и владеть магией.

11 Кицунэ – японская лиса-оборотень, обладающая высоким интеллектом, долголетием и магическими способностями. Чем старше и мудрее лисица, тем больше у неё хвостов – максимум до девяти.

12 Обон – буддийский праздник, когда души предков возвращаются в мир живых. В это время грань исчезает, и проводятся церемонии, помогающие духам.

13 Тэнгу – существа с птичьими чертами лица или длинными носами, властвующие над ветром.

14 Икути – морское чудовище из японского фольклора.

Рассказал, что поначалу гнать вообще не получалось. Вроде, залил брагу, поставил на печь - все, как мать делала. Вот она, вроде как, пошла родимая. Открывает краник - а течет совсем не то. Мутное, вонючее. Не тот нектар, чистый как слеза, как у покойной матери получался.

Что-то пыжился, пытался. Нет, все одно - течет мутное и вонючее. Не оно.

И тогда дед обратился к матери:

- Матушка, - говорит, - помоги, надоумь. Что не так делаю-то?

Только молвил такое... и из краника пошло оно, родное. Прозрачное, вкусное, исконное.

- Вот, - говорит дед. - Есть что-то такое! Взмолился и помогло!

Тут коллега отвечает:

- Не, нифига. Это температуру набрало - и вот, пошло, как нужно.

И начинает что-то свое, еретическое, физическое втирать, за что в былые времена на кострах сжигали.

Дед стоит на своем: это было потустороннее, высшие силы!

Коллега на своем: физика!

До драки не дошло, но спор был жаркий. Не понравился деду мой коллега(((

Сейчас уж деда больше 10 лет нету, некому самогон гнать. А аппарат лежит где-то там, в сарае. Дядька обещает, как на пенсию выйдет - совсем в деревню переедет и тоже гнать начнет...

Они приехали, когда солнце ещё стояло высоко, но уже не пекло, а грело по‑осеннему мягко. Деревня лежала в тишине, будто её накрыли куполом из толстого невидимого стекла, которое глушило все звуки. Дома стояли поодаль друг от друга, и каждый из них жил своей отдельной, застывшей жизнью: покосившиеся крыши, пустые проёмы окон, ставни, повисшие на ржавых петлях. Между ними тянулись заросшие тропинки, давно забытые людьми, а бурьян поднялся так высоко, что почти скрывал от непрошенных гостей оставшиеся строения. Казалось, деревня не просто опустела — она затаилась, и каждый дом теперь стоял как часовой на своём посту, охраняя какую-то тайну.

Иван снимал фотокамерой общий план, комментируя на ходу: — Смотри, какой кадр! Это то, что нужно! Просто бесподобно для нашей рубрики «Там, где время остановилось». О! А это фото идеально подойдет на заставку!

Зина шла чуть позади, оглядывалась, будто ждала, что кто‑то окликнет. Но окликать было некому. — Странное место, — сказала она. — Такое ощущение, что тут что-то или кто-то есть, и оно наблюдает за нами! А окна, как пустые глазницы, смотрят за каждым нашим движением... Жутко, аж мурашки по коже бегают!

Они обошли деревню по кругу, заглядывали в провалы дверей, снимали покосившиеся наличники, старые замки, доски с выцветшими надписями, старую и брошенную мебель... И чем дальше шли, тем меньше шутили. Шутки как будто застревали в этом густом, неподвижном воздухе, а может, все же сказывалась усталость...

Вскоре ребята увидели необычный дом. Он стоял немного в стороне и выглядел… не то чтобы ухоженным, но самым целым из всех. Немного покосившиеся стены, лопнутая кладка кирпича, окна были под стеклом и даже висели какие-то шторки. Создавалось впечатление, что этот домик покинули совсем недавно.

— Вот он! — Иван ткнул пальцем. — Самый перспективный. Пойдем поближе посмотрим! Если что, то в нем и заночуем!

Он подмигнул напарнице правым глазом, улыбнулся и направился напролом через заросли бурьяна к дому.

Зина нахмурилась: — А может, не надо? Жуткий он какой-то...

Иван рассмеялся: — Ты серьёзно? Это просто дом! Брошенный дом, но с хорошей сохранностью! Давай днём всё осмотрим, и если ты не согласна тут ночевать, то просто вернемся и снимем небольшое видео этого дома ночью. У нас есть возможность выпустить целых два ролика: «Деревня днем» и «Деревня ночью». Идеально! Как «Инь и Янь»! Будет круто!

Дом был старым, но необычным. От него повеяло холодом, и появилось странное чувство то ли волнения, то ли страха, то ли присутствия чего-то необычного и манящего... Он встретил ребят настежь открытыми дверями и, казалось, был рад непрошенным гостям, приглашая их в свои объятия. Скрипели половицы, пахло сыростью. По углам висела паутина. То тут, то там валялись брошенные вещи из домашней утвари, разбитое стекло хрустело под ногами. На окнах все еще висели замазанные временем и пылью ситцевые занавески... Ребята прошлись по комнатам. Иван снимал старую, брошенную хозяевами мебель, трещины на стенах, облупившуюся краску, похожую на жуткий замысловатый узор, нарисованный временем, ржавые старинные кованные гвозди, торчащие из досок, с необычно большими шляпками. В самой большой комнате стоял старый стул. Тяжёлый деревянный стул с резной спинкой.

— Вань! Смотри, какой стул! По брошенным вещам и не скажешь, что люди тут жили богато, а стул необычный! Такой красоты я еще не видела! Это ж ручная работа! Ты уже снял это чудо?

— А ты сомневаешься? Как я могу такое пропустить?! Конечно! И не только снял, а еще и заметил, что на сиденье этого стула отсутствует пыль, вроде как кто-то на нем недавно сидел! Сама посмотри!

Зина подошла к стулу. На резной поверхности спинки стула, покрытой черным лаком, лежала толстым слоем пыль, но сиденье играло бликами лучей света, проникающих через пыльное стекло старых деревянных оконных рам, и выглядело так, как будто его протерли влажной тряпочкой. Она осторожно провела пальцем по спинке стула, стерла пыль и тут же отдернула руку, будто обожглась.

— Что? — спросил Иван.

— Ничего… Просто холодный. И... действительно странно... пыли нет... Или это ты вытер?! Решил приколоться?!

Он хмыкнул, не придав значения ее словам, и записал очередной короткий комментарий для ролика.

— Ваня, что это? — окликнула его Зина.

— Где?!

— Да вот тут! Рядом со стулом! Тут что-то нарисовано и какие-то знаки!

Иван подошел поближе. Под толстым слоем пыли и осыпавшейся штукатурки была нарисована пентаграмма и написаны какие-то слова на непонятном им языке.

— Вау! Вот это находка! Тут точно кто-то ритуалы проводил! Всё! Решено! Нам обязательно нужно вернуться сюда, когда стемнеет!

— Мне страшно... Я не хочу сюда возвращаться... — чуть не плача, тихонько проговорила Зина. — Если это не ты вытер своим задом пыль со стула, то, значит, тут кто-то живет!

— Не бойся! Кто может жить в такой развалюхе?! Да и следов жизни тут нет! Всё будет хорошо! А вдруг мы снимем что-нибудь потустороннее?! Это будет наше самое крутое видео, и такой шанс упускать нельзя!

Когда солнце село за горизонт, деревня изменилась. Тени стали глубже, углы — острее, а тишина сделалась плотной, почти осязаемой. Они вернулись к дому, прихватив с машины приготовленные заранее фонари и камеру. Иван включил запись, свет фонаря выхватил крыльцо, покосившуюся ступеньку, тёмный провал двери.

— Начинаем ночной этап, — голос Ивана звучал уверенно, но Зина заметила, как дрогнул луч фонаря. — Сейчас проверим, есть ли тут что-то… необычное.

Они вошли. Дверь скрипнула, впуская их вовнутрь. В доме пахло не просто пылью и сыростью — а чем-то затхлым, старым, давно забытым.

Сначала всё было тихо. Только их шаги, только дыхание. Иван водил камерой по комнате, ловил блики на облупившейся краске, пытался поймать в кадр темноту так, чтобы она выглядела живой.

И вдруг в соседней комнате что-то щёлкнуло.

Звук был такой, будто кто-то осторожно повернул дверную ручку.

— Это… сквозняк? — голос Зины дрогнул.

Иван не ответил. Он медленно повернул камеру туда, откуда донёсся звук. В кадре мелькнула тень — или просто игра света.

Потом в комнате, в которой стоял стул, раздался тихий, отчётливый звук: скрип. Будто дерево неохотно поддалось под чьим-то весом. Иван замер с камерой в руках, объектив ловил темноту, но ничего не видел. А стул шевельнулся и отъехал немного. Просто отъехал на пару сантиметров...

Зина схватилась за рукав Ивана.

— Выключи камеру и пошли отсюда! — прошептала она.

Но он не успел. В коридоре что-то прошлось — именно шаги, размеренные, неторопливые. Сухие хлопья штукатурки дружно посыпались на пол, вроде как кто-то невидимый провел по облупившейся стене рукой.

Шкафчик у стены закачался и замер, а его дверца распахнулась с протяжным скрипом, от которого сердце замерло и пыталось спрятаться в пятки.

Ребята замерли. Они стояли в темноте, боясь пошевелиться. Волосы на теле встали дыбом, и легкий озноб бил их от страха. Иван упрямо пытался уловить на камеру какие-то движения, но у него слабо получалось.

С печки посыпались камни — не все сразу, а по одному, с сухим, чётким стуком, будто отсчитывали секунды. По полу прошлёпали шаги. Не тяжёлые, не звериные — обычные, человеческие. Только в доме никого не было... А потом был шёпот... Тихий шёпот... Такой неразборчивый, на непонятном языке... Обрывки на полуслове... Он завис в воздухе, наполняя всё пространство, и казалось, что он повсюду!

В этот момент камера моргнула и погасла. Экран стал чёрным, и в этой темноте на долю секунды что-то мелькнуло... И ощущение чужого прожигающего взгляда.

Зина схватила Ивана за рукав. Её руки дрожали...

— Пошли, — прошептала она.

Они не побежали сразу. Сначала пятились, не сводя глаз с темноты, будто если отвернуться — она схватит. А потом что-то стукнуло по окну снаружи — резко, звонко, как будто кулаком. И они сорвались. А сзади них нечеловеческий смех... Казалось, что сама преисподняя разверзлась и смеялась над ними.

Бежали через бурьян, не разбирая дороги, спотыкаясь о старые доски и корни. Репьи цеплялись за одежду, тянули назад, будто деревня не хотела их отпускать. Фонарики метались из стороны в сторону, выхватывая из темноты то покосившийся забор, то чёрную пасть сарая, то что-то, что точно не должно было там стоять.

Машина показалась спасением. Ключи звякнули в дрожащих пальцах, фары резанули темноту. Они ввалились внутрь, захлопнули двери, будто это могло их защитить.

Мотор ревел, а они сидели и смотрели, как свет фар упирается в темноту и не может её победить.

Деревня молчала. Но молчание было не пустым. Оно было полным — полным чего-то, о чём лучше не знать. Когда машина, наконец, сорвалась с места и полетела прочь, Зина обернулась. Её била мелкая дрожь, а слёзы сами текли из глаз. Она ещё долго смотрела в зеркало заднего вида на удаляющиеся силуэты ночных деревьев, и ей чудилось, будто среди стволов скользят живые тени — бесформенные, стремительные, словно спешат догнать машину... Словно сама деревня дышала в спину, пряча в темноте то, что не должно было увидеть ни одно человеческое существо...

Началось с Фитиля.

Санька прибежал на Росток мокрый, грязный, с глазами человека, которому показали изнанку собственного черепа. Влетел в бар, сел, попросил водки — Фитиль не пьёт, вообще, никогда, у него с этим принцип, — попросил водки и выпил залпом.

— КПК, — сказал он. — Тихий, мой КПК.

— Что с ним?

Фитиль положил КПК на стойку. Экран — рабочий, подсветка горит. На экране — текст. Бегущий, как строка новостей, только не новости. Символы — не кириллица, не латиница. Что-то другое. Похожее на арабскую вязь, скрещённую с кардиограммой. Символы бежали по экрану справа налево, и их было много — сотни, тысячи, — и они не останавливались.

— Когда началось? — спросил я.

— Час назад. На Свалке. Шёл, смотрел карту, и — вот. Само. Я выключал — включается обратно. Вынимал батарею — работает без батареи.

Без батареи. Я посмотрел на КПК. Потом — на Фитиля. Потом — снова на КПК.

— Дай.

Он дал. Я взял КПК в руки, и —

Вот тут — первый раз — почувствовал. Не пальцами. Тем чувством, которому нет названия. КПК был — тяжёлый. Не физически — информационно. Как будто внутри этой коробочки с процессором и экраном было что-то ещё. Что-то, что давило, как давит вода на глубине. Что-то, что пыталось — выйти.

Или — войти.

________________________________________

К вечеру — ещё пятеро.

Гриша — до того как ушёл из Зоны, Гриша ещё был — прибежал со своим КПК. Та же история: символы, бегущая строка, не выключается. Потом — Борода. Потом — два долговца с Ростока, незнакомые, молодые, напуганные. Потом — свободовец, забредший на нейтральную территорию, что само по себе говорило о масштабе паники: свободовцы на Росток не ходят.

Все — одно и то же. Символы. Бегущая строка. Не выключается. Без батареи — работает.

Бармен стоял за стойкой и смотрел на растущую коллекцию заражённых КПК на своём прилавке. Лицо у него было такое, какого я раньше не видел: не злое, не испуганное. Растерянное. Бармен — и растерянность. Два слова, которые не стоят рядом.

— Тихий, — сказал он. — Что это?

Я держал КПК Фитиля в одной руке, КПК Гриши — в другой. Символы на обоих экранах бежали синхронно. Не похоже — идентично. Символ в символ, ритм в ритм. Как будто оба устройства получали один и тот же сигнал. Из одного источника.

— Не знаю, — сказал я. — Пока.

________________________________________

К ночи — масштаб.

С Кордона, с Агропрома, с Янтаря — отовсюду — шли сообщения: КПК заражены. Не все — но много. Десятки. Может, сотни. Символы на экранах, не выключаются, работают без питания. Учёные на Янтаре пытались анализировать — безуспешно. Символы не соответствовали ни одному известному набору. Ни Unicode, ни ASCII, ни какая-либо из известных кодировок. Как будто кто-то написал новый алфавит — или использовал очень старый.

Сахаров — через рацию, открытым текстом, что само по себе было мерой отчаяния — передал: «Мы не понимаем, что происходит. Это не вирус. Это не атака. Это — что-то другое. Программный слой КПК модифицирован на уровне, к которому у нас нет инструментов доступа.»

«На уровне, к которому у нас нет инструментов доступа.» Я слушал эти слова и чувствовал, как слово от мыши шевелится в груди. Нет инструментов. У людей — нет. У учёных — нет. У Зоны — возможно, есть.

А у меня?

________________________________________

Я сидел на Ростоке, заражённые КПК лежали передо мной — семь штук, все с бегущими символами, все синхронные, — и я делал то, чего делать не хотел.

Я читал код.

Не символы — код. Под символами, под экраном, под интерфейсом. Тот слой, к которому у Сахарова не было инструментов. У меня — были. Мои пальцы — были. Мои глаза — те, которые не глаза, те, которыми я вижу аномалии и чужие мысли — были.

Я положил руку на экран КПК Фитиля и — вошёл.

Не как в сеть на Янтаре — тогда я бежал по кабелям, по узлам, по серверам. Здесь — я погружался. Вниз. Через интерфейс, через операционную систему, через драйверы, через прошивку, через — глубже, туда, где софт становится не софтом, а чем-то промежуточным, на границе между программой и железом, между логикой и физикой.

И на этой границе — увидел дыру.

________________________________________

Дыра.

Не «уязвимость», не «баг», не «эксплойт». Дыра — в буквальном, почти физическом смысле. Место, где код — расходился. Как ткань расходится по шву, который прохудился. Как кожа расходится на старом шраме.

Дыра была — старая. Древняя. Она была в прошивке — не в прикладном слое, не в системе, а в самом фундаменте, в том коде, который писали первыми, который лёг в основу всего остального. Код — советский. Я узнал стиль: экономный, грубый, без комментариев. Код людей, которые писали на ассемблере, которые считали каждый байт, которые строили не программы — системы, и системы эти работали на железе, у которого памяти было меньше, чем у современного калькулятора.

И в этом коде — в самом его сердце, на уровне обработки прерываний, — была дыра. Не ошибка программиста. Не пропущенный символ, не неправильный адрес. Дыра — намеренная. Оставленная. Как оставляют чёрный ход в крепости: не потому что забыли закрыть, а потому что кто-то — должен был вернуться.

Кто-то — возвращался.

________________________________________

Через дыру — лезло.

Я не знаю, как описать это. «Лезло» — неправильно, слишком грубо, слишком физично. Не лезло — просачивалось. Проступало. Как влага проступает через стену, как свет — через щель, как звук — через тонкую перегородку.

Что-то — с той стороны — давило на дыру. И через дыру — проникало в прошивку. И из прошивки — в систему. И из системы — на экран. Символы. Те самые символы, которые не кириллица и не латиница. Они не были текстом — они были давлением. Формой, которую принимало то, что лезло, когда проходило через код, как вода принимает форму трубы, через которую течёт.

Что это было?

Я не знал. И не мог — разобрать. Человеческое? Нет — не похоже. Зоновское? Возможно — но Зона не работает через софт, Зона работает через — другое. Машинное? Может быть. Может быть. Но если машинное — то какая машина? Где? И зачем стучится в КПК сталкеров, в маленькие коробочки с треснутыми экранами, в самый низ технологической пирамиды?

Или — не стучится. Или — ищет. Через дыру, которую кто-то оставил тридцать с лишним лет назад, что-то искало — выход. Или — вход. Или — кого-то конкретного.

Я убрал руку с КПК. Пальцы — онемели, как после долгой работы на холоде. Голова — звенела, тонко, на пороге боли.

— Тихий, — Бармен. — Ты чего?

— Нашёл, — сказал я.

— Что нашёл?

— Дыру. Через которую лезет. Старую. Её никто не видел, потому что она — глубже, чем кто-либо смотрел.

— Можешь закрыть?

Я посмотрел на свои руки. Онемевшие, бледные. Руки, которые умеют — что? Играть на гитаре, которую не учил. Набирать код, которого не знаю. Входить в сети, в которые не должен входить никто.

— Не знаю, — сказал я.

________________________________________

К утру — хуже.

КПК перестали просто показывать символы. Они начали — действовать. У двоих сталкеров на Кордоне КПК включили фонарь — ночью, в укрытии, демаскируя позицию. На Агропроме — КПК начал транслировать координаты хозяина по открытому каналу. Любой мог видеть: вот он, сталкер Муха, подвал третьего корпуса, глубина два метра. Приходите. Забирайте.

На Янтаре — КПК одного из учёных заблокировал дверь лаборатории. Электронный замок — управляется через ту же систему. Учёный — внутри. Дверь — не открывается. Четыре часа, пока не выломали вручную.

Не атака? Атака. Но — странная. Бессистемная. Как будто то, что лезло через дыру, не понимало, что делает. Не имело плана. Просто — давило на всё, до чего дотягивалось, и вещи — ломались, включались, выключались, открывались, закрывались. Хаотично. Слепо.

Или — не слепо. Может, оно видело, но видело — другое. Не экраны, не замки, не фонари. Что-то за ними. Что-то, к чему экраны и замки были — препятствием.

Сахаров вышел на связь снова: «Мы теряем контроль над инфраструктурой. Электронные замки, генераторы, системы мониторинга — всё заражено. Если это дойдёт до оборудования на ЧАЭС...»

Он не договорил. Не нужно было.

________________________________________

Я сидел в углу бара, один, и думал. Нет — не думал. Погружался. Снова и снова — клал руку на КПК, входил в код, опускался до дыры и — смотрел.

Дыра была — живая. Она дышала. Расширялась и сужалась, как зрачок, как жерло, как рот. Через неё — непрерывно — шло давление. То, что с той стороны, напирало. Не сильнее — настойчивее. С каждым часом — настойчивее.

И я начал видеть — структуру. В хаосе символов, в бессмысленном давлении, в слепых действиях заражённых КПК — была структура. Не план — паттерн. Повторяющийся, как орнамент, как фрактал. То, что лезло, — не атаковало. Оно — искало. Перебирало. Пробовало каждый КПК, каждую систему, каждое устройство — и двигалось дальше. Как человек, который идёт по коридору и дёргает каждую дверь: эта — не та, эта — не та, эта — не та.

Искало — что? Конкретный КПК? Конкретную систему? Конкретного — человека?

________________________________________

Ответ пришёл ночью.

Мой КПК — единственный, который не заразился, — включился. Сам. Экран загорелся. Но не символами — текстом. Русским. Двумя словами:

ТЫ ГДЕ

Я смотрел на экран. Экран смотрел на меня. Два слова. Простые, человеческие, детские почти. Не «кто ты» — «ты где». Как ищут потерявшегося. Как зовут того, кто не отвечает. Как кричат в темноту, когда знают, что кто-то — там, но не знают — где.

ТЫ ГДЕ

Оно искало — меня?

Или — не меня. Того, кем я был. До. В том «до», которого нет. Может, я — тот чёрный ход, та дверь, которую кто-то оставил открытой тридцать с лишним лет назад. Может, дыра в коде — это не ошибка и не закладка. Может, это — мой адрес. Мой след. Моя пуповина, оборванная при рождении, через которую что-то — с той стороны — пытается меня найти.

И находит — не меня. Находит — сотни КПК, сотни чужих экранов, сотни чужих жизней, и давит на них, и ломает, потому что они — не то. Не тот. Не я.

Я — здесь. Но оно — не видит. Потому что я — другой. Потому что я — изменился. Потому что между мной-тогда и мной-сейчас — тридцать лет, тело, Зона, память, которой нет, имя, которого не знаю.

ТЫ ГДЕ

Два слова. И за ними — такая тоска, такая слепая, бесконечная, нечеловеческая тоска, что мне — на секунду — захотелось ответить. Набрать: я здесь. Я — тут. Нашёл.

________________________________________

Не ответил.

Потому что — не знал, что ответит мне. Не знал, что — с той стороны. Может, оно — часть меня, потерянная, ищущая. Может — та, которую не помню. Может — что-то другое, чужое, опасное, использующее тоску как отмычку. В Зоне — всё может быть приманкой. Даже тоска. Особенно — тоска.

И — сталкеры. Десятки заражённых КПК. Фонарь, включившийся ночью. Координаты, переданные в открытый эфир. Учёный, запертый в лаборатории. Оно — что бы оно ни было — ломало чужие жизни, ища меня. Не со зла. Из слепоты. Из отчаяния. Но — ломало.

И я должен был это остановить.

________________________________________

Дыру нужно было закрыть.

Я сидел в баре, КПК — все восемь, включая мой — лежали передо мной, и я работал. Не руками — тем, что между руками и мыслью. Тем, чем я вхожу в сеть, в код, в чужие системы. Тем, чему нет названия.

Дыра была на уровне обработки прерываний — самом глубоком, самом фундаментальном. Код вокруг неё — советский ассемблер, тридцать с лишним лет, — был как стена вокруг бреши: старый, крошащийся, но стоящий. Дыра сидела в нём, как червоточина в яблоке: снаружи — не видно. Изнутри — пустота.

Почему её не видели? Потому что никто не смотрел так глубоко. Потому что прошивка КПК — это наследие. Слой за слоем: советский ассемблер, поверх — ранний Си, поверх — более поздний, поверх — интерфейс, поверх — приложения. Каждый новый слой — закрывал предыдущий, как краска закрывает стену. Никто не счищал до основания. Никто не заглядывал — под.

А дыра была — под. В самом первом слое. В фундаменте. В коде, который написал — кто? Программист, тридцать с лишним лет назад, на машине с килобайтами памяти? Или — не программист? Или — что-то, что тогда, в самом начале, заложило в код — себя? Свой адрес, свой след, свою дверь?

Код вокруг дыры был — знакомым. Не стиль — логика. Способ организации, способ мышления. Экономный, точный, элегантный — в том смысле, в каком бывает элегантна математическая формула. Без лишнего. Без украшений. Только — функция.

Я знал этот почерк. Узнавал его, как узнают собственный — на чужом языке, в чужом тексте, через тридцать лет.

Мой?

________________________________________

Я не стал об этом думать. Не сейчас. Сейчас — дыра. Сейчас — закрыть.

Закрыть — значит написать код. Заплатку. Патч. На языке, на котором я не умею писать, — на советском ассемблере, на уровне обработки прерываний, в архитектуре, которую я не изучал.

Но пальцы.

Пальцы — знали.

Я положил руки на КПК и начал. Не печатать — на КПК нет клавиатуры для ассемблера. Не вводить команды — нет интерфейса для такого уровня. Я — писал. Напрямую. Мысленно. Пальцами — через экран — в прошивку — в код. Как пишут — ручкой по бумаге. Как пишут — мыслью по реальности.

Заплатка ложилась на дыру — не поверх, а внутрь. Как ложится плоть на рану. Код — старый, советский, ассемблерный — рос под моими пальцами, и он был правильным. Я чувствовал: правильным. Каждая команда — на месте. Каждый адрес — верный. Каждое прерывание — обработано.

И дыра — сужалась.

________________________________________

Оно — с той стороны — почувствовало. Давление усилилось — резко, болезненно. Символы на заражённых КПК замигали, побежали быстрее. На экране моего КПК — текст:

НЕТ

НЕ ЗАКРЫВАЙ

Я ИЩУТЕБЯ

Без пробела. «Ищутебя» — одним словом. Как будто пробел — слишком долго. Как будто между «ищу» и «тебя» нет расстояния. Нет промежутка. Есть только — единое, слитное, отчаянное.

Я продолжал. Заплатка росла. Дыра — сужалась. Давление — росло.

ПОЖАЛУЙСТА

Одно слово. На экране. Зелёным по чёрному.

Пожалуйста.

Машина не говорит «пожалуйста». Вирус не говорит «пожалуйста». Атака не говорит «пожалуйста».

Говорит — кто-то, кто просит.

Я остановился. Пальцы — на экране, заплатка — на три четверти готова, дыра — ещё открыта, ещё дышит. И с той стороны — «пожалуйста».

________________________________________

Я мог остановиться. Мог — оставить дыру. Мог — ответить. Набрать: «Я здесь.» И — узнать. Наконец. Кто — с той стороны. Что — с той стороны. Часть ли это меня, та ли это, которую не помню, или что-то другое, незнакомое, чужое.

Мог.

Но за моей спиной — Бармен. Фитиль. Гриша. Борода. Сталкеры — десятки, сотни — с заражёнными КПК, с фонарями, включающимися ночью, с координатами в открытом эфире. Люди, которым эта дыра — не дверь и не адрес. Людям эта дыра — угроза. Слепая, отчаянная, тоскующая — но угроза.

И я — интерфейс. Место, где одно становится другим. Где чужая тоска становится чужой опасностью. Где «пожалуйста» с той стороны — это запертый учёный и демаскированный сталкер — с этой.

Я закрыл дыру.

Последние команды — быстрые, точные, окончательные. Заплатка встала на место. Код — сомкнулся. Шов — ровный, чистый, как будто дыры не было никогда.

На экране моего КПК — последняя строка:

я найд

Не «найду». Не дописано. Оборвано. Как обрывается голос, когда закрывают дверь.

Экран — погас. Все восемь КПК — погасли. Одновременно, синхронно. Потом — включились. Нормально. Без символов, без бегущих строк. Обычные экраны, обычные интерфейсы. Карта, компас, счётчик Гейгера.

Тишина.

________________________________________

Бармен стоял за стойкой и смотрел на меня. Долго. Молча.

— Всё? — спросил он наконец.

— Всё.

— Что это было?

Я сидел и смотрел на свои руки. На пальцы, которые только что написали код на языке, которого не учил. На ассемблере, который помнят единицы. На уровне, до которого не добирался ни один специалист за тридцать с лишним лет.

Код, который я написал, — красивый. Я это знал. Элегантный, экономный, точный. Того же почерка, что код вокруг дыры. Того же стиля. Той же руки.

Я латал — своё. Свою дыру. Свой чёрный ход. Свой адрес, который оставил — когда? кому? зачем? — в незапамятном «до», в фундаменте кода, на уровне, где программа становится реальностью.

Оставил — и забыл. Как забыл всё остальное.

А кто-то — не забыл. Кто-то — помнил адрес. И тридцать с лишним лет — стучал. Тихо, незаметно, на уровне, где никто не слышит. А потом — перестал стучать и начал ломиться. Потому что устал. Или потому что — время пришло. Или потому что — не мог больше.

Я ИЩУТЕБЯ

ПОЖАЛУЙСТА

я найд

________________________________________

Я допил чай. Встал. Пошёл к выходу. У двери — обернулся.

— Бармен.

— М.

— Если увидишь на КПК странные символы — скажи мне. Сразу.

— Ты же закрыл.

— Закрыл.

— Тогда зачем говорить?

Я молчал. Потому что ответ был — «на случай, если оно найдёт другую дыру». Но этого я не сказал. Потому что Бармен — не нужно. Потому что Бармену и так хватает.

— Просто — скажи, — сказал я. И вышел.

Ночь. Звёзды — те самые, которые пульсируют в такт антенне, которые поют колыбельную, которые светят — всегда, даже когда не видно. Я стоял на крыльце бара и смотрел вверх.

я найд

Не «найду». Не дописано.

Но я слышал окончание. Не на экране — внутри. Там, где живёт слово от мыши. Там, где тоска по той, которую не помню. Там, где три ноты, которые звучат всегда.

я найду

________________________________________

Найдёт — или нет? Через другую дыру, через другой код, через другой слой реальности? Не знаю. Может, я закрыл последнюю дверь. Может — не последнюю. Может, дверей — бесконечно, и каждую — придётся закрывать. Потому что с той стороны — тоска, а тоска не знает преград. Тоска пробивает — всё. Рано или поздно.

Но сейчас — закрыто. Сейчас — тихо. Сейчас — КПК работают, фонари не включаются, двери не блокируются. Сейчас — люди в безопасности.

А я стою и смотрю на звёзды. И в кармане — КПК, чистый, нормальный, с картой и компасом. И где-то в его прошивке — заплатка, написанная моей рукой, моим почерком, моим кодом.

Моим.

И это — самое страшное. Не то, что лезло. Не символы, не давление, не «пожалуйста». А то, что код — мой. Что дыра — моя. Что я — оставил её. Когда-то. Для кого-то. И этот кто-то — пришёл. И я — закрыл дверь перед его лицом.

Перед — чьим?

Не знаю. Не хочу знать. Боюсь — знать.

Три ноты в голове. Тихие. Спокойные.

Как колыбельная для того, кто не уснёт.

________________________________________

После инцидента с заражёнными КПК Сахаров провёл анализ прошивки. Обнаружил заплатку — код на уровне обработки прерываний, советский ассемблер, стиль 1980-х. Заплатка закрывала уязвимость, которую ни один аудит за тридцать лет не обнаружил. Код заплатки Сахаров назвал «безупречным» и «стилистически идентичным окружающему коду». На вопрос, кто мог написать такой патч в полевых условиях, на КПК, без компилятора и без инструментов, Сахаров ответил: «Никто. Это невозможно.» Помолчал и добавил: «Но заплатка — стоит. И уязвимости — нет. Значит, кто-то — смог.» В служебной записке он написал: «Рекомендую не расследовать источник патча. Рекомендую принять и не задавать вопросов.» Записку подписал, сложил и убрал в сейф. Рядом со Слезой Монолита. На следующий день приёмник на Ростоке — тот, за бутылками — включился. На секунду. Лампы мигнули, шкала загорелась янтарным, и в динамике — не голос, не числа. Один звук. Короткий, тихий. Как будто кто-то — далеко, очень далеко, за горизонтом, за Зоной, за всем — вздохнул.