Про этот бой я знаю не от участников. Участников осталось шестеро, и все шестеро — бандиты, а бандиты не рассказывают.

Я знаю от земли.

Пришёл на место через сутки, когда всё уже кончилось, и прочитал по следам, по гильзам, по тому эху, которое остаётся в воздухе после большой стрельбы. Прочитал не всё, но достаточно.

Остальное дополнил Сидорович. У него везде уши, а после того случая он специально выяснял — потому что понял раньше всех, что произошло.

---

Банда была не Черепа. Другая, помельче — четырнадцать человек, старший по кличке Штык. Держали участок между Дикой территорией и старым складским комплексом: обирали одиночек, торговали краденым, ничего выдающегося.

Склады они считали своими. Не потому что там что-то было — просто территория, на которой можно устроить схрон и не платить никому.

Четыре ангара, административный корпус, бетонный забор с проломами. Место как место.

В ту ночь они там ночевали — двенадцать человек в административном корпусе, двое на посту.

---

Гости пришли в половине третьего.

Часовые их не заметили. Их вообще не заметили бы, если бы не собака — обычная зоновская псевдособака, которая прибилась к бандитам и жила при них за объедки. Она проснулась и начала выть.

Один из часовых, парень по кличке Мятый, пошёл её пнуть. И увидел движение у забора.

Он не стал разбираться. Выпустил очередь в темноту и заорал.

Это его и спасло — не выстрел, а крик. Ответная очередь прошла там, где он стоял секунду назад; он уже падал за бетонный блок.

Второй часовой погиб на месте.

---

Их было двадцать с чем-то. Точное число никто не считал.

Экипировка — чёрная, без знаков различия. Приборы ночного видения. Оружие с глушителями. Двигались тройками, перекрывая друг друга, — так работают военные, а не бандиты и не наёмники обычного пошиба.

И работали они на уничтожение. Не на захват, не на вытеснение — зачистку.

Первые три минуты боя выглядели как избиение.

---

Бандиты выскакивали из корпуса в темноту, и темнота их выкашивала. Тепловизоры против голых глаз. Глушители против грохота, по которому можно определить направление. Слаженность против паники.

За три минуты Штык потерял пятерых.

Он это понял и сделал единственную умную вещь за всю свою жизнь: заорал команду «В ангар! Третий ангар, все туда!»

Третий ангар был бетонный, старый, с одними воротами и без окон.

Ловушка. Но ловушка с одним входом лучше, чем открытое поле, где тебя видят, а ты нет.

Девять человек добежали.

---

Дальше начался бой.

Ангар был забит хламом: ржавые стеллажи, поддоны, бочки, остовы погрузчиков. Бандиты рассыпались внутри, залегли за укрытиями и стали ждать.

Штурмующие подошли к воротам и остановились.

Здесь их преимущество кончилось. Внутри ангара было темно так, что тепловизор давал не картинку, а кашу: остывающий металл, тёплые бочки, тела за железом. И вход был один — узкий, простреливаемый с восьми стволов.

Первая тройка вошла и полегла в проёме.

Вторая — не пошла.

---

Они попробовали иначе.

Кинули светошумовую. Бандиты отвернулись — не потому что подготовленные, а потому что рефлекторно закрылись от вспышки. Оглушило, но не выбило.

Штурмовая группа вошла следом.

И тут случилось то, чего они не рассчитали.

Бандиты стреляли не по целям. Они стреляли по площади. Наугад, длинными, во всё пространство перед воротами, потому что не видели ни черта и не пытались увидеть.

Профессионал так не делает: расход патронов чудовищный, эффективность низкая.

Но в узком проёме, куда одновременно входят четверо, плотность огня важнее точности.

Из четверых вышел один.

---

— Они там воевали как в подвале, — сказал мне потом Сидорович. — Без тактики, без прицела, на страхе. И именно поэтому не проиграли.

— Не понимаю.

— Тихий, эти люди снаружи умели воевать против таких же, как они. Против тех, кто действует разумно. А в ангаре сидели двенадцать... девять уже... девять уголовников, которые никогда в жизни не действовали разумно. Они реагировали неправильно. Их нельзя было просчитать.

Он щёлкнул рычажком.

— Иногда тупость — это броня.

---

Бой в ангаре шёл сорок минут.

Штурмующие попробовали вскрыть заднюю стену — принесли заряд, поставили, подорвали. Стена не поддалась: бетон с арматурой, тридцатых годов, делали на совесть.

Попробовали выкурить — забросили дымовую шашку. Бандиты откинули её обратно.

Попробовали выманить — один из них крикнул по-русски: «Выходи, разговор есть, никто не тронет».

Штык ответил очередью в сторону голоса.

---

К четырём часам утра в ангаре оставалось семеро.

Снаружи — они это не знали, но потом посчитали по телам — оставалось одиннадцать.

И тогда штурмующие сделали ошибку.

Они начали спешить.

До рассвета оставалось часа полтора. Кто-то там принимал решение, и решение было: закончить до света. Значит, надо идти внутрь.

Пошли всей группой, одновременно, через ворота и через пролом в стене, который сделали пятнадцатью минутами раньше.

---

Дальше была свалка.

Не бой — свалка. В темноте, среди стеллажей и бочек, где никто никого не видел дальше двух метров.

Стреляли в упор. Дрались прикладами. Один из бандитов — здоровый, по кличке Гиря — задушил противника голыми руками, потому что автомат заклинило.

Мятый — тот часовой, который начал всё криком, — забрался на стеллаж и стрелял оттуда вниз, пока в него не попали, и он не упал на бетон и не сломал позвоночник.

Штык поймал две пули в бронежилет и одну в бедро.

Через двенадцать минут всё кончилось.

---

Шестеро.

Шестеро бандитов из четырнадцати. Все раненые, двое тяжело.

И одиннадцать тел в чёрном.

Они сидели среди этих тел, в темноте, и не понимали, что произошло. Кто это был. Зачем пришёл. Почему за какой-то склад с барахлом положили двадцать с лишним человек.

Штык, зажимая бедро, дополз до ближайшего тела и начал его обыскивать.

---

Документов не было. Ни у одного.

Не было ничего личного: ни бумажника, ни телефона, ни жетона. Форма без маркировки, оружие с затёртыми номерами.

Но был груз.

У четверых из одиннадцати — за спиной, в специальных креплениях, — были контейнеры. Металлические, цилиндрические, сантиметров сорок высотой, с герметичными крышками и клапанами.

Штык открыл один.

Не потому что смелый — потому что раненый, злой и хотел понять, за что положили его людей.

---

Внутри был порошок.

Серо-зелёный, мелкий, слегка светящийся в темноте.

Штык понюхал — и его сразу вырвало. Не от запаха: запаха не было. От чего-то другого, что накрыло сразу, как удар.

Он закрыл крышку.

И сказал единственную умную фразу за эту ночь — вторую:

— Не трогать. Никому.

---

Через день на складах появился я.

Меня привёл Сидорович — он узнал о бое от кого-то из своих и понял, что дело нестандартное. Бандиты к тому моменту ушли, забрав своих раненых. Тела в чёрном остались.

Я осмотрел место.

Прочитал по следам почти всё, что описал выше. Прочитал и другое — то, что не читается глазами.

Четыре контейнера стояли в стороне, в углу ангара, накрытые брезентом. Штык их не тронул и не унёс.

Я подошёл.

И остановился в трёх метрах.

---

От контейнеров шло — не излучение. Намерение.

Я знаю, как это звучит. Но точнее сказать не могу.

Содержимое было живое в том же смысле, в каком была живой та дрянь в рюкзаке курьера. Не организм — процесс. Способ существования, ищущий среду.

Только в рюкзаке был один зародыш, а тут — четыре контейнера порошка. Килограммов по восемь каждый.

И я почувствовал ещё одно.

Оно было настроено.

---

Объясню, как понял.

Та дрянь в рюкзаке распространялась слепо: через вещи, через ткань, через кожу — что попадётся. Медленно, тупо, как плесень.

Эта была другой. В ней была структура — сложная, направленная, с чем-то вроде адресации.

Она искала не любую среду. Она искала конкретную.

Я стоял в трёх метрах от контейнеров и чувствовал, как содержимое пробует меня — и отбрасывает. Не подходит. Не тот тип.

Тогда я попробовал понять, кто подходит.

---

Ответ пришёл сразу, целиком, и от него мне стало по-настоящему плохо.

Она искала аномалии.

Не людей. Не животных. Аномалии — те структуры, из которых состоит Зона: «жарки», «электры», «карусели», «студни», всё, что делает Зону Зоной.

Порошок был предназначен для внесения в аномальные образования. И то, что он там делал — я не смог прочитать точно, но понял направление.

Он их размыкал.

Аномалия — это устойчивая структура. Она держится сама на себе, замкнута, локальна. Ты можешь обойти «жарку», потому что у неё есть границы.

Порошок снимал границы.

---

Восемь килограммов, внесённые в достаточно крупную аномалию, превращали её из точки в процесс. Она переставала быть местом и начинала быть направлением — распространялась, захватывая соседние структуры, сцепляясь с ними, разрастаясь.

Четыре контейнера. Четыре крупных узла.

Если выбрать правильные точки — а тот, кто это готовил, точки бы выбрал правильно, — Зона перестала бы иметь периметр.

Не «стала бы опаснее». Перестала бы иметь границу.

Тридцать километров превратились бы в шестьдесят. Потом в сто пятьдесят. Потом никто бы уже не считал.

---

Я сел на бетонный пол, в трёх метрах от брезента, и долго не мог встать.

Потому что понял, чего мы избежали. И как.

Двадцать два подготовленных человека шли через Зону к точкам внесения. Их маршрут проходил мимо старых складов — я потом посмотрел по карте, действительно кратчайший путь к первому из вероятных узлов.

На складах ночевали бандиты.

Штурмовая группа не могла оставить у себя в тылу четырнадцать вооружённых человек, которые видели их проход. Стандартная процедура: зачистить и идти дальше. Полчаса работы против неподготовленных.

Полчаса растянулись на четыре часа и стоили им одиннадцати человек и всего груза.

Потому что зоновские бандиты — это не «неподготовленные». Это люди, которые выживают в Зоне без правил, без дисциплины и без плана уже много лет.

Их нельзя просчитать, потому что там нечего считать.

---

— Они спасли Зону, — сказал я Сидоровичу, когда вернулся.

Он не удивился. Он уже понял сам, по своим каналам, по цифрам.

— Спасли, — согласился он. — Случайно. Защищая склад с ворованными консервами.

— Им кто-нибудь скажет?

Сидорович посмотрел на меня поверх накладной.

— Тихий. Штык — мразь. Он в прошлом году двоих новичков положил ради полутора тысяч. Гиря людей на органы возил, пока канал не накрылся. Это не герои.

— Я не про геройство. Я про то, что они не знают, что сделали.

— И не надо, — сказал Сидорович. — Мразь, узнавшая, что спасла мир, становится мразью с обоснованием. А это хуже.

Он щёлкнул рычажком.

— Пусть думают, что отбили склад. Им так привычнее, а нам спокойнее.

---

Контейнеры мы засыпали солью.

Пять тонн — Сидорович нашёл, не спрашивая цены, и это было единственный раз на моей памяти, когда он не назвал сумму.

Яму копали трое суток, в стороне от складов, в глине. Опустили контейнеры, не открывая. Засыпали солью, потом землёй, потом залили бетоном — Сидорович пригнал миксер, откуда — не знаю и не спрашивал.

Сверху положили бетонные плиты.

Место не отмечено.

---

*Кто отправил группу, осталось неизвестным. Тела в чёрном пролежали на складах трое суток, потом исчезли — за ними пришли, аккуратно, ночью, забрали всё, включая гильзы. Следов техники не осталось: значит, забирали пешком, значит, недалеко.

Штык прожил после боя два года и умер обычной для бандита смертью — от пули в спину, от своих же, при дележе.

Гиря ушёл из Зоны, работает где-то охранником.

Мятый остался жив, но со сломанным позвоночником; его вынесли свои — единственный поступок, за который к этой банде можно испытывать что-то, кроме отвращения.

Бетонная площадка в глине стоит до сих пор. Трава на ней не растёт. Сталкеры считают, что там радиационное пятно, и обходят.

Сидорович раз в полгода посылает человека проверить, не потревожена ли плита. Платит из своих. На вопрос зачем — не отвечает.

Тихий однажды сказал Фитилю: «Меня беспокоит, что группа была одна, а точек внесения — четыре. Значит, они рассчитывали дойти до всех четырёх одной группой. Значит, они очень хорошо знали Зону».

Фитиль спросил: «И что это значит?»

Тихий ответил: «Что кто-то из них тут раньше жил».*

Уже реализованные моменты:
- Объём рюкзака.
- Урон по частям тела вместо полоски здоровья. У врагов так же.
- Сбор излишков лута конвертируется в деньги и репутацию.
- Рисованные части карты локации, которые открываются после посещения.
- Основа локации: деревня, дорога, подземка, аномалия, радиоактивные места, комнаты с местными жителями, сталкерский костёр, личное убежище главного героя, бар "Дробь".
- Механика атаки и движения главного героя и мутантов.
- Паранормальные элементы Зоны.

Демо-версия в разработке, так что ссылки на Яндекс и Google Диск появятся позже. Если же напишете, как сюда кидать архивы/файлы, то будет без сторонних ссылок)

Её звали Лиса — не за хитрость, за цвет волос. Двадцать шесть лет, четыре года в «Свободе», связистка и по совместительству снайпер, что редкое сочетание, но в «Свободе» вообще всё нестрогое.

Его звали Устав — кличка издевательская, прилипшая на первом году, когда он ещё пытался цитировать регламент старшим. Двадцать восемь, шесть лет в «Долге», сержант, начальник смены на дальнем посту у Ростока.

Они не встречались. Ни разу, до самого конца.

---

Всё началось с частоты 147,350.

Это мёртвая частота. Не служебная, не занятая — просто пустой участок диапазона, на котором в Зоне никто не работает. Помехи, статика, иногда обрывки чужих переговоров с далёких ретрансляторов.

Лиса нашла её случайно, в ночную смену, гоняя приёмник от скуки.

И услышала музыку.

Не радиостанцию — кто-то напевал. Мужской голос, негромко, без слов. Три ноты, повторяющиеся, простые.

Она послушала минут пять. Потом взяла микрофон и сказала:

— Эй.

Пауза. Пение прекратилось.

— Эй, — сказала она снова. — Ты кто?

Голос ответил не сразу.

— А ты кто?

---

Дальше было так, как бывает у людей, которые говорят в темноте.

Они не назвались. Не потому что конспирация — просто не пришло в голову. Двое в ночную смену, обоим скучно, оба на постах, где до утра ничего не произойдёт.

Говорили о ерунде. О том, что консервы одинаковые везде. О том, что в детстве он хотел быть машинистом, а она — ветеринаром. О книжках. Он читал фантастику, она — детективы, и они полчаса спорили, что хуже.

Под утро он сказал:

— Завтра тоже дежурю.

— Я тоже.

— Ну.

— Ну.

---

Так продолжилось.

Каждую ночь, на 147,350, с двух до пяти, когда на постах тише всего.

Через две недели они знали друг о друге всё, кроме главного.

Она знала, что у него умерла мать, когда ему было девятнадцать, и что он до сих пор не может слушать определённую песню. Он знал, что она в шестнадцать сбежала из дома и полгода жила на вокзале, и что она до сих пор не спит на спине.

Она знала, как он смеётся — коротко, будто спохватываясь.

Он знал, что она грызёт ноготь на левом мизинце, когда думает, — она сама рассказала, смеясь над собой.

Они не знали, что он в «Долге», а она в «Свободе».

---

Через месяц он сказал:

— Слушай. Мне надо кое-что спросить.

— Спрашивай.

— Мы можем встретиться?

Она молчала долго.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Мне страшно.

— Почему?

— Потому что сейчас хорошо. А как встретимся — станет как у всех.

— Может, лучше станет.

— А может, хуже.

Она отключилась первой в ту ночь. Впервые за месяц.

---

На следующую ночь она вышла в эфир и сказала:

— Давай встретимся.

— Правда?

— Правда. Но с условием.

— Каким?

— Не сейчас. Через месяц. Хочу ещё месяц вот так.

Он согласился.

---

Вот здесь начинается то, о чём я рассказываю.

Потому что месяц у них не кончился нормально.

На двадцатый день Лиса вышла в эфир — и не услышала его.

Помехи. Статика. Пустая частота.

Она вызывала три часа. Никто не ответил.

На следующую ночь — то же самое.

На третью — то же.

---

Она решила, что он погиб.

В Зоне это первая версия и обычно верная. Человек не вышел на связь — человека нет.

Она держала частоту ещё неделю, каждую ночь, по три часа, — не потому что надеялась, а потому что не могла перестать.

На восьмую ночь он ответил.

---

— Прости, — сказал он. — Не мог выйти.

Голос был другой.

Не хриплый, не усталый — другой. Как будто говорил тот же человек, но с задержкой в полсекунды, которую слышишь не ухом, а чем-то другим.

— Ты где был?

— Долго рассказывать.

— Я тут неделю сижу. Рассказывай.

Он помолчал.

— Был бой, — сказал он. — На Агропроме. Меня зацепило.

— Сильно?

— Достаточно.

---

Он рассказал.

Бой действительно был — я потом проверил, был, «Долг» столкнулся с наёмниками, потери с обеих сторон. Устав получил осколок в грудь и двое суток пролежал в подвале, пока его не нашли свои.

— Я думал, всё, — сказал он. — Лежал и думал: обидно. Через десять дней должны были увидеться.

— И?

— И я стал разговаривать. Вслух, в темноте. С тобой. Как будто ты слышишь.

— Я не слышала.

— Знаю.

Он опять помолчал.

— Но кто-то слышал, — сказал он.

---

Он рассказал, что в подвале, на вторые сутки, когда он уже плыл, к нему кто-то пришёл.

Не человек. Он не смог описать.

— Оно село рядом, — сказал Устав. — И слушало. Я говорил, а оно слушало. Часа три. Или шесть, я не понимал время.

— Что ты говорил?

— Всё. Про тебя. Про то, что не успею. Про то, что дурак, потому что месяц этот придумали, и вот теперь месяца нет.

— И оно?

— Оно ничего не сказало. Потом ушло. А потом меня нашли.

---

Лиса не поверила. Списала на бред от кровопотери.

Они говорили ещё неделю, каждую ночь, и всё было почти как раньше. Почти.

Голос оставался другим. Полсекунды задержки, которую не объяснить радиосвязью.

И ещё одно.

Он стал знать больше, чем должен.

---

Первый раз она это заметила, когда он сказал:

— Ты сегодня ноготь не грызла.

Она замерла.

— Что?

— На левом мизинце. Ты сегодня не грызла.

— Как ты...

— Не знаю, — сказал он. — Просто знаю.

Она проверила себя. Он был прав: в тот день она не нервничала, и рука не поднималась к лицу ни разу.

---

Дальше — больше.

Он знал, что она ела на ужин. Знал, какого цвета была её кружка. Знал, что она подстриглась — на два сантиметра, сама, ножницами, криво.

— Ты меня видишь? — спросила она.

— Нет.

— Тогда как?

— Я не вижу, — сказал он. — Я как будто помню. Как будто это уже было и я вспоминаю.

Она молчала.

— Мне страшно, — сказала она наконец.

— Мне тоже.

---

К концу месяца — того самого, обещанного, — она уже не спала днём.

Лежала и думала.

Потому что появилась догадка, которую она гнала, и которая не гналась.

На тридцатый день она вышла в эфир и сказала:

— Устав.

— Да.

— Ты живой?

Пауза. Долгая.

— Не знаю, — сказал он.

---

Она поехала на Агропром.

Не спрашивая разрешения, бросив пост, нарушив всё, что можно, — свободовцу на территории «Долга» появляться нельзя, но ей было уже всё равно.

Нашла подвал по описанию: третий корпус, вход с северной стороны, лестница вниз.

Спустилась.

Подвал был пустой. Бетон, обвалившаяся штукатурка, лужи.

И следы.

В одном углу — бурое пятно на полу, засохшее. Много. Больше, чем человек может потерять и выжить.

Она стояла над этим пятном очень долго.

---

Потом достала рацию.

— Устав.

Тишина. Днём он никогда не отвечал.

— Устав, я в подвале. Я вижу кровь.

Тишина.

— Ты умер здесь? — сказала она. — Скажи.

Рация зашипела.

И ответила — днём, впервые:

— Я не знаю. Правда не знаю.

---

Она вернулась к своим. Её не наказали — «Свобода» вообще редко наказывает, — но командир посмотрел внимательно и спросил, всё ли в порядке.

Она сказала: всё.

В ту ночь она вышла на частоту и сказала:

— Я узнавала. В «Долге» есть сержант с твоей кличкой. Он живой. Он на посту у Ростока.

— Хорошо.

— Ты — он?

Пауза.

— Я не знаю, — сказал голос. — Я помню его жизнь. Я помню, как разговаривал с тобой месяц. Я помню подвал. Дальше — не помню.

— То есть ты можешь быть...

— Я могу быть тем, что осталось, — сказал он. — Или тем, что слушало. Или обоими. Я не понимаю, чем я являюсь, и не могу проверить.

---

Тогда она сделала то, что и должна была сделать раньше.

Пошла к нему.

К настоящему. К сержанту «Долга» по кличке Устав, на дальний пост у Ростока.

Пришла безоружная, с поднятыми руками, в форме «Свободы», средь бела дня.

Её могли застрелить на подходе. Не застрелили — старший смены оказался опытный и понял, что человек, идущий так, идёт не воевать.

— Мне нужен Устав, — сказала она.

---

Он вышел.

Двадцать восемь лет, среднего роста, тёмные волосы, шрам на подбородке. Обычный.

Посмотрел на неё без узнавания.

— Ты кто?

— Лиса, — сказала она. — С частоты сто сорок семь и триста пятьдесят.

Он нахмурился.

— Не знаю такой частоты.

---

Она стояла и смотрела на него.

Он не врал. Она умела определять — четыре года работы со связью, с людьми, с голосами.

Он действительно не знал.

— Ты был в подвале на Агропроме? — спросила она. — Три месяца назад. Ранение в грудь.

Он расстегнул воротник и показал.

Шрам был. Свежий, розовый, стянутый.

— Был, — сказал он. — Двое суток. Меня нашли свои.

— Ты помнишь, что там было?

— Нет, — сказал Устав. — Ничего не помню. Провал. Помню бой, потом — палату.

Он смотрел на неё, и что-то в его лице менялось.

— А что? — спросил он. — Ты откуда знаешь?

---

Она рассказала.

Всё, с начала. Про месяц ночных разговоров. Про то, что он ей рассказывал: про мать, про песню, про машиниста. Про то, что она рассказывала ему.

Он слушал, и с каждой минутой становился бледнее.

Потому что всё было правдой. Всё до последней детали — про мать, про песню, про то, что он не может её слушать.

Про это не знал никто.

— Я этого не говорил, — сказал он. — Я никому этого не говорил.

— Ты говорил мне.

— Я тебя первый раз вижу.

---

Они стояли друг напротив друга — свободовка и долговец, на дальнем посту, под взглядами четверых бойцов, которые не понимали, что происходит, но уже опустили оружие.

— Что-то от тебя ушло в тот подвал, — сказала Лиса. — И осталось там. И оно со мной разговаривало.

— Это бред.

— Достань рацию.

Он достал.

— Поставь сто сорок семь и триста пятьдесят.

Он поставил.

---

Эфир зашипел.

И потом — сквозь шум, негромко — кто-то начал напевать.

Три ноты. Простые, повторяющиеся.

Устав побелел.

— Это... — сказал он. — Это я так пою. Я всегда так пою, когда один.

— Я знаю, — сказала Лиса.

Пение продолжалось.

Потом голос сказал — его голосом, с полусекундной задержкой:

— Привет.

---

Дальше было плохо.

Устав сел на землю. Просто сел, прямо где стоял.

— Кто ты? — сказал он в рацию.

— Не знаю, — ответил голос. — Я думал, что я — ты.

— Я — я.

— Да, — сказал голос. — Я это понял, когда она пришла.

Пауза.

— Я, наверное, то, что ты оставил в подвале, — сказал голос. — Ты лежал двое суток и разговаривал с ней. Ты столько раз её позвал, что что-то отделилось и пошло звать дальше. А потом тебя нашли и унесли, а оно осталось.

---

Лиса плакала.

Тихо, не всхлипывая, — просто стояла и текло по лицу.

Потому что она поняла раньше обоих.

Тот, кого она любила, — не Устав. Устав её не знал. Устав был чужим человеком со шрамом на груди и провалом в памяти.

Тот, кого она любила, — был голосом на мёртвой частоте.

И у него не было тела, куда можно прийти.

---

— Что нам делать? — спросил Устав.

— Тебе — ничего, — сказал голос. — Живи. Ты не виноват.

— А тебе?

— А я не знаю, сколько ещё есть. — Голос был спокойный. — Я слабею. Первый месяц было ясно, сейчас — как через вату. Думаю, я разойдусь.

— Когда?

— Скоро.

---

Лиса взяла рацию из рук Устава.

— Слушай меня, — сказала она. — Ты не разойдёшься.

— Лиса...

— Заткнись. Ты обещал встречу. Через месяц. Месяц прошёл. Ты обещал.

Голос молчал.

— Где? — сказал он наконец.

— В подвале.

---

Она пошла туда одна.

Устав хотел идти с ней — она не пустила. Сказала: это не твоё.

Он не спорил. Он вообще с того дня стал молчаливым и через полгода ушёл из «Долга» и из Зоны.

Лиса спустилась в подвал на Агропроме вечером, села на бетон рядом с бурым пятном и включила рацию.

— Я тут, — сказала она.

— Я тоже.

— Ну вот и встретились.

---

Они разговаривали всю ночь.

О чём — она никому не рассказала. Ни разу, ни одному человеку, за все годы.

Известно только, как это кончилось.

Под утро голос стал совсем слабым. Пропадал, возвращался, снова пропадал.

Последнее, что он сказал — она это повторила один раз, Фитилю, лет через пять, когда напилась и не сдержалась:

— Знаешь, что странно? Мне не страшно. Я думал, будет страшно, а мне просто хорошо, что ты пришла.

Потом эфир опустел.

---

Она вышла из подвала на рассвете.

И вот что было дальше — то, ради чего я вообще рассказываю эту историю.

Частота 147,350 не замолчала.

---

На ней теперь поют.

Три ноты, негромко, мужским голосом. Не постоянно — иногда. Раз в несколько недель, всегда ночью, всегда с двух до пяти.

Тот, кто выйдет на эту частоту в такое время, услышит.

Если ответить — не отвечают. Не разговаривают, не реагируют. Просто поют, пока не смолкнут.

Проверяли многие. И «Долг», и «Свобода», и учёные с Янтаря. Источник не пеленгуется: сигнал приходит отовсюду и ниоткуда, аппаратура даёт разные направления при разных замерах.

---

Лиса до сих пор в Зоне.

Ей тридцать четыре. Всё та же связистка, всё та же «Свобода», рыжая, с прищуром.

Ночью, в свои смены, она держит на приёмнике 147,350.

Не вызывает. Просто держит.

Иногда — раз в несколько недель — слышит.

Тогда она садится поудобнее, ставит громкость потише и слушает до конца.

---

*Про частоту знает вся Зона, но пользуются ей мало: суеверие сильнее любопытства. Считается, что на 147,350 нельзя выходить с плохими намерениями — не потому что накажет, а потому что «неприлично».

«Долг» и «Свобода» негласно исключили эту частоту из рабочего диапазона. Обе стороны, независимо, без переговоров.

Устав живёт где-то в Черкасской области, работает на железной дороге — не машинистом, но рядом. Не женат. Раз в год, в один и тот же день, отключает телефон и никого не видит; что это за день, не объясняет.

Тихого однажды спросили, кто поёт на 147,350.

Он ответил: «Часть человека, которая пошла звать и не вернулась».

Спросили: «Ей больно?»

Он подумал и сказал: «Не думаю. Она делает то, для чего отделилась. Она зовёт. А её слышат. Это, по-моему, лучшее, на что может рассчитывать любой из нас».*