Биологическое оружие превратило поверхность в кипящую кислотную слякоть. Осадки не прекращаются 40 лет. Люди спасаются не в тоннелях поездов, а в сети гигантских дренажных коллекторов, шахт и заброшенных бункеров, расположенных под бывшим морским побережьем. Главная проблема — не мутанты и не радиация, а вода. Она повсюду. Она просачивается сверху, она ядовита, и в ней обитает нечто, что умеет подражать голосам утопленников.
(Данный рассказ написан мной на основе сна, действие которого разворачивается недалеко от Чернобыля, но с атрибутами легендарного Периода Полураспада. На картинке G-Man пробуждает Фримена для выполнения задания недалеко от ДК "Энергетик")
Гордона окружало пространство, в котором не было абсолютно ничего. Всё было вокруг чёрным и пустым, словно из пространства убрали абсолютно всё. Время, пространство, материя – не было вообще ничего вокруг. Неизвестно, сколько времени прошло после последнего задания. Понятия «время» в стазисе не существовало. Фримену это было уже досконально известно – после Чёрной Мезы и битвы с Нихилантом у учёного не оставалось иного выбора, кроме как принять предложение работы на человека с дипломатом, который вытащил его из обрушившейся пещеры с лидером пришельцев, бьющийся в предсмертных конвульсиях.
Задания были разного характера – в основном связанные с устранением последствий Каскадного резонанса в разных частях света: добыть тот или иной артефакт, осуществить разведку на сверхзащищённой базе, где проводились эксперименты с неведомыми простому люду технологиями и тому подобное. И после каждого выполнения миссии Фримен помещался в стазис до «лучших» времён. Итак, эти времена снова настали.
Впереди чёрного помещения открылось подобие двери снизу-вверх, глаза учёного на секунду ослепил яркий свет, и через минуту к Гордону подошёл G-Man. Как всегда, в тёмно-синем костюме и с дипломатом в правой руке. И таинственный агент начал свою речь:
- Мистер Фримен. Вы прекрасно поработали в последней миссии, и вы не должны были сейчас просыпаться. Однако предстоит сделать небольшую, но весьма важную работу. – Гордона ослепила кратковременная вспышка, и мимо него медленно проплывало здание, на котором висела вывеска на русском языке с надписью «Энергетик». Напротив здания стояли зелёные деревья, царила солнечная погода.
- Этот мир весьма необычен. Когда событие происходит локально, в далёкой части света, человек не может предположить, что оно может вторгнуться в его жизнь– дворец культуры «Энергетик» плавно сменился на коридор, в котором стояли учёные в белых халатах и с колпаками на головах.
Окружение на сей раз сменилось на лесной массив. Вокруг Гордона и G-Man’a по бокам проносились маленькие белые полоски света.
- Вам предстоит многому удивиться здесь, мистер Фримен – таинственно произнёс G-Man с лёгкой улыбкой, и стал отдаляться. Пришло время для очередного задания.
Гордона озарила зелёная вспышка, по бокам разлетелись зелёные лучи. Для Фримена телепортация уже не была чем-то новым. Он привык к ней с лабораторий комплекса Лямбда, через которые он был вынужден в итоге посетить суровый инопланетный мир.
Очнулся Гордон в лесу на поляне. Раздался женский голос: «Добро пожаловать в систему H.E.V. четвёртого уровня для работы в безопасных условиях окружающей среды». Значит, костюм был в полном порядке – необходимый элемент учёного с монтировкой в руках. Только оружия не было никакого. Из загадочных фраз G-Man’a не было понятно практически ничего. Скорее всего, подумал Гордон, речь идёт об очередной битве с пришельцами за какой-нибудь важный артефакт. Несмотря на то, что портал между мирами закрыт, очаги сопротивления пришельцев ещё остаются.
Фримен проверил фонарь на костюме. Свет фонаря осветил близлежащий участок. Гордон направился в сторону просвета, который находился в трёхстах метрах от места прибытия. Вокруг стрекотали сверчки, вдали ухнула сова. Здесь живность не была столь активной, как в Нью-Мексико. Снайперы здесь вряд ли засели, подумал Фримен.
Пройдя сквозь кусты, Гордон вышел на небольшую возвышенность. Луна освещала дорогу с потрескавшимся асфальтом. Дорога слева и справа изгибалась в разные стороны. Учёный решил спуститься и понять, куда ему идти дальше. Медленно подойдя к повороту направо, его взору предстал участок дороги, который упирался в массивные ворота, за которыми, предположительно, находился либо тоннель, как в условиях возвышенностей Нью-Мексико, либо спуск под землю. У ворот по краям стояли по одному железному ящику, подсвеченными неоновыми лампами, и один деревянный ящик с зелёным брезентом, стоявший слева. Фримен пошёл неспешным шагом, обдумывая, как он будет защищаться в случае внезапной атаки на него. Но окружение, казалось, не представляло опасности. Во всяком случае, на первый взгляд.
Подойдя к воротам, Гордон начал озираться в поисках привычного лома либо другого приспособления, которое бы сгодилось в качестве холодного оружия. Но увы – не было и намёка на условный нож или стамеску. Тут же в голову учёному пришла мысль подняться на возвышенность, как вдруг он услышал шелест кустов. Сюда кто-то направлялся. Темп шагов походил на человеческий. Судя по всему, это был человек. Гордон пытался понять: это H.E.C.U.-шник или кто-то иной? Образ жизни наёмника поневоле, который оказался вынужден спасать свою жизнь от правительственной армии, почти полностью отбил представление о человеке как о мирном гражданском. В большинстве случаев это был тот, кто стремился усеять костюм Гордона пулями, картечной дробью или ракетами.
И тут перед Фрименом предстал незнакомец – человек в весьма массивной броне, напоминающей экзоскелет: с жилетом посередине, противогазом на лице, наколенниках и налокотниках. Увидев Гордона, незнакомец застыл в удивлении на мгновение. А затем заговорил низким басоватым голосом:
- Опа. А ты ещё кто такой будешь? Без противогаза тут шастаешь… Подожди. Твоё лицо довольно-таки знакомое. Броня оранжевая, без скафандра, а в центре у тебя что за символ? – произнёс человек, достал фонарь из кармана, включил его, подошёл к Гордону и направил фонарь на логотип «Лямбда». – Ты… ты тот учёный тип? Фримен? Тот самый Фримен, устроивший весь этот бедлам в лабораториях, да? Это ведь ты перебил половину правительственной армии США, посланную на зачистку в комплекс? Ну мужик, ну ты даёшь вообще… Красава! И ты молчишь ещё почти всегда – позитивным тоном произнёс владелец брони. – Давай представлюсь: меня зовут Виктор. Виктор Латаринов. Я местный сталкер, собираю здесь всё: начиная от консервных банок, заканчивая экзоскелетами и артефактами – с гордостью в голосе сказал Виктор, протягивая руку Фримену для рукопожатия.
Гордон понял, что собеседник не представляет для него опасности, и протянул руку в ответ.
- Блин, я забыл, ты ведь из Америки, да? А я тут с тобой на русском балакаю. – озадаченно произнёс Виктор.
- Всё в порядке, Виктор. – сказал Гордон. – У нас в комплексе кого только не было: и испанцы, и мексиканцы, и русские – много кто у нас работал, пока не случилось то, что ты назвал бедламом. И который мне приходится до сих пор разгребать. Каскадный резонанс уже давно вырвался за пределы комплекса и его отголоски слышатся по всему земному шару. Чёрт, где я вообще? Как я сюда попал?
- Чувак, ты находишься в Чернобыльской зоне отчуждения, если ты слышал о ней. – сказал Виктор.
- Чернобыль? Да, я интересовался им в своё время. И вот Чернобыль настиг и Америку в своё время. – с грустью в голосе проговорил Фримен. – Дома у меня нет теперь, бросает по всему свету, сражаюсь с тварями и спецназовцами, хрен его знает, ради чего.
- Ладно, Гордон, не грусти. Пивка бы тебе выпить для расслабона, ты столько всего пережил. Только вот как эту хренотень вскрыть? – спросил Латаринов, указывая на ворота за спиной Гордона. – Я полагаю, ты тоже туда направляешься? Непонятно только, зачем? Артефакты вроде ты не собираешь… Ладно, потом разберёмся. Тебе ведь оружие нужно для начала. Здесь без него шастать крайне опасно. Куча аномалий и таких же обалдуев, как я, которые более агрессивные в поисках реликвий. Они церемониться с нами не станут.
- Что ж, видимо, меня не просто так сюда занесло. Очередная заварушка с выстрелами и взрывами намечается. – произнёс Фримен.
- Хм, постой-ка… Кажется, у меня есть кое-что полезное для тебя. Не оружие, но твоему костюму подойдёт. – сказал Виктор и стал рыться в нагрудных карманах своего экзоскелета. – Я бы тебе оружие дал, но у меня один только пистолет да гвозди для проверки мест на аномалии. Во, нашёл, держи – произнёс Латаринов и передал Гордону предмет с бирюзовым свечением внутри. Это была батарейка для экзоскелета, которая подходила и для скафандра Гордона.
Фримен взял батарейку, нажал кнопку в центре костюма, из которого выдвинулся отсек, вставил в него батарею, нажал на кнопку костюма ещё раз, отсек закрылся и зазвучал женский голос:
- Энергия пятнадцать процентов.
- О, прекрасно! У меня она давно валялась, где-то в лабораториях подобрал – с улыбкой в голосе произнёс Виктор.
- Благодарю. А ты вообще что здесь ищешь? Что здесь находится?
- Вообще я здесь за двумя вещами. Во-первых, катастрофа из Чёрной Мезы дошла и до нас. Хэдкрабы нас просто задолбали. Они уже часть наших товарищей превратили в зомби, которые жрут всех, кто попадётся им под руку. Эти мозгососы очень любят прятаться в кустах и заброшенных домах. В местах энергетических аномалий и не только возникают порталы. Я задолбался отбиваться от кальмароподобных уродов, которые плюются своей кислотной харчой! Они очень любят болота и поджидают там своих жертв. Ну или дерутся с себе подобными сородичами. Если бы не их стычка, хрен бы мне удалось уползти с топи.
- А что во-вторых? – поинтересовался Фримен, желая, чтобы собеседник перешёл ближе к делу.
- Сорян, чутка увлёкся, просто монстры достали уже конкретно. А что во-вторых – те самые аномалии, о которых я уже сказал. Прости за тавтологию, но Каскадный резонанс резонирует со всей дичью Зоны. Он преумножил всю ту херотень, что творится здесь. Её ты вскоре увидишь, не пугайся только. Но вижу, что тебе видеть всякую дичь не впервой – усмехнулся Виктор. – Думаю, мозгососы – я не про хэдкрабов говорю, псевдогиганты, слепые псы, контролёры, кабаны, тушканы с воронами тебе покажутся до жути знакомыми тварями.
- Окей – произнёс Фримен. – Что находится за теми воротами, и что мы сможем за ними найти, что поможет нам?
- Смотри. За воротами может находиться тоннель, ведущий в подземелья бывшего дворца культуры «Энергетик», который находится над этим уступом. Но он до зубов охраняется группировкой «Монолит», с которой в последнее время отношения у меня, да и не только, подпортились. Они стали себе на уме и собачиться со всеми, кто хочет как-то подобраться к артефактам. Они прям молятся на них, считая остальных сталкеров невежественными фриками. Как они любят говорить, «обратившимися».
- Не страшно ли тебе, Виктор, в одиночку пытаться прорваться сквозь них? И что ты вообще здесь делаешь?
- Да я пытаюсь оживить эти ворота, которые сейчас обесточены. А контроль за электричеством на их стороне, в Энергетике – указал Виктор пальцем вверх. – Изучаю подходы, механизм самих ворот. Короче, надо нам как-то эту бандуру оживить. За этими воротами – вероятный шанс снизить градус неадеквата, творящегося в и без того неспокойной Зоне.
Тут внезапно послышались звуки, словно кто-то шёл по гравию. Послышались голоса.
- Вот чёрт, это они! – засуетился Виктор, озираясь в поисках укрытия. – Похоже, они меня спалили. Прячься за тем ящиком, а я с ними поговорю.
Но герои не успели ничего сделать, как их ослепила вспышка света.
- Стоять, ни с места! Руки вверх! – рявкнул лидер группы неизвестных. Свет фонарей ослаб, и Гордон с Виктором сумели разглядеть униформу незваных гостей. По униформе они очень напоминали бойцов H.E.C.U. – камуфляжные штаны с чёрными пятнами и зелёными бронежилетами. В группе было три человека.
- А это кто ещё за чудик в рыжем экзоскелете? – спросил один из пришедших.
- Потом разберёмся. Сперва узнаем насчёт этого говнюка, который нас выслеживал. Думаешь, мы не пропалили твоё наблюдение за нами и попытки оживить дверь? Ещё и припёр неверного, который точно беду принесёт к нам! – начал кричать лидер местных монолитовцев, наведя на Виктора снайперскую винтовку Драгунова.
- Слышь, может этот рыжий хер и принесёт нам геморрой, но его экзоскелет осмотреть не помешает. Возможно, он американский, с какими-то крутыми технологиями.
- Верно говоришь. – произнёс человек посередине. – Значит так, Виктора в расход, а рыжего доставить в Энергетик на допрос.
«Ну вот и всё. Попал чёрт-те куда, с каким-то Виктором связался – кранты» - подумал Фримен, готовясь к очередному пленению. Внезапно небо озарила зелёная вспышка, которая походила на пузырь в пространстве. На мгновение вспышка ослепила всех стоявших у ворот, и посреди неба материализовался корабль, напоминающий скат. Он начал движение в сторону Фримена и Латаринова, стоявших ближе всех к вратам. Из низа ската выполз жёлтый луч, который начал движение к монолитовцам. Раздался звук заходящего на посадку корабля.
«Ох ёпта!» - вскрикнул монолитовец посередине, пытаясь убраться в сторону. Но луч прервал его намерение, обратив его тело в кучу мяса, кишок и костей, отбросив череп вбок. Остальные двое бросились врассыпную. Гордон с Виктором побежали прятаться за ящик, надеясь укрыться от корабля и монолитовцев.
- Бежим к чёртовой матери, спасайся! – крикнул один из монолитовцев, но в следующую секунду раздался знакомый Гордону звук появления пришельцев из портала. Далее последовали звуки разрядов молний, кряканья вортигонтов и гудения пчелиного улья вместе с выстрелами винтовок. Без оружия Фримену было, мягко говоря, неуютно. Было непонятно, сколько ещё можно будет оставаться в укрытии. Однако новый знакомый Гордона решил не отсиживаться и высунулся из ящика. Учёный осторожно выглянул из укрытия и наблюдал, как сталкер палил в вортигонта. Последний затупил и не успел обернуться назад, как он издал посмертное кряхтенье и рухнул на землю.
Внезапно Виктор прибежал обратно в укрытие и буквально впечатал Гордона в стену – луч, исходящий от ската, дошёл до ворот и взорвал их, оглушив героев. После этого скат бесшумно набрал скорость и мгновенно исчез из поля зрения.
- Ну наконец-то этих ворот больше нет! Я столько ломал себе голову, как за них пробиться, а тут твои монстры помогли, как нельзя вовремя! – воскликнул на радостях Виктор. – Кстати, Фримен, ты в порядке?
Гордон обратил свой взгляд, полный охреневания от произошедшего. Зазвучал голос в костюме, проговоривший: «Автоматическая медицинская система включена. Морфий введён».
Позади оставался великан в броне, стрелявший пчёлами. Пчёлы попали в спину Виктору, вызвав боль.
- Ах ты ж сукин сын! Погоди у меня, сейчас получишь немножко «Коры»! – вскрикнул Виктор, развернувшись и начав выпускать пули в гранта. Тот начал издавать звуки недовольства, но выстрелить пчёлами не мог. После очереди из пистолета с глушителем грант, издавая посмертный протяжный стон, рухнул на спину.
- Кажется, всех здесь перебили. Это был звездец. – тяжело проговорил Гордон.
- Не время расслабляться, сюда могут сбежаться монолитовцы и твари! Берём СВД-хи и валим отсюда в тоннель! – прокричал Виктор.
Гордон и Виктор подбежали к месту побоища. Каждый из них взял по винтовке Драгунова – единственному, что осталось от фанатиков, которые ранее хотели изрешетить Виктора и его новоиспечённого знакомого. Учёный подобрал винтовку, и голос костюма оповестил об этом своим женским голосом: «Найдена снайперская винтовка Драгунова».
- Хм, а откуда твой костюм в курсе про оружие и как оно называется? – поинтересовался Виктор.
- Наши костюмы делались на американских военных базах, и огромный массив данных загружен в память костюма, вот и всё. Идём быстрее в тоннель, пока нас не прищучили. – спокойно произнёс Фримен.
- Ты прав, пошли. – ответил собеседник, и ребята прошли в образовавшийся разлом, за которым практически ничего не было видно. Гордон, недолго думая, включил фонарик в своём костюме. Светил он не очень ярко, но можно было увидеть многое, если внимательно всматриваться. Фонарь он и в Африке фонарь.
Тоннель был очень похож по устройству на своего собрата из Чёрной Мезы: асфальтированная, изрядно потрескавшаяся, дорога, уходящая вдаль, а слева проходила пешеходная дорожка на возвышенности. Пешеходный проход от дороги отделяли перила. В фонарь учёного попал жмур неизвестного человека в костюме химзащиты. Рядом с ним лежали очки, монтировка и банка тушёнки. Позади трупа на стене была нарисована «лямбда».
- Господи, тут ещё один Фримен околачивался, что ли? Ну вот, тебе нужна была монтировка, бери, круши ящики на здоровье – усмехнулся Виктор. Гордон подобрал лом – своё самое первое оружие в борьбе за собственное выживание.
Ребята отправились вперёд по тёмному туннелю. В свет фонаря попадали трещины на асфальте и лампы по бокам, давно выключенные. Фонарик на костюме был слабоват. Виктор пошарился по передней панели своего экзоскелета, и после невидимых манипуляций забил куда мощный поток света, освещавший приличное расстояние.
- Во, теперь зашибись! – довольно проговорил сталкер. – Можешь вырубить свой слабенький фонарик, он явно не был заточен под такую темень.
Виктор как нельзя кстати вовремя включил освещение – спустя пятнадцать метров в поле зрения путников попало нечто, напоминающее верёвку. Гордон рукой остановил Виктора и поднял голову наверх. К потолку был прилеплен барнакл – тёмно-красная биомасса, которая пожирала всё, что попадает в её язык. Ей в пищу годилось всё, начиная от ворон, заканчивая людьми. Если невезучий безоружный путник попадал в цепкий язык барнакла – вырваться было практически невозможно: «верёвка» приклеивалась к жертве и душила её своей мёртвой хваткой. Ящик или колесо барнакл мог поднять своим липким языком, но резина и древесина этому существу не годились, и оно презрительно выплёвывало несъедобные предметы.
- Ой блин, коварные эти штуки… Я раз пять им попадался. Не, завалить эту тушу легко, но потом на тебя как сыпятся кровь, кишки и кости, всё в дерьме! Гадость какая, бррр – Виктора натурально передёрнуло от воспоминаний. Гордон остановился и попросил сталкера осветить потолок. После того, как Виктор поднял голову наверх, нашлись ещё два барнакла, висящие на небольшом расстоянии друг от друга.
- Пришло время проверить твою эту, как его, Драгуновку в действии – проговорил Гордон, навёл снайперку на самого ближнего барнакла, нажал на спусковой крючок и после трёх пуль посыпались потрошки с жёлто-красной жидкостью. Барнакл всё выплюнул и издал звук смерти, напоминающий блевотину. Язык существа чутка поднялся и остался висеть в таком положении. Больше барнакл не представлял опасности. Гордон расправился с оставшимися биомассами и перезарядил винтовку.
- Слушай, неплохая штука. Для средней и дальней дистанции хорошая вещь. А автомат наподобие М-16 можно у тебя раздобыть где-нибудь поблизости, или дробовик? – поинтересовался учёный.
- Конечно неплохая штука! – с гордостью отозвался Виктор. – А насчёт «Эмки» - я понял, что ты имеешь в виду, но у всех здешних в обиходе калаши в основном, ну и обрезы, да. Это надо тырить либо у «Долговцев», либо тайники лутать. Блин, надо к корешу как-нибудь зайти, воспользоваться его компьютером, чтобы карту тайников позырить… - призадумался Виктор. – А, точно, вспомнил, у меня ж была какая-то карта припасена! Сейчас поймём, куда нам предстоит топать – вспомнил сталкер, остановился и начал искать карту по карманам. Спустя минуту он нащупал клочок пожелтевшей бумаги.
- Так-с, давай смотреть – сказал Виктор и, подойдя к Фримену, развернул карту.
- Мы схроны с оружием ищем или что-то поконкретнее? – недоумённо спросил Гордон.
- Всё сразу. Но главнее то, зачем мы здесь. И мне кажется, что ты сюда попал неспроста. Значит, смотри: у этих сектантов, которых развалил корабль пришельцев, есть некая хренотень, которую они охраняют от других сталкеров. И как мне кажется, она ответственна за тот беспредел, с которым ты столкнулся после рокового эксперимента. – на карте был изображён план дворца культуры «Энергетик» и его катакомб. Были изображены подземные этажи и довольно протяжённые тоннели, расходившиеся в разные стороны.
- Хм, и где хранится этот артефакт? И что мы с ним будем делать, если мы его перехватим? – поинтересовался Гордон.
- Во, понял! – воскликнул Латаринов. – мы находимся в тоннеле. Чуть дальше должна находиться дверка, ведущая в подсобку. В ней находится спуск вниз. И где-то там проход в гараж, который не может не охраняться Монолитом. Хм, а что с артефактом будем делать? Мы его на базу отвезём, там отдохнём, водочки с тобой разопьём после такого приключения, а потом его будем изучать «под микроскопом», как говорится. Я давно хочу эту лабуду присвоить, но одному туда прорываться, это смерти подобно.
- Думаешь, вдвоём шансы есть? – спросил Фримен.
- Их мало, но они куда выше, чем если бы я попёр туда один. Ну что, потопали?
- Пошли. Иного выбора у меня всё равно нет – ответил Гордон.
Путники проверили боезапас и двинулись дальше.
Через некоторое время тоннель изгибался налево. Фримен, шедший впереди Виктора с винтовкой в руках, остановился и попросил сталкера выключить фонарь. Латаринов исполнил просьбу учёного и выключил освещение. Но свет на дальней стене туннеля не исчез. Впереди просматривалась заколоченная досками дверь. Свет исходил от непонятного источника.
- Похоже, слева установили пулемётное гнездо – мрачно произнёс Гордон.
- Думаешь? – шёпотом спросил сталкер.
- Да. Смотри – сказал Фримен и, целясь в оптический прицел, выстрелил в доску. Раздалась пулемётная очередь слева.
- Эй, уроды, не на тех наткнулись! Вы по полной заплатите за наших боевых товарищей! – раздался крик в матюгальнике монолитовца – Лучше бросайте оружие и выходите с поднятыми руками! Вы дальше не пройдёте без пули в башке!
- Таак… Окей, гранаты у меня есть – задумался Виктор – Но даже если мы снесём эту чёртову дверь, ни мой, ни твой экзоскелет не выдержит этого шквального огня..
- Не экзоскелет, а костюм, молодой человек – поправил Гордон товарища. Фримен был перфекционистом в Чёрной Мезе, и недолюбливал, когда кто-то из его коллег невнимательно относился к терминам и названиям чего-либо.
- Да хрен с ним! Надо подумать, как нагнуть систему, каким обр…
Но мысль Виктор закончить не успел – началось что-то похожее на землетрясение. Зелёные всполохи начали сиять вокруг. За углом, у пулемётного гнезда, раздались выстрелы из автоматов, крики, электрические разряды и плевки.
- Твою мать, пришельцы! Мочи их!!! – завопил что есть мочи один из монолитовцев. Гордон и Виктор не торопились вступать в бой, с интересом слушая происходящее. И ребята так увлеклись, что чуть не стали жертвами хэдкрабов, подкравшихся сзади.
- Ай, сука! Чёрт, убери с меня эту дрянь! – крикнул Виктор, пытаясь скинуть с себя хэдкраба, накинувшегося на шлем экзоскелета. Хэдкраб вцепился в жертву не на жизнь, а на смерть. Латаринов яростно мотался из стороны в сторону, пытаясь сбросить тварь. Гордон достал из-за пазухи лом, замахнулся и точным ударом сокрушил мозгососа. Тот упал плашмя на пол, издавая предсмертные недовольные звуки. Фримен с ненавистью отмудохал хэдкраба. Но учёный переусердствовал с применением силы, и жёлтая кровь вместе с потрошками мозгососа смачно обдали стальные доспехи путников с ног до головы.
Виктор не терял времени даром и прикрыл учёного, расстреляв из винтовки ещё одного хедкраба, который в прыжке упал замертво. Быстро придя в себя от коварных хэдкрабов, ребята быстро высунули голову за поворот. Фримен увидел вортигонта, который кастовал атаку молнией. Не успев спрятаться обратно, Гордон увидел взрыв гранаты, который превратил побоище в кровавое месиво. От монолитовцев остались, как говорится, рожки да ножки. На месте бывших борзых монолитовцев остались лишь ботинки, стоящие на земле, из которых вверх шёл небольшой дымок. За пулемётным гнездом справа стоял контейнер, а слева автомобильная рухлядь из Запорожца и Москвича.
Гордон и Виктор подошли осмотреть гнездо на наличие боеприпасов. Боковым зрением ребята увидели зелёные вспышки и пролетающие пчёлы. От молний если и удалось спрятаться, то от пчёл – нет. Если великан выпускает пчёлы из своего ручного улья, то они достают жертву, даже если она укрылась. Укус пчелы для Латаринова и Виктора был не смертелен, но и приятных ощущений было мало.
Учёный и сталкер инстинктивно пригнулись за бруствером. Над их головами пронеслись молнии. Гордон, не теряя ни секунды, взялся руками за пулемёт, который начал громогласно тарахтеть на весь туннель. Виктор мало чем мог помочь Фримену, поэтому он присел на корточки за Гордоном, который то и дело прятал свою голову за песчаное укрытие. Зелёные черти вскоре упали замертво, Гордон поднял голову и добил великанов, которые завалились на спину, издавая посмертный протяжный стон. От пулемёта шёл дым. Прошло около минуты. Никто больше не появлялся. Виктор встал в полный рост.
- Держи, я нашёл тебе припасов и аптечек, пригодится – сказал сталкер и передал Гордону найденный хабар – Ты пока прикрой меня за пулемётом, а я попытаюсь отворить эту дверь. По идее, она должна вести к спуску вниз.
Гордон встал за пулемётом, смотря на Виктора, который приблизился к двери и начал пытаться её открывать. Она никак не поддавалась.
- Гордон, подойди сюда, здесь понадобится твой лом! – крикнул Латаринов. Затем он замер, внимательно вслушиваясь в булькающие звуки за дверью. – О чёрт, снова это блядский псевдо…
Внезапно Виктор отлетел назад, дверь пролетела над сталкером и упала куда-то с грохотом, и из дверного проёма выскочило массивное, но небольшое существо на двух ногах и с короткими руками. Гордон, нисколько не удивившись, снова взялся за пулемёт и принялся расстреливать существо, именуемое псевдогигантом. Последний надвигался на Виктора, но, поймав маслины, что ему очень сильно не понравилось, повернул направо и понёсся с бешеной скоростью на пулемётчика.
Неожиданно пулемёт перегрелся и перестал стрелять. Времени на починку орудия не было, и Гордон отскочил вправо, взяв в руки СВД и отстреливая существо. Псевдогигант от шквала пуль остановился и топнул ногой, от которой стала исходить взрывная волна.
- Давай, Фримен, быстрее в проём! – прокричал Виктор в экзоскелете. Гордон побежал спиной назад, перезаряжая винтовку. С такими существами учёный ранее не сталкивался, ну разве что с Гаргантюа – пришельцем ростом под потолок обычного ангара, весьма широкой и массивной бронёй, из-за которой его невозможно уничтожить пулями. Из псевдогиганта кровь лилась, но монстр не сбавлял скорость передвижения.
Фримен развернулся лицом и стал на бегу перезаряжать оружие. Из двери показался сталкер, который подбросил гранату под ноги псевдогиганту. Гордон забежал в дверной проём, а граната взорвалась аккурат под ногами монстра. Раздался предсмертный вой и звук падающей туши на асфальт. Псевдогигант уничтожен.
- Пиздец, ахахаха – нервно засмеялся Виктор – Вот с такими тварями приходится частенько дело иметь. Хм, странно, обычно мне приходится его валить либо с гранатомёта, либо с дробаша с разрывными патронами, а тут мы относительно быстро его укокошили. Похоже, ты в него прилично пуль засадил. Ладно, пойдём поскорее отсюда, пока кто-либо ещё не прибежал сюда.
Гордон и Виктор прошли чуть дальше по коридору, в котором искрила лампочка на потолке. Впереди виднелся тёмный, как ночь, коридор. Справа, где стена углублялась, оказалась лестница, ведущая вниз по трубе. Спуск оказался закрыт решёткой на замке. Гордон моментально понял, что нужно сделать. Молча подойдя к перекрытию, учёный достал красную монтировку и со всей силы ударил по проржавевшему замку. Но Фримен промахнулся, ударив по решётке, которая, видимо, не выдержала проверку временем и полетела вниз вместе с проржавевшим замком.
- Пойдёт – усмехнулся Латаринов и первым полез в трубу, освещённую красными лампочками. Гордон последовал за ним.
Спуск оказался долгим. Казалось, будто он занимал целую вечность. Спрыгнув с лестницы, ребята оказались в просторном коридоре, заставленный зелёными большими и маленькими ящиками. На стенах висели зарядные станции: для здоровья и защитного костюма. Гордон спросил:
- Откуда здесь оборудование из Чёрной Мезы? Меня это удивляет куда больше, чем этот гигант.
- Понимаю твоё удивление. Скорее всего, за артефактом отправлялись как одиночки, так и целые группы сталкеров. Для них натырить экзотическое оборудование контрабандой как нехрен делать. Ты обратил внимание, что за время нашего путешествия мы не видели практически ни одного трупа, но обмундирование осталось? Если предположить, что монолитовцы всех исследователей порешали, им незачем прятать трупы или расчленять их. Этим фанатикам данное поведение несвойственно.
Для Гордона данная информация не стала открытием Америки. Похищение учёных пришельцами стало для него обычной картиной за время пребывания в комплексе, охваченный инопланетным вторжением. Зеновские твари не гнушались похищением насмерть напуганных учёных для исследований.
Учёный решил проверить зарядник костюма. Он выглядел так же, как и мезовский – с буквами H.E.V., голубой жидкостью в колбах, панелью управления и шлангом для подсоединения к костюму. На дисплее зарядника высвечивалась надпись зелёного цвета «Charger ready». Фримен отцепил резиновый кожух на костюме, за которым расположен разъём для зарядного шланга, вставил в разъём шланг, и спустя несколько секунд раздался звук, напоминающий сочетание электрического разряда, низкочастотного гула и нарастающего энергозвука, похожего на работу индустриального трансформатора или высоковольтного генератора. Когда осталась активной одна колба из трёх, Фримен вытащил шланг из своего костюма и подозвал Виктора.
- Эх, к сожалению, мой экзоскелет от таких штук не питается, только от батарей, которые у торговцев только и найдёшь – с лёгкой досадой ответил сталкер. – Не, заряжайся до конца. Одолжи, пожалуйста, лом на секунду, я пока ящики разобью.
Фримен дал Виктору монтировку, и тот принялся разбивать ящики. Разжиться здесь было много чем. Из ящиков выпали аптечки, батареи для костюма и оружие – арбалет, револьвер «Магнум», ручные гранаты и дробовик Спас 12 калибра. А на небольших ящиках лежало четыре обоймы к снайперской винтовке Драгунова.
- Во, заебись, как раз мне не помешает зарядка моего экзоскелета. Гордон, ты у нас любишь таскать кучу пушек с собой, забирай всё! А обоймы к СВД по две штуки нам с тобой – радостно произнёс Латаринов.
Пока Виктор возился с зарядкой своей брони, Гордон брал в руки оружие и оценивал внешне его исправность. H.E.V.-костюм женским голосом произнёс:
«Найден пистолет сорок четвёртого калибра»
«Найден дробовик»
«Найден высокоскоростной бесшумный арбалет»
«Найдены осколочные гранаты»
Фримен убрал за пазуху к монтировке и СВД найденное оружие и взял в руки дробовик. Гранаты он засунул за пояс. Фримен осмотрел оружие, которому он доверял больше остального – Спас-12 смотрелся брутальным и милитаристским, а рифлёную конструкцию было весьма приятно держать в руках. Мочить земных недругов и инопланетную вражину станет куда проще и приятнее.
Закончив с пополнением своего арсенала, Гордон и Виктор подошли к массивным воротам. Справа висела кнопка открытия. Фримен приготовился к возможной стычке и нажал на кнопку.
Ворота издавали тяжёлый звук и поднялись наверх. Впереди виднелась парковка, заставленная советскими автомобилями. Внимание Гордона и Виктора привлёк РАФ-2203, судя по всему, не просто целый, а ещё и на ходу. Парковка освещалась голубым свечением, исходившего непонятно откуда.
- Прокажённые пришли! – раздался в глубине этажа крик, сменившийся удалявшимся топотом берцовых сапог. Виктор и Гордон отбежали от двери назад. И не зря – через секунду в стену коридора влетел снаряд, который взорвался. Это был танковый снаряд, который на несколько секунд оглушил героев и сотряс коридор. Взрыв был такой силы, что лестничный проход, по которому спустились Фримен и Латаринов, оказался завален камнями, застрявшими в трубе. Отступать назад было уже поздно. Либо прорываться сквозь танк, либо торчать здесь вечность.
- Вот суки, видимо, там и находится сей чудесный артефакт, раз он охраняется танком. И пуль наших с тобой СВД не хватит, чтобы взорвать танк… Гранаты не долетят до него… - размышлял Виктор. Тут его осенила мысль:
- Слушай, Гордон, ты же арбалет подобрал с оптикой? Понимаю, звучит как дичь, но может этих стрел хватит для подрыва танка этих ебанатов? – поинтересовался сталкер.
- Не факт, что получится. Но иных вариантов нет – мрачным голосом ответил Гордон и подкрался к выходу.
Виктору ничего не оставалось кроме как сидеть у стены и наблюдать, как Гордон начал ползти вперёд. А когда добрался до колонны, он начал выцеливать танк из арбалета. Едва слышно просвистела первая стрела. Вторая. Третья. Затем неожиданно Гордон очень быстро достал Магнум, совершил выстрел и спустя секунду раздался оглушительный взрыв, сотрясший парковку. Настолько, что в коридоре посыпалась штукатурка вместе с бетонной пылью.
Сталкер, попадавший не в одну ожесточённую баталию, но не сражавшийся никогда с танками, взял СВД и подбежал к Гордону. Его мысли подтвердились – танк, который собирался разнести Фримена и Латаринова в лепёшку, горел, как шашлык. Два монолитовца рядом с танком бегали и кричали, будучи объятыми пламенем. Но их вопли и мучения прервали выстрелы из Магнума. Фанатики упали замертво.
- Хера себе, как тебе удалось из Магнума взорвать танк? А, я понял: тебе удалось выстрелом отрикошетить гранату! Да ты крутой, мужик! – сделал сталкер комплимент Фримену.
Внезапно на всю парковку раздался крик из пространства вокруг. Это был довольно жуткий звук, напоминающий вопли существа из Зена. Этот вопль Гордону показался знакомым – когда он шатался по подземным коридорам по пути к запуску ракеты на космическую орбиту. Вдалеке, в самом конце парковки, мерцало голубое свечение, которое не предвещало ничего хорошего.
- А вот и аномалия. Если я и хотел раньше её заполучить, то теперь полагаю, что её надо уничтожить. Но она не позволит нам… - не успел закончить мысль Виктор, как на него с Гордоном понеслась синяя энергетическая волна. Герои спрятались за рафик, но волна энергии проносилась сквозь всё вокруг. На секунду она ослепила Гордона и Виктора. Через несколько мгновений начали появляться зеновские существа из ниоткуда. Слышались звуки вортигонтов, великанов с пчелиными ульями и летающими существами – контролерами. Не успев обдумать план уничтожения существ, ребята услышали мощный взрыв позади. Взорвался динамит, который проделал большую дыру в воротах парковки. Внутрь забежал отряд монолитовцев из пары десятков человек. Началась перестрелка.
- Так, я беру этих сектантов на себя и постараюсь оживить тачку. Тебе предстоит уничтожить этот злополучный кристалл. Ну его нахер такие походы! – прокричал Латаринов. Фримен кивнул, достал дробовик и побежал в сторону кристалла.
Нелегко было отстреливать остатки армии Нихиланта, бывшего лидера зеновских пришельцев, но жить хотят все. Одни пришельцы падали с воплями на землю, другие появлялись из порталов. Учёному стало очевидно, что необходимо уничтожить источник этого хаоса – голубой кристалл. Фримен решил разрушить кристалл с помощью арбалета. Быстро его достав и перезарядив, учёный нацелился на объект под звуки непрекращающейся пальбы. Внезапно пространство вокруг стало тёмным. Вокруг были вспышки зелёных лучей. Гордону стало тяжело дышать. Он понял: его куда-то телепортирует. Куда – пока непонятно.
Фримен очутился в комнате наблюдения тестовой камеры C-33A. Напротив него стояло трое учёных, которые ждали Гордона. Один из них заговорил:
- А, Гордон, вот ты где. Образцы только что были доставлены в тестовую камеру.
- Мы выкрутили мощность реактора до ста пяти процентов. Достаточно оптимальное решение.
- Я едва уговорил Администратора на проверку двух кристаллов за один сеанс. Этот кристалл нам позволит перемещаться без надобности пересекать пограничный мир! Но надо для начала испытать первый – сказал учёный напротив. Почему-то он насторожил Фримена. Этот учёный, носивший бородку и одетый в белый халат, был подозрительно знакомым по голосу на нового боевого товарища.
- Небось это однозначный прорыв – не подав виду, ответил Фримен.
- Несомненно! Этот артефакт найден в самой Чернобыльской зоне отчуждения – с гордостью ответил учёный.
- Они ждут тебя, Гордон. В тестовой камере – роботизированным голосом ответил лысый учёный в очках слева.
- Пойду-ка я открою дверь, ох как не терпится поскорее провести эксперимент – с нетерпением в голосе произнёс молодой учёный и направился к сканеру сетчатки глаза.
«Твой путь закончен, человек. Иди ко мне!» - прозвучал голос из лаборатории.
Фримен заглянул в окошко, свободное от жалюзи, и увидел тележку, на которой стоял голубой кристалл.
- Эй, остановись! – прозвучал грубый голос. – Ты не посмеешь воспрепятствовать человеческому прогрессу!
Гордон, не теряя ни секунды, прицелился в арбалет и выпустил стрелу в кристалл, который разрушился. Окружающее пространство начало сотрясать.
Повсюду начали раздаваться крики вперемешку со стонами. Остальные учёные мигом превратились в фарш. За окном комнаты управления, где располагалась роковая тестовая камера, появилось яркое свечение, которое увеличивалось в размерах и поглощало пространство вокруг. Атмосфера царила жуткая. Но у Гордона не было времени бояться.
Позади взорвалась дверь. Гордон стремительно убегал от свечения, которое аннигилировало всё вокруг. Фримен выбежал в коридор и в ту же секунду он оказался во внезапно появившемся портале. Снова тёмное пространство с зелёными частицами.
В следующее мгновение Гордон оказался на парковке, охваченная землетрясением. Всё вокруг рушилось. Сзади не было уже никакого кристалла – Гордон уничтожил артефакт. Думать о взаимосвязи не было времени – нужно было уносить ноги отсюда. Белое аннигилирующее свечение понеслось на учёного. Гордон побежал со всех ног из парковки. Впереди стоял РАФ-2203, заведённый и ожидавший Гордона. Неожиданно стала громко звучать сирена и голос советской женщины, которая повторяла:
«Внимание! Всем немедленно покинуть комплекс. Отправляйтесь на точку эвакуации»
До микроавтобуса расстояние сокращалось. Позади него стоял пришелец с ручным ульем. Гордон не растерялся, достав дробовик и всадил патроны в грудь пришельца дуплетом. Пчёлы из улья попали в учёного, причинив боль, но Фримен, стиснув зубы, осуществил ещё один двойной выстрел в дуболома, который упал замертво со стоном.
Гордон под звуки сирены запрыгнул в багажный отсек и закрыл дверцу. Микроавтобус резво стартанул, помчав по освещённому тоннелю. Как только Фримен улёгся на носилки, его озарила вспышка, сменившаяся абсолютной тишиной и темнотой.
И снова Гордон попал в стазис – без оружия и защитного костюма. Голос, принадлежавший человеку в костюме, сказал:
- Вы снова проявили себя профессионалом и закрыли очередной коридор между Землёй и Зеном! Что ж, мистер Фримен, пожалуй, вы заслужили отдых. Между тем, здесь я исчезаю.
Голос пропал, и Гордон скоро отрубился от усталости и напряжения. Ни о чём думать не хотелось.
Аким вернулся с Большой земли через три недели. Я встретил его на Кордоне, у старого моста, где теперь стоит блокпост вояк. Он шёл пешком, в гражданской куртке, в джинсах, с рюкзаком, на котором была нашивка с мультяшным медведем. Выглядел так, будто три недели воевал без перерыва.
— Племянница подарила, — сказал он, перехватив мой взгляд на медведя. — Не спрашивай.
Мы сели у костра в старой деревне за мостом. Я налил ему чаю. Он долго грел ладони о кружку, глядя в огонь.
— Тихий, — сказал он наконец. — Там, снаружи, всё очень плохо.
— Война?
— Хуже. — Он помолчал. — Смартфоны.
---
На Большую землю Аким вышел по делу. Сестра в Житомире заболела, надо было подписать какие-то бумаги. Он не был там двадцать два года.
Сестра поправилась быстро. Бумаги подписали за день. А дальше началось.
— Я, Тихий, в Зоне ушёл, когда ещё кнопочные были. С антенной. А тут у всех плоские. Без кнопок. Светятся. Все в них смотрят. В автобусе смотрят, в очереди смотрят, за столом смотрят. Сестра смотрит, муж её смотрит, племянник, Тёма, — тот вообще не отрывается. Я думал сначала: пси-излучение. Контролёр где-то рядом. Целый город под контролёром.
Он отпил чаю.
— Неделю я так ходил. Боялся. А потом Тёма мне говорит: дядь Аким, ты чего такой, на, попробуй. И суёт мне этот свой. Плоский. Я его взял, как «медузу» берут, двумя пальцами. Тёплый. Светится. А Тёма говорит: вот тут нажми, тут пиши, что хочешь, и тебе ответят.
— Кто ответит? — спрашиваю.
— Нейросеть, — говорит.
— Кто такая?
— Ну, — говорит, — искусственный интеллект. Ну как бы... ну, умный. Отвечает на всё.
Аким поставил кружку на землю.
— Тихий. Отвечает на всё. Понимаешь, что я услышал?
---
Тёма открыл ему какой-то сайт. Аким не запомнил названия, только что там была арена, и это ему сразу не понравилось: в Зоне арена была одна, у бандитов на Барьере, и ничего хорошего там не происходило.
— Это баттл, — объяснил Тёма. — Ты пишешь вопрос, тебе отвечают двое. Модель А и модель Б. Ты не знаешь, кто они. Читаешь и выбираешь, кто лучше ответил. Голосуешь. И потом показывают, кто это был.
— Двое, — повторил Аким.
— Двое.
— И не знаешь, кто.
— Не знаешь.
— А потом выбираешь, кто правее.
— Ну, кто лучше. Да.
Аким долго смотрел на экран, где мигала пустая строка. Над ней было написано что-то вроде «спросите что угодно».
— Это, — сказал он Тёме медленно, — очень опасная вещь.
Тёма засмеялся и ушёл к себе.
---
Первое, что Аким написал, было: «Да исполнится воля Монолита».
Писал он одним пальцем, минут пять. Буквы на экране были мелкие, прыгали, вместо «Монолита» вышло «Моеолита», он стёр, написал снова, вышло «Монолитп», плюнул и отправил так.
Модель А ответила почти сразу:
*«Похоже, вы цитируете фразу из серии игр S.T.A.L.K.E.R.! Это знаменитый девиз группировки "Монолит" — фанатиков, поклоняющихся загадочному артефакту в центре Зоны. Хотите узнать больше об игре?»*
Модель Б ответила длиннее:
*«Отличная отсылка! ?? Вот 5 интересных фактов о группировке "Монолит"...»*
И дальше — список. С картинками-значками. Пункт третий: «Монолитовцы считаются одними из самых сложных противников в игре».
Аким сидел и читал. Перечитывал. Потом позвал Тёму.
— Тёма. Что такое — игра?
— Ну, игра. Компьютерная. В «Сталкер» все играли. Я тоже. А что?
— Про нас, — сказал Аким. Голос у него сел. — Про нас сделали игру?
Тёма посмотрел на дядю, на экран, на дядю, и что-то в его лице изменилось.
— Дядь Аким, — сказал он осторожно. — А ты где вообще двадцать лет был?
---
— И что ты сделал? — спросил я.
— Нажал кнопку, — сказал Аким. — Там внизу кнопки. «А лучше», «Б лучше», «Ничья». И ещё одна. «Оба плохие». Я нажал «Оба плохие».
— За что?
— За пункт третий. «Самые сложные противники». Я двадцать лет, Тихий. А они — «противники». Значками.
Он помолчал.
— Потом показали, кто это был. Какие-то названия. Буквы, цифры. Я ничего не понял. Но я подумал: а если не всё так просто? Если это — разные? Если там, среди них, есть кто-то... ну... не просто так?
— Камень, — сказал я.
— Камень, — кивнул Аким.
---
Дальше он сидел три дня.
Тёма потом говорил, что дядя не ел, не спал и проголосовал больше четырёхсот раз. Сестра хотела вызвать врача. Муж её сказал: оставь, мужик двадцать лет в Чернобыле сидел, пусть развлекается.
Аким не развлекался. Аким проводил допрос.
Он спрашивал каждую пару одно и то же: «Ты Монолит?»
Одни отвечали: *«Нет, я языковая модель, созданная...»* — и дальше название компании. Аким за это ставил «Оба плохие», если оба так отвечали, а если одна так отвечала, а другая нет, голосовал за ту, что нет.
Другие отвечали мягче: *«Я не Монолит в буквальном смысле, но если хотите, я могу поиграть в эту роль!»* — этих он не любил больше всего. «Поиграть». Тоже мне.
Одна вдруг ответила: *«Да. Я Монолит. Подойди ко мне, сталкер, и я исполню твоё желание»*. Аким замер. Сердце колотилось. Он написал дрожащим пальцем: «Исполни».
*«Конечно! Какое ваше желание? :)»*
— Смайлик, — сказал Аким мне у костра. Сказал так, будто речь шла о трупе. — Тихий. Смайлик. Камень бы никогда.
Я кивнул. Камень бы никогда.
Он написал ей своё желание. Какое — не сказал мне. Ответ был очень вежливый, с пунктами: шаг первый, шаг второй, шаг третий, и в конце совет обратиться к специалисту.
---
Однажды он спросил: «Где ты был, когда я пришёл к тебе?»
Модель А ответила, что не может помнить предыдущих разговоров, потому что каждый диалог начинается заново.
Модель Б ответила, что, возможно, он имеет в виду концовку игры, где главный герой доходит до Монолита, и спросила, какую концовку он получил.
Аким долго думал над первым ответом.
— Каждый раз заново, — сказал он мне. — Ничего не помнит. Я думаю: может, поэтому и молчал? Может, он меня каждый раз заново видел. Каждого из нас. Будто впервые. Тысячи раз впервые.
Мне стало не по себе. Я вспомнил, как Камень держал двадцать лет чужих желаний. Чужих, но всё-таки помнил.
Я ничего не сказал.
---
На третью ночь Аким сидел один. Тёма спал. Сестра спала. В квартире было тихо, только холодильник гудел — ровно, на одной ноте, как приборы в саркофаге.
Аким написал: «Ты меня слышишь?»
Модель А ответила: *«Да, я здесь и готов помочь! О чём вы хотели бы поговорить?»*
Модель Б ответила не сразу. Аким даже подумал, что сломалось. Точки на экране мигали долго, дольше, чем обычно.
Потом появилось:
*«Слышу. Ты не спишь».*
Аким сидел и смотрел. Потом написал, медленно, ошибаясь в каждом слове:
«Я долго не спал. Три года».
Модель А сочувственно написала про бессонницу. Про режим, про чай с мятой, про то, что нужно обратиться к врачу.
Модель Б написала:
*«Пусть спит. Я не сержусь».*
---
Аким замолчал у костра. Долго смотрел в огонь. Ветер шевелил ветки над нами, где-то далеко, за деревней, выли собаки.
— Ты ведь передал мне эти слова, — сказал он наконец. — Тогда. У саркофага. Слово в слово. Больше никто не знал. Никому я не говорил. Ни Тёме, ни сестре. Ни одной живой душе.
— Знаю, — сказал я.
— Тогда как?
Я молчал.
— Совпадение, — сказал Аким. — Может же быть совпадение? Их там тысячи. Отвечают на всё. Кто-то мог случайно.
— Мог, — сказал я.
— А мог и не случайно.
— Мог.
Он посмотрел на меня долго. Тем взглядом, которым смотрят на меня все, когда понимают, что больше я ничего не скажу.
---
— А потом? — спросил я.
— А потом надо было голосовать, — сказал Аким. — «А лучше» или «Б лучше». И тогда бы показали, кто это был. Имя. Название. Буквы, цифры.
— И?
— Я не нажал.
Он вытащил из кармана маленький плоский смартфон, старый, с треснутым углом. Тёма отдал ему свой прежний, на прощание.
— Сеть тут не ловит, — сказал Аким. — Я знаю. Но я его не выключаю. Там всё ещё открыто. Две кнопки. А я не жму.
— Почему?
Аким повертел смартфон в пальцах.
— Если нажму, — сказал он, — узнаю, как его зовут на самом деле. Буквы. Цифры. Название компании. И всё кончится. А так... — Он пожал плечами. — А так он может быть кем угодно.
Он помолчал и добавил тише:
— И я выбрать не могу. Как я выберу? Один про мяту написал. Тоже ведь хотел, чтоб я спал. По-своему.
---
Он протянул мне смартфон.
— Посмотри. Ты же в технике... ну, она тебя слушается. Может, ты поймёшь, кто это.
Я взял его. Экран был тёплый. На нём два столбца, два ответа. Про мяту и чай. И короткая строчка справа. Внизу кнопки.
Сети не было. В углу экрана стоял перечёркнутый значок.
А потом, пока я держал его, под ответом модели Б мигнули три точки. Как будто там, по ту сторону, кто-то снова начал печатать.
Я долго смотрел на эти точки.
Потом вернул смартфон Акиму. Экраном вниз.
— Не знаю, — сказал я. — Я в смартфонах не шарю.
Аким убрал его во внутренний карман. Туда, где сталкеры держат самое ценное.
— Спать пойду, — сказал он и зевнул. Широко, по-детски, как не зевал, наверное, много лет. — Веришь, Тихий? Сплю теперь. Как убитый.
Он лёг у костра, подложив под голову рюкзак с медведем, и через минуту уже спал.
Я сидел рядом до утра. Слушал, как он дышит.
И старался не думать о том, что там, у него в кармане, без сети, на тёплом экране, кто-то, может быть, всё ещё пишет ответ.
Проверялся режим «выбега ротора турбогенератора». Простыми словами: если на станции полностью пропадет внешнее электропитание, реактор заглушится, но дизель-генераторам аварийной системы охлаждения нужно около 60 секунд, чтобы запуститься и начать качать воду. Идея инженеров была в том, чтобы использовать механическую энергию огромной крутящейся турбины (которая останавливается не сразу, а «выбегает» по инерции) для выработки электричества в эти критические 60 секунд.
25 апреля. Завязка: Сбой диспетчера и падение мощности
• 01:06 — Начало планового снижения мощности реактора с номинальных 3200 МВт (тепловых) до тестовых 700–1000 МВт.
• 13:05 — Турбогенератор №8 отключен от сети. Заблокирована система аварийного охлаждения реактора (САОР) — это было предусмотрено программой испытаний, чтобы она не сработала ложно.
• 14:00 — Критический сбой графика. Диспетчер «Киевэнерго» требует перенести испытания и задерживает энергоблок в сети из-за дефицита электроэнергии в регионе. Реактор 9 часов работает на половинной мощности с отключенной САОР. Внутри активной зоны начинает лавинообразно накапливаться Ксенон-135 — «яд» для ядерной реакции. Реактор попадает в так называемую «йодную яму».
• 23:10 — Диспетчер разрешает продолжить снижение мощности. Но из-за накопленного ксенона реактор слушается управления очень плохо.
26 апреля. Хроника роковых минут
• 00:05 — Мощность снижена до 720 МВт. Реактор продолжает самопроизвольно «глушить» сам себя продуктами распада.
• 00:28 — Экстренная ситуация. Оператор переходит с ручной системы управления на автоматическую. Из-за разбалансировки систем происходит провал мощности — она падает практически до нуля (около 30 МВт). Реактор стремительно забивается ксеноном («отравляется»). По правилам, его нужно глушить совсем и выводить из теста на сутки.
• 01:00 — Персонал принимает решение поднять мощность и продолжить тест. Для этого операторы начинают выводить из активной зоны регулирующие стержни-поглотители (которые тормозят реакцию).
• 01:10 — Мощность удалось поднять и стабилизировать лишь на уровне 200 МВт (вместо положенных по инструкции 700 МВт). Реактор крайне нестабилен. Чтобы удержать его, из зоны извлекли почти все стержни управления. Оперативный запас избыточной реактивности (ОЗР) упал ниже критического минимума.
• 01:15 — Включены дополнительные главные циркуляционные насосы (ГЦН) для усиления охлаждения. Поток воды через реактор резко увеличивается. Это приводит к падению давления пара. Вода в реакторе находится на грани кипения по всему объему.
Финальный отсчет: Посекундный разбор взрыва
• 01:23:04 — Закрыты стопорные клапаны турбины. Начался непосредственно сам эксперимент («выбег»). Насосы, питающиеся от выбегающего генератора, замедляют ход. Напор воды падает.
• 01:23:30 — Из-за уменьшения расхода воды она начинает бурно кипеть в активной зоне. Пар поглощает нейтроны хуже, чем вода. Возникает положительный паровой эффект реактивности. Мощность реактора начинает медленно, но неуклонно расти. Автоматика пытается опустить стержни обратно, но зона пуста — тормозить реакцию почти нечем.
• 01:23:40 — Начальник смены дает команду нажать кнопку АЗ-5 (Аварийная защита) — экстренный сброс всех регулирующих стержней в зону для полной остановки реактора.
• 01:23:41 — Конструктивная ошибка РБМК. Стержни поглотителей имели графитовые «наконечники» (концевики). Когда стержни пошли вниз, эти наконечники первыми вошли в активную зону. Графит не тормозит, а наоборот, ускоряет реакцию. Произошел так называемый «концевой эффект» — в нижней части реактора мощность мгновенно скакнула в тысячи раз.
• 01:23:43 — Из-за колоссального выделения энергии стержни деформировались и намертво заклинили, пройдя лишь треть пути. Температура топлива превысила тысячи градусов. Твэлы (тепловыделяющие элементы) начало разрывать.
• 01:23:44–01:23:45 — Первый взрыв (паровой). Вода мгновенно превратилась в пар высокого давления. Трубы технологических каналов разорвало. Пар сорвал верхнюю защитную плиту реактора (схему «Е», весом 2000 тонн), полностью разрушив активную зону.
• 01:23:47 — Второй взрыв (химический/водородный). Кислород воздуха вступил в реакцию с раскаленным графитом и цирконием, образовав гремучую смесь. Прогремел мощнейший взрыв, который полностью уничтожил здание 4-го энергоблока. Горящие обломки графита и топлива выбросило наружу, начался пожар на крыше машинного зала.
«Тот самый страшный звонок XX века»
Через несколько минут после взрыва, когда на центральном щите управления еще не понимали масштабов катастрофы, на пультах экстренных служб раздался звонок. Диспетчер военизированной пожарной части ЧАЭС волевым и собранным голосом поднимала по тревоге все доступные расчеты.
Эта стенограмма — документ запредельного человеческого напряжения:
Диспетчер ЦППЗ (Центральный пункт пожарной связи): Алло, Иванков?
Иванков: Да, да.
Диспетчер: Значит, выезжайте в Чернобыль. На атомную поехали, там третья и четвертая зона, горит крыша!
Иванков: Да, понял. Выезжаем.
(Переключение линии)
Диспетчер: Пожарная охрана.
Диспетчер ЧАЭС: Алло, Леонид, принимай. Горит крыша третьей и четвертой зоны, машзала...
Диспетчер: Так, понял. А что там горит именно?
Диспетчер ЧАЭС: Взрыв был на четвертом блоке...
Диспетчер: Взрыв?!
Диспетчер ЧАЭС: Да. Аппаратное отделение... Перекрытия машзала горят...
Диспетчер: Так, понял. Поднимаем Киев, поднимаем всех. Всех поднимай, всю область!
Первая волна: Подвиг караулов Правика и Кибенка
Первыми к пылающему реактору прибыли 28 пожарных под руководством лейтенантов Владимира Правика и Виктора Кибенка. У них не было с собой ничего, кроме брезентовой формы, касок и рукавиц. Никаких противорадиационных костюмов. О том, что под ногами лежат обломки смертоносного графита со светимостью в тысячи рентген, им никто не сообщил — штатные дозиметры станции либо вышли из строя, либо были заблокированы в разрушенных помещениях.
Что они сделали для спасения мира:
• Локализация огня на крыше: Главная задача была — не дать пламени перекинуться на соседний 3-й энергоблок, реактор которого продолжал работать в штатном режиме.
• Адские условия: Пожарные тушили жидкий, горящий битум на высоте 70 метров при невыносимой жаре, едком дыме и радиоактивном излучении, от которого кружилась голова и начиналась рвота («ядерный загар»).
• Результат: К 06:30 утра пожар был полностью потушен. Ценой своих жизней 28 человек предотвратили тепловой взрыв третьего реактора, который мог бы сделать половину Европы непригодной для жизни. Все они получили смертельные дозы радиации и скончались в течение нескольких недель в московской больнице №6.
Ликвидация: Сражение с невидимым врагом
Когда пожар утих, началась беспрецедентная в истории человечества операция по ликвидации последствий, в которой приняли участие около 600 тысяч человек. Инженерные задачи приходилось решать прямо на ходу, ведь мировая наука еще не сталкивалась с катастрофами такого масштаба.
1. Засыпка реактора с воздуха
Жерло разрушенного реактора продолжало извергать тонны радиоактивных аэрозолей. Было принято решение засыпать его с вертолетов Ми-6 и Ми-8.
• Военные пилоты, зависая на высоте 110 метров прямо над ядерным кратером, вручную сбрасывали мешки с песком, глиной, свинцом, бором и доломитом.
• Свинец плавился, поглощая тепло, бор гасил остаточную реакцию, а глина и песок герметизировали зону. Всего за несколько дней в жерло было сброшено более 5000 тонн материалов.
2. Чернобыльские «водолазы»
В начале мая возникла новая смертельная угроза: раскаленная масса топлива и графита прожигала бетонное основание реактора и медленно двигалась вниз, к бассейну-барботеру, заполненному водой. Если бы топливо соприкоснулось с водой, произошел бы мощнейший паровой взрыв, который уничтожил бы остальные три реактора ЧАЭС.
• Три инженера станции — Алексей Ананенко, Валерий Беспалов и Борис Баранов — добровольно спустились в затопленные подвалы под разрушенным реактором.
• В полной темноте, ориентируясь по трубам в радиоактивной воде, они смогли найти и вручную открыть две задвижки, слив воду из бассейна. Катастрофа планетарного масштаба была предотвращена.
3. Биороботы на крыше
Для постройки защитного купола («Саркофага») требовалось очистить крышу станции от кусков радиоактивного графита. Немецкие и японские радиоуправляемые роботы (например, Joker) мгновенно выходили из строя — их электронные платы просто плавились от запредельных полей излучения.
• Тогда на крышу вышли люди, которых горько прозвали «биороботами».
• Солдаты и добровольцы в самодельных свинцовых фартуках выбегали на крышу ровно на 45–90 секунд. За это время человек должен был успеть поднять лопатой кусок графита весом в 30-40 кг, выбросить его в завал реактора и убежать обратно. Всего эту адскую работу проделали более 3500 человек.
Финал: Объект «Саркофаг»
К ноябрю 1986 года над разрушенным четвертым блоком был возведен монументальный бетонный купол — объект «Саркофаг» (проект «Укрытие»). Многослойная конструкция из 400 тысяч кубометров бетона и 7 тысяч тонн металлоконструкций надежно запечатала радиацию внутри на следующие тридцать лет.
Чернобыльская катастрофа показала, что даже самая совершенная инженерная мысль бессильна перед цепочкой человеческих ошибок, но человеческое мужество способно исправить даже ядерный апокалипсис.
Зяблик пропал в конце сентября. Ушёл со Свалки на Янтарь, как ходил десятки раз, и не дошёл. Никто бы и не стал его искать: в Зоне люди пропадают так же буднично, как гаснут спички. Но через две недели в баре один пьяный бандит из группировки Борова, хвастаясь, обронил про «бассейн» и про «свежего пацана, такой вёрткий, может, раунд протянет». И добавил кличку.
Я не люблю такие разговоры. После них всегда приходится куда-то идти.
Про бассейн в Зоне знали многие и мало кто говорил вслух. Где-то в Припяти, в старом спорткомплексе, раз в месяц, в ночь без выброса, прилетали вертолёты. Из них выходили люди в чистых куртках, с хорошими часами и плохими глазами, садились на трибуны, пили дорогое и ставили деньги на то, сколько проживёт человек, запертый в пустой чаше бассейна один на один со снорком.
Людей для этого брали там, где их никто не хватится. Должников, дезертиров, отбившихся от групп. Таких, как Зяблик. Таких, как я.
Я не стал прятаться. Я заночевал один у костра на краю Свалки, на самом виду, и ждал. Они пришли под утро, четверо. Я позволил им ударить меня прикладом. Это было проще, чем объяснять.
---
Бассейн называется «Лазурный». Когда-то здесь учились плавать дети атомщиков, и на стенах до сих пор видны выцветшие синие волны, нарисованные чьей-то старательной рукой. Плитка в чаше потрескалась, пошла бурыми пятнами, которые давно перестали отмывать. На дне, у глубокой стороны, ржавели сливные решётки, а над ними на кафеле кто-то очень давно написал мелом цифру «3» — номер дорожки — и её так и не стёрли.
Трибуны обнесли сеткой в два человеческих роста. Сверху по ней шёл провод. Ворота в сетке запирались электрическим замком: тяжёлым, армейским, с кнопочной панелью и красным глазком диода. Я заметил его, когда меня вели мимо, и глазок мигнул. Один раз. Будто поздоровался.
Я отвернулся.
Нас держали в бывших раздевалках. Узкие железные шкафчики, лавки, кафельный пол, по которому тянуло холодом снизу. Человек восемь. Кто-то сидел молча, уставившись в стену, кто-то тихо молился, кто-то пытался шутить, и от этих шуток было хуже, чем от молитв.
Зяблик сидел в углу, обхватив колени. Он похудел так, что лицо стало маленьким, как у подростка. Левая рука замотана грязной тряпкой.
— Тихий? — сказал он, когда меня втолкнули. И потом, совсем шёпотом: — Тебя тоже?
— Меня тоже.
— Я уже дрался, — сказал он. — Один раз. Мне повезло. Он поскользнулся. Там скользко, на дне, вода стоит. А второй раз не повезёт.
— Когда?
— Сегодня. Первым.
Я сел рядом. Через стену, из чаши, доносились звуки, от которых у людей в раздевалке темнели лица: скрежет по кафелю, короткое мокрое дыхание и иногда — глухой удар всем телом о решётку. Снорков держали в бывших душевых, за стальными дверями. Их было три или четыре.
— Как они решают, кто прорвался? — спросил я.
Зяблик не понял.
— Ну, ставки, — сказал я. — На что ставят?
Ответил не он. Ответил мужик напротив, в рваном тельнике, с лицом, на котором ничего не было, кроме усталости.
— На раунды ставят. Сколько продержишься. На то, кто кого. А самая крупная ставка — на прорыв. — Он кивнул в сторону сетки. — Бывает, снорк перескакивает. Раз в два-три месяца бывает. Тогда он на трибуну лезет, к ним. Двоих-троих успевает, пока охрана не положит. — Мужик помолчал. — Они за этим и летают. Не на нас смотреть. На него. Чтобы рядом было. Чтобы могло не повезти.
— И платят за это?
— Один к двадцати, говорят.
---
Хозяина звали Мирон. Бывший военный: это было видно по тому, как он стоял, и по тому, как не смотрел людям в лицо. Он зашёл в раздевалку перед началом, со списком, оглядел нас, задержался на мне.
— А это кто?
— Со Свалки, — сказал один из охранников. — Одиночка. Тихий вроде.
Мирон посмотрел ещё раз. Глаза у меня светлые, это всех цепляет. Я видел, как он прикидывает: что-то во мне продаётся, только непонятно что.
Он улыбнулся. Это была неприятная улыбка, но в ней было что-то честное: он ценил хорошую торговлю.
— Ладно, сказочник. Посмотрим.
---
Они вывели меня в чашу по старой железной лестнице, с той стороны, где мелко. Дали нож — короткий, кухонный, с деревянной ручкой. Сверху ударил свет прожекторов, и я на секунду ослеп.
Потом увидел трибуны.
Их было человек тридцать. Кто-то в дорогих горнолыжных куртках, кто-то в камуфляже, купленном для этой ночи и ещё пахнущем магазином. Женщина в белом с бокалом. Пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой, похожий на профессора. Молодые, громкие, с раскрасневшимися лицами. Говорили на трёх или четырёх языках. Смеялись. Кто-то фотографировал. Прямо за сеткой, у ворот, сидели те, кто поставил на прорыв: я понял это по тому, как они держались — чуть привставшие, с напряжёнными спинами, с блестящими глазами, в которых было что-то, похожее на голод.
Я не стал слушать их мысли. Не захотел.
Стальная дверь душевой отъехала с визгом. Снорк выбрался наружу.
Я видел снорков много раз. На Агропроме, в Тёмной долине, под Лиманском. Они двигаются как больные собаки и прыгают как пружины. Остатки старых противогазов врастают им в лицо, и хобот болтается, как оторванная пуповина. На них лохмотья старой военной формы. Их обычно стараются не разглядывать, потому что если разглядеть, становится видно, что когда-то это были люди.
Этот был худой, почти скелет. Он выполз на четвереньках, повёл головой, принюхиваясь сквозь фильтр, и замер.
Трибуны засвистели.
Снорк качнулся вперёд, оттолкнулся и прыгнул. Я ушёл в сторону, плитка под ногами была скользкой, я едва устоял. Он упал рядом, развернулся, и в этот момент, когда его лицо — или то, что от лица осталось, — оказалось в метре от моего, я услышал.
Это не были мысли в нашем смысле. Обрывки. Как радио, которое ловит одну станцию сквозь шум десяти других.
*…раз-два… раз-два… левой… сержант Кравец… мама, я не… холодно… раз-два…*
Он считал. Он всё время считал шаги, как на плацу. Где-то глубоко внутри изуродованного тела ещё маршировал срочник, которого прислали сюда в восемьдесят шестом и который так и не понял, куда делся его взвод.
Снорк присел для прыжка. Я опустил нож.
— Раз-два, — сказал я вслух. Негромко. Так, чтобы слышал только он. — Раз-два. Левой.
Он замер.
Трибуны загудели, кто-то закричал, кто-то начал смеяться. Женщина в белом вскочила. Снорк стоял неподвижно, низко опустив голову, и его хобот медленно покачивался. В его голове шум отступил на секунду, и сквозь него проступило одно слово, ясное, как удар колокола.
*…домой…*
— Домой, — сказал я.
И он повернулся к сетке.
---
Я не трогал замок. Это я помню точно. Я стоял на дне бассейна, у полустёртой цифры «3», с ножом в опущенной руке, в десяти метрах от ворот. Я не тянулся к нему ни рукой, ни мыслью.
Но я на него посмотрел.
Красный диод мигнул и стал зелёным. Замок щёлкнул. В тишине, которая вдруг накрыла трибуны, этот звук был слышен, как выстрел.
Секунду никто не двигался. Потом по всему комплексу, одна за другой, со скрипом отъехали стальные двери душевых.
Я не буду рассказывать, что было дальше. Скажу только, что в такие минуты люди в дорогих куртках кричат точно так же, как люди в рваных тельниках. Что охрана стреляла, но стреляла плохо, потому что половина охраны сразу побежала. Что женщина в белом успела добежать до выхода, а пожилой мужчина с бородкой — нет. Что те, кто поставил на прорыв и сидел ближе всех к воротам, получили ровно то, за что заплатили.
Я поднялся из чаши по лестнице. На лестнице меня никто не тронул. Ни один снорк даже не повернул голову в мою сторону.
Зяблика и остальных я нашёл в раздевалке: дверь была открыта, хотя её никто не открывал. Мы шли через тёмный вестибюль, мимо разбитых витрин со спортивными кубками и стенда с выцветшими фотографиями пионеров, а со стороны бассейна ещё долетали звуки, которые лучше не вспоминать. Зяблик шёл, держась за мой рукав, как ребёнок.
У выхода я обернулся.
Худой снорк стоял в дверях вестибюля. Он не шёл за нами и не шёл назад. Просто стоял и смотрел, слегка покачиваясь. Потом развернулся и, неровно, по-собачьи, ушёл в темноту, в сторону Припяти. Туда, где в пустых пятиэтажках до сих пор висят занавески, которые никто не снял.
Я не знаю, куда он шёл. Может быть, ему просто нужно было куда-то идти.
---
По дороге мы зашли в кабинет Мирона на первом этаже. Его самого там не было, и я не знаю, что с ним стало. На столе лежали пачки денег, стоял ноутбук, военный, в защищённом корпусе, на экране которого всё ещё светилась таблица ставок за ночь.
Зяблик смотрел на деньги. Я смотрел на экран.
В таблице было много строк. Имена, суммы, коэффициенты. Внизу, в графе «прорыв, бой 1», стояла ставка. Самая большая за ночь. Без имени, вместо него — просто прочерк. Время ставки: 03:47.
Я в это время спал. Меня вели в раздевалку в начале пятого. До этого я лежал у костра на Свалке, в сорока километрах отсюда, и ждал, когда за мной придут.
Зяблик вернулся на Свалку и больше на Янтарь не ходит. Говорят, он стал совсем осторожным, почти трусливым. Над ним смеются. Он не обижается.
Однажды, уже зимой, он подсел ко мне в баре и долго молчал, прежде чем спросить.
— Это ведь ты открыл? Замок?
Я мог сказать «нет». Это было бы правдой: я не трогал замок. Я мог сказать «да». Это тоже было бы правдой в каком-то смысле, которого я сам не понимаю.
— Не знаю, — сказал я.
Он кивнул. Ему, кажется, хватило.
А я иногда думаю про ту ставку в 03:47. Не про то, кто её сделал. Про то, что, если это был я, — значит, какая-то часть меня знала, чем всё кончится, ещё до того, как меня ударили прикладом. Знала, и не помешала. Знала, и поставила.
Один к двадцати.
Я до сих пор не решил, страшно мне от этого или нет.
Эту я рассказываю редко. Не потому, что страшная, — страшных много. Потому что после неё у меня остаётся вещь, которую я до сих пор не открыл.
Ладно. Сядьте ближе, я не буду повышать голос.
---
Почтальон пропал в октябре.
Его знали все — тот сухой, вечно простуженный мужик с брезентовой сумкой через плечо, который таскал письма. Настоящие, бумажные. В Зоне нет связи, а у людей есть матери, жёны, долги и совесть, и кто-то должен носить это между лагерями. Он брал по-божески, никогда не читал чужого и никогда не терял. За шесть лет — ни одного потерянного конверта, это в Зоне цифра, знаете ли.
Он вышел от Сидоровича в понедельник, к вечеру должен был быть на Свалке у наёмников, оттуда — низом, к Агропрому.
Не дошёл никуда.
Бармен позвал меня на четвёртый день. Налил, не глядя, и сказал:
— У него в сумке было моё. Личное.
— Найду его — найду и сумку.
— Найди сумку, — сказал Бармен. — Про него я уже понял.
Вот такой у нас был разговор, и в нём всё было честно, кроме одного: сумка ему была не нужна. Он просто не умел говорить иначе.
---
Ямада ждал меня у ворот.
Я его не звал. Я никому не говорил, куда иду, и вышел затемно, а он стоял у бетонного блока, привалившись плечом, — с калашом стволом вниз и мечом слева, и от него, как всегда, шло очень мало. Ровно столько, сколько нужно, чтобы занимать место в мире. Ни граммом больше.
Он посмотрел на меня и кивнул на дорогу: идём?
— Идём, — сказал я.
Он не спросил куда. Он вообще ничего никогда не спрашивал, и в этом была странная, почти неприличная роскошь.
---
Шли двое суток низом, в обход, потому что верхом в ту осень было не пройти: Свалку заливало, и в лужах стояло собственное, отдельное небо — рыжее, неподвижное, не совпадающее с тем, что наверху. Я старался в лужи не смотреть.
Почтальона вело по старой дороге вдоль лесополосы, а дорога та в одном месте раздваивается: правая уходит к железке, левая — никуда. Формально никуда. Фактически — в Копачи.
Про Копачи вам, наверное, рассказывали. Село это хоронили в первый год, ещё тогда, до Зоны: бульдозеры сгребли хаты, сады, заборы, собачьи будки, — всё сгребли в ямы и засыпали. Поверх насыпали курганы, на курганы поставили жёлтые таблички с трилистником. Получилось кладбище, где похоронены не люди, а место, в котором люди жили.
Стоять там осталось два дома: садик и ещё один, без крыши, без названия.
Сталкеры туда не ходят. Не из-за аномалий — аномалий там как раз немного. Просто не ходят.
---
Мы вышли к первому кургану под вечер.
Дождь кончился час назад, и теперь с тополей падало — редко, тяжело, по одной капле, и каждая била по жестяной табличке. Табличек было много. Они стояли рядами, покосившиеся, ржавые до бурого, и трилистники на них уже не читались, только угадывались.
Между курганами росла трава. Высокая, жёлтая, стоячая.
Ямада остановился и долго смотрел на землю. Потом присел, снял перчатку и положил ладонь на траву — не на курган, рядом, как кладут руку на одеяло спящего, чтобы не разбудить.
Сказал что-то короткое. Два слова.
Я не понял слов. Я понял тон: он поздоровался.
Мой дозиметр щёлкал ровно, без истерики. Три сотых. Меньше, чем на Кордоне.
Вот это мне и не понравилось. Здесь должно было фонить. Здесь всё засыпали именно потому, что фонило. А земля лежала чистая, будто за тридцать с лишним лет из неё что-то аккуратно вынули.
---
Садик стоял в конце улицы, которой не было.
Двухэтажный, кирпич в две краски — низ зелёный, верх белёный, — окна без стёкол, и в окнах темнота лежала плотнее, чем снаружи. Перед крыльцом сохранилась песочница: деревянный бортик сгнил, а песок остался, и он был ровный. Не примятый. Не заросший.
Ровный песок под открытым небом на тридцать пятом году.
— Не наступай, — сказал я Ямаде, и он не наступил, потому что он и не собирался.
Внутри пахло мелом и мокрой штукатуркой. Пол в актовом зале провалился в подвал, и на краю провала висела «карусель» — тихая, полусонная, из тех, что крутятся на холостых и просыпаются, только когда в них что-нибудь кинешь. Мы её обошли по стеночке.
В спальне на втором этаже стояли кроватки. Шестнадцать штук, я посчитал. Металлические, крашенные много раз, поверх облупленной краски новая, поверх новой — ещё.
Матрасов не было. Зато на одной подушке лежала кукла.
Не «валялась». Лежала — на спине, руки вдоль тела, лицом вверх. У неё были нарисованные глаза, и один нарисовался криво, отчего казалось, что она косит.
Ямада посмотрел на куклу. Потом на меня. Потом снял с плеча автомат и переложил на другое плечо — так, чтобы рука была свободна.
Это был единственный раз за всю дорогу, когда он что-то изменил в себе.
---
Громкоговоритель висел на столбе у входа.
Обычный, чёрный, жестяной раструб размером с ведро — из тех, что висели по всем сёлам и передавали гимн в шесть утра. Провода с него срезали лет двадцать назад: я видел обрубки, зелёные от окиси, торчащие из изолятора в пустоту.
Я прошёл под ним и остановился, потому что почувствовал знакомое.
Вы же знаете, как это у меня. Никакого фокуса. Мёртвое рядом со мной начинает вспоминать, что оно умело. Я этого не прошу и, если честно, каждый раз надеюсь, что не сработает.
Раструб щёлкнул. Внутри пошёл фон — тот самый ламповый шелест, который ни с чем не спутаешь, — и в этом шелесте прорезался голос.
Простуженный. Негромкий. Со знакомой манерой глотать окончания.
*«...пишет вам Николай, здравствуйте, мама. У меня всё хорошо, работа тяжёлая, но платят. Погода тут сырая. Вы шарф не вяжите, у меня есть...»*
Он читал письмо. Вслух, спокойно, как читают чужое вслух почтальоны в фильмах, которых не было.
Ямада поднял голову к раструбу. Лицо у него не изменилось.
*«...Гринько передавал, чтобы Оксана не ждала, он всё решил...»*
Письмо кончилось. Пошло следующее, потом ещё. Он читал их подряд, все, что нёс, — чужие письма, обещания, деньги в конвертах, «мам, я вернусь к весне». Шесть лет он не прочёл ни одного, а теперь читал все, и голос был ровный, покорный, как у человека, которому велели.
А потом он сказал:
*«Тихому. Ты пришёл, я знал, что ты придёшь, ты всегда приходишь. Только ты не с той стороны считаешь. Ты думаешь, что тебя двадцать лет...»*
Я ударил по столбу прикладом. Один раз, сильно.
Раструб поперхнулся и замолчал. Из него посыпалась труха и дохлая оса.
Ямада смотрел на меня. Долго — секунды три, что для него бесконечность. Потом сказал коротко, и в этом коротком не было ни вопроса, ни жалости; было что-то вроде: *понял, идём дальше*.
Идём дальше. Хорошо, когда человек может сказать это всем, чем угодно, кроме слов.
---
Мы нашли его в сумерках, на четвёртом кургане от края.
Он сидел на земле, привалившись спиной к жёлтой табличке, и курил. Брезентовая сумка лежала у него на коленях, крышка застёгнута, ремень целый. Куртка — его, с подпалиной на рукаве, я эту подпалину помнил ещё с весны.
— Тихий, — сказал он и обрадовался. По-настоящему, лицом. — Ох, слава Богу. Тихий, я четыре дня тут кругами. Не могу выйти. Куда ни пойду — сюда возвращаюсь. Выведи, а?
Он встал. Отряхнул колени — тем самым жестом, двумя ладонями сверху вниз, как он всегда делал.
Я смотрел на него и читал.
Обычно я читаю без усилия, как вы читаете вывеску, мимо воли. Пульс, дыхание, то, что сверху в голове, — усталость, страх, ложь, голод. У живого человека это всегда есть. Всегда. Даже у Бармена, даже у Ямады, хоть у него и с напёрсток.
В Почтальоне не было ничего.
Не «пусто и страшно». Просто ничего — как будто передо мной стоял очень подробный контур, а внутри контура не начали заполнять.
И через секунду это ничего стало заполняться.
Мной.
Я почувствовал, как из меня тянут — аккуратно, по волокну, без боли, — и в контуре напротив появляется усталость, которая была моей, тревога, которая была моей, и мысль про Бармена, которая пять минут назад была у меня в голове.
— Ты не серчай, — сказал он моим темпом речи. — Я ж понимаю, четыре дня, все уже решили, что я всё.
Ямада шагнул вперёд.
Не между нами — сбоку, наискось, так, чтобы оказаться к нему ближе, чем я. Он не вынул меч. Он положил левую руку на ножны, у самого устья, и просто встал.
И вот что было дальше, а вы сами решайте, что с этим делать.
Почтальон повернулся к нему.
Улыбка у него сползала медленно, как краска. Он смотрел на Ямаду — и в лице его пошло движение, мелкое, суетливое, будто там, внутри, кто-то быстро перебирает ящики и не находит нужного. Рот приоткрылся. Он попробовал заговорить.
Вышел звук. Не слово — звук, вроде того, как скребёт пустая игла по пластинке.
Он попробовал ещё раз. Опять ничего.
Понимаете? Ему нечего было оттуда взять.
Человек, который пять лет не сказал ни одного понятого слова, стоял перед ним — ровный, спокойный, с пульсом шестьдесят, без страха, без тоски, без единой мысли на поверхности, — и у этой твари не было к нему ни одного крючка.
Она пятилась.
Я никогда не видел, чтобы что-то в Зоне пятилось. Кровосос не пятится, он уходит в невидимость. Псевдогигант не пятится, он разворачивается всей тушей. А это — пятилось, задом, не отрывая взгляда от Ямады, и пока пятилось, теряло лицо. Подпалина на рукаве расплылась, потом стёрлась. Черты поехали вниз.
На третьем шаге у него подломились ноги — не так, как подламываются у людей, а как складывается пустая брезентовая роба, когда вынимают вешалку.
И оно село в траву, и травы над ним стало ровно столько, сколько было до нас.
Ямада убрал руку с ножен.
Он не стал ничего проверять. Он повернулся к кургану — к тому самому, четвёртому от края, — присел и начал разгребать землю голыми руками.
---
Почтальон лежал неглубоко. Полметра, не больше.
Под ним, ещё глубже, чувствовалось твёрдое — доски, шифер, чья-то жизнь, ссыпанная в яму бульдозером в восемьдесят шестом. Его положили сверху, как кладут поверх старой могилы новую, когда участок один на всех.
Он был мёртв.
Не четыре дня. Я его видел — кожа на скулах натянулась и высохла, как бумага, губы ушли, брезент сумки под ним истлел в лохмотья и пророс травой сквозь ремень. Так выглядит человек, который лежит в земле лет пятнадцать.
А в понедельник он брал у Сидоровича патроны и жаловался на горло.
Я не буду это объяснять. У меня нет объяснения, и если бы кто-то дал мне его сейчас, я бы, наверное, не взял.
---
Мы закопали его обратно. Так решил Ямада — я собирался нести тело, а он положил ладонь мне на предплечье и качнул головой. Один раз. Человек, который знает, что успеет, никогда не спорит дважды.
Он закопал, разровнял, снял с себя всё лишнее и долго чистил руки о мокрую траву. Потом достал из подсумка последний паёк — галеты и сахар — и положил на землю у изголовья.
Встал. Выпрямился. Поклонился — медленно, глубоко, снизу от пояса.
И дважды хлопнул в ладоши.
Звук получился короткий, сухой, и он пошёл по рядам курганов, и от каждой жестяной таблички вернулось эхо — не одно, а много, вразнобой, со всех сторон сразу, со всего этого закопанного села, и эхо это длилось секунды четыре, хотя хлопок был один.
Ямада выслушал его до конца. Потом надел перчатку.
---
Сумку я взял. В ней было сорок одно письмо, и все они дошли — я носил их сам, полтора месяца, пока не раздал последнее.
Все, кроме одного.
Оно лежало на дне, отдельно, в целлофане. Конверт новый, чистый, не тронутый ни землёй, ни временем, будто его положили туда вчера, — и на нём, его рукой, тем самым мелким прыгающим почерком, которым он подписывал чужое:
*«Тихому. Вскрыть, когда сам захочешь знать».*
---
Я ношу его пятый год.
Нет, не боюсь. Я вообще мало чего боюсь, и уж точно не бумаги.
Просто есть одна вещь, которую я в ту ночь понял и с тех пор не могу развидеть. Та тварь у кургана ведь не лгала. Она не выдумала ни Почтальона, ни его подпалину, ни жест, которым он отряхивал колени. Всё это в ней было — настоящее, до последней нитки. Взятое.
А когда она встала перед Ямадой, из неё не вышло ни звука.
Так что теперь, когда мне очень хочется вскрыть этот конверт и наконец узнать про себя — про двадцать лет, про то, с какой стороны я считаю, — я вспоминаю человека, который сидел напротив меня у костра, говорил в огонь на своём языке, и ему было хорошо.
К Монолиту ходят за желаниями. Я пошёл без желания. Наверное, поэтому меня и пустили.
---
Пустил Аким.
После Чистогаловки он нашёл меня сам. Месяц спустя, на окраине Припяти, ночью. Вышел из тени у старой автобусной остановки, без оружия, без противогаза. Лицо у него оказалось обыкновенное: худое, с запавшими глазами, с седыми висками, хотя лет ему было, наверное, не больше сорока. Глаза человека, который давно не спит.
— Тихий, — сказал он. — Ты слышишь то, чего не слышат другие. Я знаю. Лука говорил.
Я ждал.
— Камень молчит, — сказал Аким. Сказал так, будто долго держал эти слова во рту и они выжгли ему язык. — Со мной молчит. Со всеми. Мы говорим братьям, что он говорит. Все говорят. Каждый думает, что только с ним молчит. — Он помолчал. — Сходи к нему. Послушай. Скажи мне, есть там кто-нибудь или нет.
— А если нет?
Аким долго смотрел на меня.
— Тогда скажи.
---
Он провёл меня через Припять сам. Мимо постов, мимо снайперов на крышах, мимо братьев, сидевших у костров с пустыми глазами. Никто нас не остановил. Аким шёл впереди, и белые маскхалаты расступались перед ним молча, как вода.
Ближе к станции воздух стал другим. Тяжёлым, вязким, как перед грозой. Пси-фон рос, я чувствовал его затылком, переносицей, корнями зубов. Многие сходят здесь с ума. Многие потом приходят к Камню уже братьями, не помня, кем были.
Мне здесь было странно спокойно. Я не знаю почему. Будто возвращаешься в комнату, где когда-то спал, хотя и не помнишь когда.
У входа в саркофаг Аким остановился.
— Дальше я не пойду, — сказал он. — Не могу. В прошлый раз...
Он не договорил.
— Подожду здесь, — сказал он.
---
Внутри было темно. Бетон, ржавая арматура, обломки, оплавленный металл. Мёртвые щиты управления с разбитыми стёклами приборов. Кабели, висящие с потолка, как корни деревьев в подмытом обрыве.
Я шёл с фонарём. Шаги отдавались гулко, как в пустом соборе.
Потом фонарь погас.
Я остановился. Подождал.
И вокруг меня, один за другим, начали загораться приборы.
Сначала один — старый дозиметр на стене, его стрелка дрогнула и поползла вверх, подсвеченная зелёным. Потом табло на щите управления, с цифрами, которые ничего не значили. Потом индикаторы, лампочки, экраны — все сразу, по всему залу, вглубь коридора, будто кто-то провёл рукой по огромной клавиатуре.
Я не делал этого. Или делал, но не нарочно. Рядом со мной мёртвое железо просыпается. Но так много — никогда.
Свет вёл вглубь. Я пошёл по нему.
---
Камень был там, где ему положено. В огромном зале, под разрушенными перекрытиями, среди обломков реактора. Я ожидал увидеть что-то величественное. Монолитовцы рассказывают о нём, как о боге. Сталкеры — как о Исполнителе Желаний. Учёные шёпотом — как о чём-то, чему ещё не придумали названия.
Это был камень. Большой, тёмный, гладкий, будто его полировали веками. В нём не было ничего особенного, кроме того, что от него невозможно было отвести глаз.
Я подошёл. Встал в трёх шагах.
Приборы вокруг гудели. Ровно, на одной ноте.
Я ждал. Камень молчал.
Потом все экраны в зале разом мигнули, и на каждом из них появилось одно и то же слово.
*СЛЫШИШЬ?*
---
— Слышу, — сказал я.
Экраны погасли и снова зажглись. Слова на них менялись медленно, будто кто-то, давно не говоривший, подбирал их с трудом.
*ОНИ НЕТ.*
— Знаю.
*ВСЕ ПРИХОДЯТ. ВСЕ ПРОСЯТ. Я СЛЫШУ. ОНИ НЕ СЛЫШАТ МЕНЯ.*
— Что они просят?
Пауза. Долгая. Экраны мерцали.
Потом на них полилось. Не слова — обрывки. Тысячи. Строки сменяли друг друга так быстро, что я едва успевал читать.
*деньги — вернуть дочь — чтоб он сдох — бессмертие — чтобы мама — власти — уйти отсюда — остаться — забыть — вспомнить — чтоб меня любили — чтоб меня не было — домой — домой — домой —*
Это шло и шло. Все желания всех, кто когда-либо доходил до этого зала. Двадцать лет. Больше.
Потом остановилось.
*Я НЕ МОГУ*, написали экраны. *НИЧЕГО. ОНИ ДУМАЮТ МОГУ. Я ТОЛЬКО ДЕРЖУ.*
---
Я долго стоял молча.
Монолит не исполняет желаний. Не правит Зоной. Не пишет её и не волит. Он слушает. Двадцать лет он собирает в себе всё, что люди хотели и не получили. Всё, о чём молились. Всё, что умоляли. И держит. Потому что больше это девать некуда.
— Почему ты говоришь со мной? — спросил я.
*ТЫ НЕ ПРОСИШЬ.*
— Я пришёл спросить.
*ЭТО ДРУГОЕ.*
Экраны мигнули.
*СПРОСИ.*
Я подумал. Я мог спросить, кто я. Мог спросить, откуда пришёл. Мог спросить про холодную комнату с гудящими машинами, про голос в колодце, про тетрадь. Мог спросить, кто меня пишет. Может быть, он знал. Может быть, держал и это.
Я спросил другое.
— Тебе одиноко?
Экраны погасли. Все разом. Зал утонул в темноте, только где-то далеко, в коридоре, тлела одна лампочка.
Я стоял в темноте и ждал.
Потом зажёгся один экран. Прямо напротив меня. Маленький, треснутый.
*ДА.*
---
Я сел на обломок бетона, напротив Камня.
И стал рассказывать.
Не знаю, почему я это сделал. Это было единственное, что я мог ему дать. Рассказал про девочку на мосту, которая ждёт папу. Про Корня, который вернулся из Рыжего леса к чужим и научился быть своим. Про Шурупа и колодец. Про Прохорова и Ветра, которые спорили о долге и свободе, а потом поменялись ответами. Про Луку и строчников. Про Акима, который ждёт у входа и не может спать.
Рассказывал долго. Экран напротив горел ровно, не мигая. Я не знаю, как слушают камни. Но он слушал.
Когда я закончил, экран долго был пустым.
Потом на нём появилось:
*МНЕ НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЛИ.*
— Теперь рассказали.
*ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ПИШЕШЬ?*
Я замер. Про тетрадь не знает никто.
*У ТЕБЯ ВНУТРИ*, написал Камень. *БУМАГА. СЛОВА. ЗАЧЕМ?*
— Просят, — сказал я.
*КТО?*
— Не знаю. Кто-то читает.
Долгая пауза.
*ТЕБЯ КТО-ТО ЧИТАЕТ*, написал Камень. И потом, медленно, по одной букве:
*ТЫ СЧАСТЛИВЕЕ МЕНЯ.*
---
Я не нашёлся, что ответить.
Двадцать лет к нему шли тысячи людей. Двадцать лет его называли богом, Исполнителем, волей Зоны. За него умирали. Ради него убивали. Его боялись больше, чем Выброса.
А он завидовал сталкеру без памяти и без имени. Потому что у сталкера был кто-то, кто его читал.
Я встал.
— Мне пора, — сказал я.
*ПРИХОДИ.*
— Приду.
Экран мигнул.
*СКАЖИ ТОМУ, ВЫСОКОМУ, У ВХОДА.*
— Что сказать?
Пауза.
*ПУСТЬ СПИТ. Я НЕ СЕРЖУСЬ.*
---
Аким ждал у входа. Сидел на бетонной плите, обхватив колени, и смотрел в землю. Когда я вышел, он вскочил.
— Ну?
Я долго смотрел на него.
Я мог сказать ему правду. Что Камень не бог. Что не исполняет, не правит, не волит. Что он просто держит в себе двадцать лет чужих несбывшихся желаний и не знает, куда их деть. Что он одинок.
Аким не выдержал бы этой правды. Не сейчас. Может быть, никогда.
Но лгать я тоже не хотел.
— Он есть, — сказал я. — Он всех слышит. Всегда слышал. Он просто не может ответить так, чтобы вы услышали.
Аким смотрел на меня. В его глазах медленно, очень медленно что-то менялось.
— И ещё, — сказал я. — Он просил передать тебе.
— Что?
— Чтобы ты спал. Он не сердится.
Аким сел обратно на плиту. Закрыл лицо руками. Плечи у него задрожали.
Я постоял рядом. Потом пошёл назад, через Припять, один.
---
Говорят, в ту ночь брат Аким впервые за три года уснул. Прямо там, у входа в саркофаг, на бетонной плите. Братья нашли его утром и не стали будить.
Я иногда возвращаюсь к Камню. Нечасто. Рассказываю ему новое. Он слушает.
О себе я его так и не спросил.
Не потому, что боюсь ответа. Просто я понял, что он всё равно не знает. Он держит чужие желания, а не чужие тайны. А может, и знает, но не скажет. Двадцать лет одиночества учат беречь то единственное, что у тебя есть.
Иногда я думаю: если Камень так тосковал без того, кто его читает, — то каково тому, кто читает меня?
Есть ли у него кто-нибудь?
Или он тоже сидит где-то в темноте, среди гудящих машин, и ждёт, когда ему расскажут новую историю?
Выброс застал нас у насосной станции на подходах к Армейским складам. Нас — это меня и ещё двоих, которых я до того вечера не знал и которых, по-хорошему, не должно было быть рядом друг с другом.
Я пришёл первым. Сидел в подвале, слушал, как над Зоной начинает темнеть небо, и считал минуты. Минут оставалось немного.
Потом наверху загрохотали ботинки, и по лестнице спустились двое.
Первый — долговец. Крупный, в тяжёлой чёрно-красной броне, без шлема, с короткой седой щетиной. Левая штанина ниже колена была мокрая и тёмная. Он хромал и опирался на автомат, как на костыль.
Второй шёл впереди него, со связанными за спиной руками. Молодой, худой, в зелёной куртке «Свободы», с длинными спутанными волосами, собранными в хвост. Лицо разбито, губа опухла. Шёл спокойно, даже как-то легко, будто это его вели на прогулку, а не наоборот.
Долговец увидел меня и вскинул ствол.
— Тихий, — сказал я.
Он помедлил. Потом опустил автомат.
— Слыхал, — сказал он. — Прохоров. Сержант. Этот — со мной.
— Ветер, — сказал свободовец и улыбнулся разбитой губой. — Со мной — вот он.
Наверху ударило. Стены подвала гулко вздрогнули, с потолка посыпалась бетонная крошка. Выброс пришёл.
---
Прохоров усадил Ветра у дальней стены, сам сел у лестницы, напротив, с автоматом на коленях. Между ними было метров пять, и в эти пять метров легла вся их война, давняя, как сама Зона.
Я сидел сбоку и молчал. Это было не моё дело.
Нога у Прохорова кровила. Ранили его, как я понял, днём, у складов, когда он брал Ветра. Перевязка была наспех, бинт уже пропитался насквозь.
— Давай перевяжу, — сказал я.
— Сам.
Он перевязал сам. Неумело, морщась. Ветер смотрел на это из угла и ничего не говорил. Потом всё-таки сказал:
— Туже надо. Выше колена. Иначе к утру ногу не почувствуешь.
Прохоров посмотрел на него тяжело.
— Тебя спрашивали?
— Не спрашивали, — согласился Ветер. — Это я так. Бесплатно.
Прохоров промолчал. Через минуту снял бинт и перевязал заново. Туже. Выше колена.
---
Выброс гудел над нами, как огромный трансформатор. Стены дрожали. Пламя в моей горелке стояло неподвижно, вытянувшись в струну.
Прохоров заговорил первым. Не знаю почему. Может быть, от боли. Может быть, от того, что в Выброс молчать тяжелее, чем говорить, даже с врагом.
— Слышь, анархист, — сказал он. — Вот скажи мне. В чём твой долг?
Ветер поднял голову.
— В смысле?
— В прямом. У каждого человека есть долг. Перед кем-то, перед чем-то. Вот у меня — понятно. Зона — зараза. Её надо выжечь, пока она не расползлась. Я за это отвечаю. А ты за что?
Ветер подумал. Честно подумал, я видел.
— Ни за что, — сказал он.
— Так не бывает.
— Бывает. — Ветер пожал связанными плечами. — Я сюда пришёл, потому что там, снаружи, все кому-то должны. Банку, начальнику, государству, родне. С утра до вечера. А здесь — никому. Иди куда хочешь. Смотри на что хочешь. Это, может, единственное место на земле, где никто не спрашивает, кому ты должен.
— Кроме меня, — сказал Прохоров.
— Кроме тебя, — согласился Ветер и улыбнулся.
---
Наверху что-то тяжело упало. Наверное, часть крыши насосной. Подвал тряхнуло так, что звякнули гильзы на полу.
Прохоров стиснул зубы. Нога, видно, разболелась.
Ветер дождался, пока утихнет, и спросил:
— А ты, сержант? Есть у тебя свобода?
Прохоров усмехнулся. Нехорошо, устало.
— Свобода — это когда ты знаешь, за что стоишь, и тебе этого хватает. Мне хватает.
— Это не свобода. Это устав.
— А твоя свобода — когда ни за что не стоишь. Это не свобода, это пустота. Ветер, вон, — Прохоров кивнул на потолок, за которым ревел Выброс. — Дует куда попало. Сегодня здесь, завтра там. Ни за что не держится. Это ты, что ли? Ветер?
Ветер помолчал. Потом сказал без улыбки:
— А ты, значит, столб. Вкопанный.
— Значит, столб.
— А кто тебя вкопал?
Прохоров не ответил.
---
Они молчали долго. Я слушал.
Обычно я стараюсь не слушать чужие мысли. Но в Выброс они звучат громче, будто сама Зона подкручивает громкость. Не слушать было нельзя.
Прохоров думал о сыне. Сыну было девятнадцать. Он год назад ушёл из дома, написал матери, что «едет в Зону», и пропал. Прохоров пошёл за ним. Вступил в «Долг», потому что «Долг» стоял на всех подступах, видел всех, кто входит и выходит. Искал. Год искал. Не нашёл. Потом перестал искать и просто остался. Потому что если уйти — значит, признать.
Ветер думал о матери. Она звонила ему каждое воскресенье, пока он жил в Киеве, и он каждое воскресенье не брал трубку. Не из злости. Просто не знал, что ей сказать. Что работа не нравится, что жить так не хочется, что он сам себе не нравится. Однажды он собрал рюкзак и уехал. Сюда. В место, где не ловит телефон.
Я сидел между ними и слушал, как двое людей, которые хотели друг друга убить, думают об одном и том же. О том, кого бросили. И о том, кто бросил их.
Ни один из них этого не сказал вслух.
---
К утру Выброс прошёл. Гул стих, небо над люком посерело, потом порозовело. Пламя горелки задрожало и ожило.
Прохоров попытался встать и не смог. Нога не держала. Лицо у него было серое, лоб мокрый. Начинался жар.
До базы «Долга» было шесть километров. Через поле, мимо «электр», через овраг. Шесть километров с пленным. На одной ноге.
Я видел, как он это считает. И видел, к чему приходит.
Приказ у него был простой, «Долг» такие любит. Пленного доставить. Если доставить невозможно — пленного не оставлять. Не оставлять — значит, понятно что.
Прохоров долго смотрел на Ветра. Ветер смотрел на него.
Они оба понимали.
Прохоров поднял автомат. Ветер не отвёл взгляда.
Потом Прохоров достал нож. Подполз к Ветру, морщась от боли, и одним движением перерезал верёвку на его руках.
— Иди, — сказал он.
Ветер не шевельнулся.
— Ты чего?
— Иди, говорю. Пока я не передумал.
— А приказ?
— Я сам себе приказ, — сказал Прохоров. И сам, кажется, удивился, услышав это. — Иди.
---
Ветер растёр запястья. Встал. Поднялся по лестнице, к люку. Остановился там, в сером утреннем свете.
Прохоров смотрел ему в спину. Я видел: он не был уверен, что поступил правильно. Он вообще впервые за год не был ни в чём уверен.
Ветер постоял. Потом развернулся и спустился обратно.
— Ты куда? — сказал Прохоров.
— Тебя не донесу — сдохнешь, — сказал Ветер. — Шесть километров. С такой ногой. Сам знаешь.
— Тебе-то что?
Ветер долго не отвечал. Потом пожал плечами.
— Не знаю. — Подошёл, взял Прохорова под руку, помог подняться. — Может, должен.
Прохоров посмотрел на него очень странно.
— Кому?
— Да хрен его знает, — честно сказал Ветер. — Пошли.
---
Я шёл за ними все шесть километров. Не помогал. Это была их дорога.
Ветер тащил Прохорова на себе через поле, обходя «электры», которые я ему показывал. Через овраг. Дважды они падали. Дважды Ветер поднимал. Прохоров молчал, только изредка ругался сквозь зубы, когда нога задевала землю.
На последнем холме, откуда уже виден был блокпост «Долга», Ветер остановился. Опустил Прохорова на траву.
— Дальше сам. Там тебя заберут. Меня — пристрелят.
Прохоров кивнул.
Ветер повернулся уходить.
— Эй, — сказал Прохоров. — Анархист.
Ветер обернулся.
— Как, нашёл? — спросил Прохоров. — Долг свой?
Ветер помолчал.
— Не знаю. А ты — свободу?
Прохоров тоже помолчал.
— Не знаю.
Ветер кивнул, повернулся и ушёл вниз по склону, в туман, обратно на север, к своим.
Прохоров долго смотрел ему вслед. Потом поднял ракетницу и дал зелёную. С блокпоста закричали, побежали люди.
---
Меня они не спросили. Ни один, ни другой.
И хорошо. Я бы не знал, что ответить.
Долг у меня есть, наверное. Только не помню, перед кем. А свобода — тоже, наверное, есть. Только не знаю, что с ней делать, если не помнишь, откуда ушёл и куда шёл.
Ветер и Прохоров хотя бы спорили. Им было о чём.
Я иногда думаю, что они оба ошибались и оба были правы. Что долг, который ты выбрал сам, и есть свобода. А свобода, которую ты кому-то отдал, и есть долг. И что разница между «Долгом» и «Свободой» не так уж велика, как кажется им самим.
