Вопрос на первый взгляд простой:

Есть ли в христианстве свобода воли?

Ответ обычно звучит быстро и уверенно:

«Да, конечно есть».

На этом статью можно было бы закончить. Но есть проблема — дальше начинается само христианство.

Начнём с простого.

Человек может прийти к Богу?

Казалось бы — да.

Но потом открываем Евангелие и видим довольно интересную мысль:

«Никто не может прийти ко Мне, если не привлечёт его Отец».

И тут появляется первый маленький вопрос.

Если прийти можно только после приглашения, то насколько это свободный выбор?

То есть дверь вроде открыта для всех.

Но сначала вам должны позвонить.

Ладно, идём дальше.

Во многих христианских взглядах после грехопадения человеческая природа повреждена. И без Божьей благодати человек не способен полноценно творить добро.

И тут получается любопытная схема:

Если сделал добро — это благодать.

Если сделал что-то плохое — это уже ты.

Хорошее: спасибо Богу.

Плохое: поздравляю, это твоё.

Но и тут начинается самое интересное.

Потому что появляется дьявол и искушения.

И вроде бы сначала всё просто:

«Вот источник греха. Вот кто соблазняет».

Но потом открываешь текст дальше и обнаруживаешь странную деталь.

Дьявол не выглядит независимым игроком. Он не равен Богу и не действует как отдельный центр силы.

Во многих христианских представлениях он действует только в пределах того, что ему попущено.

И тут слово «попущение» становится очень интересным.

Потому что попущение — это вроде бы не прямое желание.

Но и не полное отсутствие контроля.

Это не:

«Я этого хотел».

Но и не совсем:

«Я вообще тут ни при чём».

Получается довольно занятная конструкция:

К Богу приходят по Божьему призыву.

Добро совершается через Божью благодать.

Искушения существуют в пределах Божьего попущения.

Бог знает всё заранее.

Бог может всё.

И тут появляется очень скромный вопрос:

Тогда что именно остаётся нашей свободой?

Потому что картина начинает выглядеть немного странно.

К Богу — по Божьей воле.

Хорошее — по Божьей воле.

Плохое — вроде бы не по Божьей воле...

Но происходит внутри мира, который полностью находится под Божьим контролем.

Свобода есть.

Но это не точно.

А может её и нет.

Но это тоже не точно.

Именно поэтому богословы уже почти две тысячи лет спорят о свободе воли и не могут поставить точку.

Потому что чем глубже разбираешься, тем сильнее ответ начинает напоминать:

Да, нет, наверное, возможно, с условиями...

Вывод:Если совсем кратко, то свобода воли в христианстве очень похожа на пользовательское соглашение. Все уверяют, что она у вас есть, но когда начинаешь читать мелкий шрифт — появляются нюансы.

Десять лет назад мне перепало наследство. Не какой-то капитал, не акции-облигации, а старый дом. В деревне, которую забыл Бог, люди и, кажется, само время. Почти безлюдная глухомань. Из живых – лишь несколько стариков, доживающих свой век в тлене и тишине.

А когда-то здесь кипела жизнь : стояли крепкие избы, были полные закрома, звучал гул голосов от зари до зари. Лихие девяностые перемололи не только нерушимый Союз, но и тысячи таких вот деревушек. Перерезали им жилы. Работы не стало. Связи, что держались веками, порвались, как гнилая бечёвка. Дороги разломало, размыло, а потом и электричество украли — подонки срезали провода на цветмет, оставив людей в каменном веке. Молодёжь и те, кто мог, рванули кто куда. Остались здесь лишь ветер, руины, да тишина – густая, как кисель.

Мне тоже пришлось уехать. Родители наотрез отказались бросать родную землю. Так и состарились здесь, и друг за другом ушли, не дождавшись сына. Судьба крутила мной, словно щепку в омуте, долгие годы. А теперь я здесь лишь редкий гость. Наезжаю на пару дней весной, чтобы кресты поправить на могилах, летом – по грибы, по ягоды, по осени – с ружьем по тайге пройтись. И всегда – гуманитарку привожу для оставшихся стариков: продукты, лекарства, керосин, гвозди, свечи – всё, что в этой новой древности стало ценной валютой.

Однажды не свезло. По-крупному. Шёл через заросший двор соседней, давно умершей усадьбы, и земля под ногами ухнула – провалилась. Сгнившие доски перекрытия старого погреба не выдержали. Рухнул вниз, в кромешную тьму, с грудой обломков и столетней пыли. Придавило так, что дышать стало больно. Руку прижало балкой, ногу свело судорогой. Кричал, звал – тишина в ответ была глухой, будто меня уже похоронили. Отчаяние подбиралось холодными щупальцами. Мысли путались : вот и конец пришёл, сгину тут, ак последний олух, и никто не найдёт.

Но она пришла. Помощь. Но не от местных, от которых я ждал.

Сверху, в овале пыльного света, появилось лицо. Незнакомое. Старик. Борода, седая, как иней, странная, не нашего времени одежда – домотканая рубаха навыпуск, порты, через плечо – холщовая котомка. В руках – посох, простой, суковатый. Он ничего не спрашивал, не суетился. Спустился в яму как-то легко, не по-старчески. Его руки, сухие и крепкие, раздвинули балки так легко, будто они были из картона. Вытащил меня на свет, словно мешок с картошкой. Боль отступила, уступая место ошеломлению и дикому, животному облегчению.

Я, конечно, поблагодарил, запинаясь. Привёл в свой дом, накормил тем, что было – тушенкой, хлебом. Старик ел мало, больше смотрел на меня, да слушал как живу. Ибо прорвало меня. При этом всё время сверлило чувство : я его где-то видел. Не просто мельком – а так, что это лицо врезалось в память. Но где? Когда? Он был молчалив, говорил мало, голос – низкий, спокойный, без старческой хрипоты. Предложил переночевать. Он кивнул.

Утром его не было. Ушел не простившись. Следов на росистой траве — тоже. Будто изпарился. Но на кухонном столе лежала интересная вещица. Деревянная свистулька. Аккуратно вырезанная, ладная, полированная временем или руками до гладкости кости.

И в этот миг память рванула, как открытая плотина. И я всё вспомнил. Мне десять лет. Лето. Густой лес за огородами. Грибы. Неудачный шаг – и резкая, острая боль в лодыжке. Нога распухла на глазах, ступить не могу. Паника безпомощного ребёнка. Одного. В глухом лесу. И вдруг – он. Такой же. Тот же бородатый дед в архаичной одежде, с тем же посохом и котомкой. Такие же глаза – и это самое странное. Не старческие, не мутные. Но ясные, глубокие, с какой-то неземной тихой добротой. Он присел, приложил ладонь к моей распухшей ноге. Произнёс что-то – шепоток, слова которого я не разобрал, но звук был, словно журчание родника. Боль отступила сразу, спала, как морской отлив. Я смог встать. Привёл его домой, родителей не было. Накормил, напоил чаем. Он рассказал, что давно, ещё задолго до революции, неподалеку была другая деревня, сгинувшая в огне. А он пришёл навестить родные могилы. А уходя, подарил мне свистульку. Такую же.

Помню, как вернулся отец, увидел свистульку, и лицо его стало удивлённым.
«Где он?!» – воскликнул отец. Я показал направление. Отец выбежал на улицу – длинная, прямая деревенская улица до самой околицы. Пусто. Ни души. Спрятаться негде. Да и зачем?
Старик изчез, словно его и не было.
Отец, бледный, вернулся, полез под навес, достал оттуда старую ржавую коробку из-под «леденцов». Внутри, на вате, лежали две свистульки. Точь-в-точь, как моя.

«Это от твоего деда, – сказал отец глухо. – Ему этот странник подарил первую, когда вытащил его, пацанёнка, из проруби. Река, тонкий лёд… Деда уже затягивало под него течение. Явь или бред – не знаю, но по словам деда, очутился он потом на берегу, сухой, с этой дудкой в руке».

Он взял вторую свистульку. «А эту – мне. В тринадцать лет. Заблудился на болоте, нарвался на трясину. Засосало по грудь. Уже прощался со всем… А он появился. Вытянул. Будто из воздуха возник – да и в воздух обратно ушёл. И эту… оставил»

Мы молча смотрели на три одинаковых фигурки. Три поколения. Три спасения. Один и тот же спаситель, не старевший ни на день.

И вот теперь, держа в руках четвёртую свистульку, я думаю. Ломаю голову не над «как» – тут уже ясно, что законы нашего мира для этого странного деда вовсе не указ. Я думаю над «зачем».

Он ведь явно не ангел в привычном стандартном понимании. Слишком… локальный, что ли. Возможно, привязанный к этой земле, к пепелищу той сгоревшей деревни, или к нашему роду. Страж? Дух места, взявший на себя обязательства перед нашей семьёй – что когда-то, возможно, приютила его или оказала какую-то услугу в седой древности? Или мы, мужчины нашей крови, просто каким-то образом попадаем в особые «разрывы» реальности рядом с этим местом, а он – хозяин этих ворот, изправляющий сбой, возвращающий нас в нашу временную линию?

А может, всё проще и при этом страшнее. Может, мы для него – вехи. Как столбы, отмечающие для него течение нашего, человеческого времени. Дед, отец, я… Каждые сорок-пятьдесят лет он является, чтобы убедиться, что время еще течёт, что род еще живёт. А спасение – вовсе не цель, а побочный эффект, знак внимания, как мы порой подкармливаем птиц зимой. А свистулька – метка. Печать, с надписью – «Посетил».

Конечно. Хочется докопаться до сути, сорвать покров с этой тайны. Но одновременно – страшно. Потому что некоторые двери лучше никогда не открывать. Потому что, узнав правду, можно понять, что ты – не хозяин своей жизни, а всего лишь персонаж в чьей-то долгой, очень долгой истории. И что для тебя великий случай – всего лишь эпизод в ритуале, смысла которого ты никогда не постигнешь.

Я кладу свистульку в ту же старую коробку. Теперь их четыре. Защёлкиваю крышку. И смотрю в окно, гляжу на умирающую деревню, на лес, на сопки. Где-то там, меж сосен и времён, бродит вечный Странник. Он не изменится. Изменимся мы. Уйдём. Придут другие. И, возможно, в свой час, в час безысходной беды, упав в прорубь, увязая в трясине или проваливаясь в чёрную яму, они увидят над собой то же самое нестареющее лицо – с глазами, полными бездонной древней доброты. И получат свой деревянный знак.

И, наверное, в этом есть своя суровая и безконечно странная справедливость. Мир не безразличен. Он просто следит за нами по своим непостижимым законам. А хранители у него – не крылатые юноши с лаврами, а бородатые старики в домотканых портах, пахнущие хвоей и вечностью. И спасают они не за награду, а потому что так надо. Так было. Так есть. Так будет.

Пока длится род. Пока жива память. Пока в старой железной коробке лежат четыре деревянные свистульки, хранящие тишину ушедших времён.

(С)
______________________

Может, есть в вашем роду очень важный человек – судьба которого имеет огромное историческое значение. Который должен вспомнить и выполнить свою сверх-задачу – для которой пришёл на Землю.  Возможно, он ещё даже не родился на сегодня. Вот и спасает незадачливых продолжателей рода Хранитель – чтобы было, кому  продолжить род, и сделать то, для чего он предназначен.

Как по мне это ничто иное как визуализация фаталистической системы, для всех фаталистов выбор - это условность на которую не стоит обращать внимания, ибо всё предрешено до нас. Это система диктует тебе заранее придуманный сценарий проживания, порой совершенно справедливые, а порой нет. Но при том она совершенна безжалостна к тем, кто решил её обойти. Я недолюбливаю эту концепцию, от неё так и веет невыносимой безысходностью.