12. Every Window at Once (перевод см. ниже)
Uniting the Senses
If you see movement, is that because something around you moved or because your eyes did? If an animal can’t tell other-produced signals from self-produced ones, its Umwelt would be an unintelligible mess.

This problem is so fundamental that very different creatures have solved it in the same way. When an animal decides to move, its nervous system issues a motor command—a set of neural signals that tell its muscles what to do. But on its way to the muscles, this command is duplicated. The copy heads to the sensory systems, which use it to simulate the consequences of the intended movement. When the movement actually occurs, the senses have already predicted the self-produced signalsthat they are about to experience. And by comparing that prediction against reality, they can work out which signals are actually coming from the outside world and react to them appropriately.* All of this happens unconsciously, and while it isn’t intuitive, it is central to our experience of the world. The information detected by the senses is always a mix of self-produced (reafference) and other-produced (exafference), and animals can tell the two apart because their nervous systems are constantly simulating the former.

Philosophers and scholars have speculated about this process for centuries. In 1613, the Belgian physicist François d’Aguilon wrote that “an internal faculty of the soul perceives the movement of the eye.” In 1811, German physician Johann Georg Steinbuch wrote about Bewegideen, or “motion ideas”—brain signals that control movements and that interact with sensory information. In 1854, another German physician, Hermann von Helmholtz, referred to the Bewegidee as Willensanstrengung, or “effort of will.” As of 1950, the duplicated motor commands have been called efference copies or—my favorite of these terms—corollary discharges. There are subtle differences between these terms, but the underlying idea is the same. Whenever an animal moves, it unconsciously creates a mirror version of its own will, which it uses to predict the sensory consequences of its actions. With every action, the senses are forewarned about what to expect and can prepare themselves accordingly.

* It’s frankly astonishing that this works. Look to your left. Your brain just sent a simple signal that told some of the muscles around your eyeball to contract. How did your nervous system then use that signal to predict how the scene around you would change? We know that it did, but the actual computations that occurred are still a mystery. “How do you go from a motor command to a signal that a sensory structure can work with?” Nate Sawtell, who works with electric fish, asks me. “That’s the core problem.”

Эд Йонг (1981-) Необъятный мир: как органы чувств животных открывают скрытые сферы вокруг нас. (2022).
12. Все окна сразу
Объединение чувств
Если вы видите движение, это потому, что что-то движется вокруг вас, или потому, что это сделали ваши глаза? Если животное не может отличить сигналы, подаваемые другими, от сигналов, подаваемых им самим, его речь будет неразборчивой.

Эта проблема настолько фундаментальна, что самые разные существа решали ее одинаково. Когда животное решает двигаться, его нервная система отдает двигательную команду — набор нервных сигналов, которые сообщают мышцам, что делать. Но на пути к мышцам эта команда дублируется. Копия направляется в сенсорные системы, которые используют ее для моделирования последствий предполагаемого движения. Когда движение действительно происходит, органы чувств уже предугадывают сигналы, которые они вот-вот получат. И, сравнивая это предсказание с реальностью, они могут определить, какие сигналы на самом деле поступают из внешнего мира, и соответствующим образом реагировать на них. * Все это происходит неосознанно, и хотя это не интуитивно, это играет центральную роль в нашем восприятии мира. Информация, воспринимаемая органами чувств, всегда представляет собой смесь информации, полученной от самих себя (афферентация) и информации, полученной от других (эксафферентация), и животные могут различать их, потому что их нервная система постоянно имитирует первую.

Философы и ученые размышляли об этом процессе на протяжении веков. В 1613 году бельгийский физик Франсуа д'Агилон написал, что “внутренняя способность души воспринимает движение глаз”. В 1811 году немецкий врач Иоганн Георг Штейнбух написал о Bewegideen, или “идеях движения” — сигналах мозга, которые управляют движениями и взаимодействуют с сенсорной информацией. В 1854 году другой немецкий врач, Герман фон Гельмгольц, назвал это состояние Willensanstrengung, или “усилием воли”. С 1950 года дублированные двигательные команды стали называться эфферентными копиями или — мой любимый из этих терминов — сопутствующими разрядами. Между этими терминами есть небольшие различия, но основная идея одна и та же. Всякий раз, когда животное двигается, оно бессознательно создает зеркальную версию своей собственной воли, которую оно использует для предсказания сенсорных последствий своих действий. При каждом действии органы чувств получают предупреждение о том, чего ожидать, и могут соответствующим образом подготовиться..

* Откровенно говоря, удивительно, что это работает. Посмотрите налево. Ваш мозг только что послал простой сигнал, который заставил некоторые мышцы вокруг вашего глазного яблока сократиться. Как ваша нервная система использовала этот сигнал, чтобы предсказать, как изменится окружающая вас обстановка? Мы знаем, что так оно и было, но фактические вычисления, которые происходили, до сих пор остаются загадкой. “Как вы переходите от моторной команды к сигналу, с которым может работать сенсорная структура?” Спрашивает меня Нейт Соутелл, который работает с электрическими рыбами. “Это основная проблема”.

В соседнем дворе жил парень по кличке Тагай.
Невысокий, жилистый, с вечно разбитой губой и мрачным, тяжелым взглядом бывалого бойцовского пса. Дрался часто. Иногда даже по расписанию: утром с этим, после обеда с другим... Казалось, что у человека два состояния: драка и подготовка к драке.
Родители ставили его детям в пример наоборот:
– Будешь плохо учиться – станешь как Тагай.
Хотя Тагай учился хорошо, и радовал мать не только своими синяками, но и отметками в дневнике.

Однажды увидел меня и пригласил подраться за домом, чисто по приколу. Просто подошел и нежным вкрадчивым голосом говорит:
– Идем помахаемся.
Ну, не позориться же. Пошли махаться на пустырь у нас за домами. Он, естественно, оказался опытнее и сильнее, вздул меня. Потом стоял надо мной, пока я лежал на пыльной земле, вытирая кровь из носа. Долго смотрел. Затем протянул руку, и помог подняться. Подвел к дырявому крану, торчащему посреди пустыря, помог умыться. Хлопнул по спине и, что самое неожиданное, пробормотал:
– Извини.
Я видел, как он уходит, немного поникший, ссутулив плечи, пока я вытирал остатки крови с лица и футболки.

После той драки он часто начал замечать меня на улице, подзывать, здороваться. Весело хватал за плечи, тряс, представлял друзьям со словами:
– Кто посмеет его тронуть – лично отмудохаю.

День за днем: мы постепенно подружились. Он пригласил меня к себе домой, показал свой вечно заляпанный грязью мопед, на котором любил кататься вечерами. С матерью познакомил. Она оказалась у него маленькой щупленькой женщиной, которая, хихикая, шутила, какой у нее сын хулиган:
– Ничего не могу с ним сделать, Раф. Уж такой, какой есть. Хорошо, что хоть учится нормально.

Так и бродил он два года по нашим дворам со своей компанией, устраивая битвы за авторитет, территорию или девчонок. Я в его похождениях не участвовал, но мы часто, бывало, сидели за гаражами, раскуривая одну сигарету на двоих и лузгали семечки. Таскал ему из дома лед, когда он приходил побитый под мои окна.
Я вечно укорял его:
– Ну нахрена тебе это надо! Успокойся!
А он отмахивался, потирая ушибленные места:
– Я никакому козлу спуску не дам!

А однажды за меня вступился, когда я столкнулся с тремя враждебно настроенными сверстниками. До сих пор помню, как он оставил пыльный отпечаток своей ноги на футболке одного из моих оппонентов, влетев в него с разбегу. Оппоненты, увидев Тагая, как-то резко утратили интерес к конфликту и спешно ретировались.

Потом Тагай с матерью переехал в другую страну. Перед отъездом он отыскал меня, приобнял за плечи и нежным вкрадчивым голосом сказал:
– Ну что, помахаемся напоследок?
Мы рассмеялись, посмотрели друг на друга, потом он больно ткнул меня кулаком в грудь и кивнул головой:
– Бывай, Раф.
– Бывай, Тагай.
И ушел, оставив за собой воспоминания, смешанные со вкусом крови и земли на губах и запахом пыльных летних дворов, где он вел свои бесконечные войны.

Десять лет назад мне перепало наследство. Не какой-то капитал, не акции-облигации, а старый дом. В деревне, которую забыл Бог, люди и, кажется, само время. Почти безлюдная глухомань. Из живых – лишь несколько стариков, доживающих свой век в тлене и тишине.

А когда-то здесь кипела жизнь : стояли крепкие избы, были полные закрома, звучал гул голосов от зари до зари. Лихие девяностые перемололи не только нерушимый Союз, но и тысячи таких вот деревушек. Перерезали им жилы. Работы не стало. Связи, что держались веками, порвались, как гнилая бечёвка. Дороги разломало, размыло, а потом и электричество украли — подонки срезали провода на цветмет, оставив людей в каменном веке. Молодёжь и те, кто мог, рванули кто куда. Остались здесь лишь ветер, руины, да тишина – густая, как кисель.

Мне тоже пришлось уехать. Родители наотрез отказались бросать родную землю. Так и состарились здесь, и друг за другом ушли, не дождавшись сына. Судьба крутила мной, словно щепку в омуте, долгие годы. А теперь я здесь лишь редкий гость. Наезжаю на пару дней весной, чтобы кресты поправить на могилах, летом – по грибы, по ягоды, по осени – с ружьем по тайге пройтись. И всегда – гуманитарку привожу для оставшихся стариков: продукты, лекарства, керосин, гвозди, свечи – всё, что в этой новой древности стало ценной валютой.

Однажды не свезло. По-крупному. Шёл через заросший двор соседней, давно умершей усадьбы, и земля под ногами ухнула – провалилась. Сгнившие доски перекрытия старого погреба не выдержали. Рухнул вниз, в кромешную тьму, с грудой обломков и столетней пыли. Придавило так, что дышать стало больно. Руку прижало балкой, ногу свело судорогой. Кричал, звал – тишина в ответ была глухой, будто меня уже похоронили. Отчаяние подбиралось холодными щупальцами. Мысли путались : вот и конец пришёл, сгину тут, ак последний олух, и никто не найдёт.

Но она пришла. Помощь. Но не от местных, от которых я ждал.

Сверху, в овале пыльного света, появилось лицо. Незнакомое. Старик. Борода, седая, как иней, странная, не нашего времени одежда – домотканая рубаха навыпуск, порты, через плечо – холщовая котомка. В руках – посох, простой, суковатый. Он ничего не спрашивал, не суетился. Спустился в яму как-то легко, не по-старчески. Его руки, сухие и крепкие, раздвинули балки так легко, будто они были из картона. Вытащил меня на свет, словно мешок с картошкой. Боль отступила, уступая место ошеломлению и дикому, животному облегчению.

Я, конечно, поблагодарил, запинаясь. Привёл в свой дом, накормил тем, что было – тушенкой, хлебом. Старик ел мало, больше смотрел на меня, да слушал как живу. Ибо прорвало меня. При этом всё время сверлило чувство : я его где-то видел. Не просто мельком – а так, что это лицо врезалось в память. Но где? Когда? Он был молчалив, говорил мало, голос – низкий, спокойный, без старческой хрипоты. Предложил переночевать. Он кивнул.

Утром его не было. Ушел не простившись. Следов на росистой траве — тоже. Будто изпарился. Но на кухонном столе лежала интересная вещица. Деревянная свистулька. Аккуратно вырезанная, ладная, полированная временем или руками до гладкости кости.

И в этот миг память рванула, как открытая плотина. И я всё вспомнил. Мне десять лет. Лето. Густой лес за огородами. Грибы. Неудачный шаг – и резкая, острая боль в лодыжке. Нога распухла на глазах, ступить не могу. Паника безпомощного ребёнка. Одного. В глухом лесу. И вдруг – он. Такой же. Тот же бородатый дед в архаичной одежде, с тем же посохом и котомкой. Такие же глаза – и это самое странное. Не старческие, не мутные. Но ясные, глубокие, с какой-то неземной тихой добротой. Он присел, приложил ладонь к моей распухшей ноге. Произнёс что-то – шепоток, слова которого я не разобрал, но звук был, словно журчание родника. Боль отступила сразу, спала, как морской отлив. Я смог встать. Привёл его домой, родителей не было. Накормил, напоил чаем. Он рассказал, что давно, ещё задолго до революции, неподалеку была другая деревня, сгинувшая в огне. А он пришёл навестить родные могилы. А уходя, подарил мне свистульку. Такую же.

Помню, как вернулся отец, увидел свистульку, и лицо его стало удивлённым.
«Где он?!» – воскликнул отец. Я показал направление. Отец выбежал на улицу – длинная, прямая деревенская улица до самой околицы. Пусто. Ни души. Спрятаться негде. Да и зачем?
Старик изчез, словно его и не было.
Отец, бледный, вернулся, полез под навес, достал оттуда старую ржавую коробку из-под «леденцов». Внутри, на вате, лежали две свистульки. Точь-в-точь, как моя.

«Это от твоего деда, – сказал отец глухо. – Ему этот странник подарил первую, когда вытащил его, пацанёнка, из проруби. Река, тонкий лёд… Деда уже затягивало под него течение. Явь или бред – не знаю, но по словам деда, очутился он потом на берегу, сухой, с этой дудкой в руке».

Он взял вторую свистульку. «А эту – мне. В тринадцать лет. Заблудился на болоте, нарвался на трясину. Засосало по грудь. Уже прощался со всем… А он появился. Вытянул. Будто из воздуха возник – да и в воздух обратно ушёл. И эту… оставил»

Мы молча смотрели на три одинаковых фигурки. Три поколения. Три спасения. Один и тот же спаситель, не старевший ни на день.

И вот теперь, держа в руках четвёртую свистульку, я думаю. Ломаю голову не над «как» – тут уже ясно, что законы нашего мира для этого странного деда вовсе не указ. Я думаю над «зачем».

Он ведь явно не ангел в привычном стандартном понимании. Слишком… локальный, что ли. Возможно, привязанный к этой земле, к пепелищу той сгоревшей деревни, или к нашему роду. Страж? Дух места, взявший на себя обязательства перед нашей семьёй – что когда-то, возможно, приютила его или оказала какую-то услугу в седой древности? Или мы, мужчины нашей крови, просто каким-то образом попадаем в особые «разрывы» реальности рядом с этим местом, а он – хозяин этих ворот, изправляющий сбой, возвращающий нас в нашу временную линию?

А может, всё проще и при этом страшнее. Может, мы для него – вехи. Как столбы, отмечающие для него течение нашего, человеческого времени. Дед, отец, я… Каждые сорок-пятьдесят лет он является, чтобы убедиться, что время еще течёт, что род еще живёт. А спасение – вовсе не цель, а побочный эффект, знак внимания, как мы порой подкармливаем птиц зимой. А свистулька – метка. Печать, с надписью – «Посетил».

Конечно. Хочется докопаться до сути, сорвать покров с этой тайны. Но одновременно – страшно. Потому что некоторые двери лучше никогда не открывать. Потому что, узнав правду, можно понять, что ты – не хозяин своей жизни, а всего лишь персонаж в чьей-то долгой, очень долгой истории. И что для тебя великий случай – всего лишь эпизод в ритуале, смысла которого ты никогда не постигнешь.

Я кладу свистульку в ту же старую коробку. Теперь их четыре. Защёлкиваю крышку. И смотрю в окно, гляжу на умирающую деревню, на лес, на сопки. Где-то там, меж сосен и времён, бродит вечный Странник. Он не изменится. Изменимся мы. Уйдём. Придут другие. И, возможно, в свой час, в час безысходной беды, упав в прорубь, увязая в трясине или проваливаясь в чёрную яму, они увидят над собой то же самое нестареющее лицо – с глазами, полными бездонной древней доброты. И получат свой деревянный знак.

И, наверное, в этом есть своя суровая и безконечно странная справедливость. Мир не безразличен. Он просто следит за нами по своим непостижимым законам. А хранители у него – не крылатые юноши с лаврами, а бородатые старики в домотканых портах, пахнущие хвоей и вечностью. И спасают они не за награду, а потому что так надо. Так было. Так есть. Так будет.

Пока длится род. Пока жива память. Пока в старой железной коробке лежат четыре деревянные свистульки, хранящие тишину ушедших времён.

(С)
______________________

Может, есть в вашем роду очень важный человек – судьба которого имеет огромное историческое значение. Который должен вспомнить и выполнить свою сверх-задачу – для которой пришёл на Землю.  Возможно, он ещё даже не родился на сегодня. Вот и спасает незадачливых продолжателей рода Хранитель – чтобы было, кому  продолжить род, и сделать то, для чего он предназначен.