Прежде чем в мире раздастся первый вдох живого существа, для него уже должна быть приготовлена пища. Этот непреложный космогонический закон был запечатлен еще в древних гимнах «Тайттирия-упанишады» (Брахмананда-валли, 2.1–2.2 и Бхригу-валли, 3.10.6): из безмолвного Духа рождается эфир, из эфира — ветер, из ветра — огонь, из огня — воды, из вод — земля; земля прорастает травами и колосьями риса, колосья становятся пищей — Анной, и лишь из пищи возникает человек. Сама Пища на страницах Упанишад произносит величественное откровение: «Я — перворожденная среди богов и существ, я — средоточие бессмертия».
Спустя тысячелетия, сидя в своей комнате на берегу Ганги, Шри Рамакришна Парамахамса перевел эту строгую ведийскую формулу на язык живой материнской нежности, записанный Махендранатхом Гуптой в «Шри Рамакришна Катхамрите»: посмотрите на промысел Божественной Матери — еще до того, как младенец появляется на свет, Она уже наполняет грудь его земной матери молоком. Тот, кто будет есть, еще не родился, но трапеза для него уже накрыта.
Именно поэтому у истоков мироздания стоит Аннапурна — «Исполненная пищи», Изначальная Сила (Адья-Шакти), без которой чистый Дух не способен ни войти в материю, ни удержаться в ней. Согласно «Каши-кханде» («Сканда-пурана») и гимну Ади Шанкары «Аннапурна-стотра», однажды сам великий аскет Шива объявил проявленный мир и пищу лишь призрачной иллюзией — майей. Тогда Божественная Мать скрыла пищу из вселенной. Мир начал угасать, и всеведущий Шива был вынужден склониться перед Ней как нищий странник (Бхикшатана) с протянутой чашей для подаяний, признав: пока существо облечено в плоть — в Аннамайя-кошу, «оболочку, сотканную из риса», — без хлеба насущного невозможна ни сама жизнь, ни высшая мудрость освобождения.
Но в священной географии и тантрическом богословии Бенгалии у золотой Аннапурны есть второе, ночное имя — Кали Бхаватарини. На страницах «Калика-пураны» (главы 41–45), «Матсья-пураны» и бенгальской «Брихаддхарма-пураны» (Мадхья-кханда), в поэме Бхаратчандры Рая «Аннадамангал» (1752) и в пронзительных песнях Рампрасада Сена и Камалаканты, которые так часто пел Рамакришна, эти два образа сливаются в единый лик Божественной Матери. Как объяснял сам учитель в «Катхамрите», у Единой Матери нет раздвоения: в акте созидания и сохранения жизни Она восседает в золотых одеждах как кроткая Аннапурна, а в час растворения иллюзии и разрушения эго танцует обнаженной, цвета грозовой ночи, как Кали.
Их алтарные образы созданы как два зеркала, поставленных друг напротив друга. В обоих — только Она и Шива, и в обоих в центре тайны находится капала, чаша из человеческого черепа. Но в левой руке грозной Кали, попирающей распростертого, неподвижного Шиву (Шаву, согласно первому стиху «Саундарья-лахари»), эта чаша принимает кровь отсеченного эго и знаменует конец земного странствия. А перед сияющей Аннапурной тот же самый Шива стоит на ногах, протягивая ту же нищенскую чашу-череп, и Мать золотым черпаком вкладывает в неё белый вареный рис — залог жизни, дыхания и земного бытия. Аннапурна вводит душу в храм тела; Кали выводит её на свободу в бесконечность.
Это метафизическое двуединство обрело зримую плоть в камне на берегах Ганги, как свидетельствует прямой ученик и биограф учителя Свами Сарадананда в «Шри Рамакришна Лилапрасанге». В 1847 году богатая вдова Рани Рашмони снарядила караван из двадцати четырех лодок, чтобы плыть в священный город Каши (Варанаси) — вечную обитель Аннапурны — и поднести Богине обильную трапезу (анна-бхог). Но в ночь перед отплытием у деревни Дакшинешвар ей явилась во сне сама Бхаватарини Кали и остановила караван: «Нет необходимости ехать в Каши. Построй храм здесь, на берегу Ганги, установи Моё изваяние и предлагай Мне пищу и молитвы на этом месте».
Так 31 мая 1855 года вырос девятибашенный (Наваратна) храм в Дакшинешваре: Кали буквально заняла место Аннапурны, потребовав, чтобы рис Каши подносили Ей здесь. А ровно двадцать лет спустя, в день бенгальского Нового года 12 апреля 1875 года, младшая дочь Рашмони и вдова Матхура Бабу — Джагадамба Деви — завершила несостоявшееся паломничество матери. В нескольких километрах выше по течению, в Чанаке (Титтагархе), она воздвигла архитектурного близнеца Дакшинешвара в том же стиле Наваратна, но в его святилище поместила золотую Аннапурну, кормящую рисом серебряного Шиву. И Шри Рамакришна, жрец Бхаватарини, лично стоял у этого алтаря в день его освящения, соединяя своим присутствием оба берега единого замысла.
В самом учении Рамакришны скромное рисовое зерно стало мерой как земного милосердия, так и высшей духовной реализации. Для него каменное изваяние в Дакшинешваре дышало: во время храмового подношения (бхога) он видел, как живая Мать вкушает трапезу, подносил ложку с рисом к Её губам и отдавал священный прасад бездомной храмовой кошке, узнавая в ней ту же Богиню. Но он же знал, что человек не может искать Бога, пока его тело раздирает голод. «Религия не для пустого желудка» (Khali pete dharmahoy na) — эту суровую истину учителя, сохраненную в «Полном собрании сочинений Свами Вивекананды», Рамакришна обратил в действие в 1868 году в Деогхаре (Вайдьянатхе). Увидев изможденных, голодных крестьян, он сел на пыльную землю среди бедняков и отказался ехать дальше в Каши, пока зять Рашмони Матхур Бабу за свой счет не накормил их рисом и не дал им одежду. Прежде чем звать душу к освобождению Кали, нужно исполнить закон Аннапурны.
Когда же голод тела утолен, рис в устах Рамакришны превращается в символ преображения духа. В беседах «Шри Рамакришна Катхамриты» он учил, что тончайшая сущность съеденной пищи строит человеческий ум. Чтобы узнать, сварился ли целый горшок риса, говорил он, достаточно сжать пальцами всего одно зернышко — так и прикосновение к Богу в одном явлении открывает природу всего мироздания. Но главная его притча — о сыром и вареном рисе (сиддха дхан): бросьте во влажную землю зерно неочищенного сырого риса (падди), и оно снова даст росток; но зерно, сваренное на огне, не прорастет уже никогда. Так и человек, сварившийся в пламени Божественного Знания, больше не дает всходов на поле новых рождений и смертей.
Однако самая сокровенная связь Рамакришны с царством Аннапурны скрывалась внутри его собственного тела. Как подробно описал Свами Сарадананда в главах «Садхака-бхава» и «Бхавамукха» «Лилапрасанги», в 1865 году, после посвящения в недвойственную Веданту у странствующего монаха Тотапури, Рамакришна на шесть месяцев погрузился в бездонное Нирвикальпа-самадхи, где исчезает всякий след индивидуального «я». По законам йоги его тело должно было умереть через двадцать один день, и жизнь в нем удержалась лишь чудом: один садху ударами палки на мгновения возвращал его сознание в плоть и насильно вливал ему в рот несколько капель жидкого риса и молока. Выйдя из этого состояния по приказу Божественной Матери — «Оставайся в Бхавамукхе, на границе между Абсолютом и миром, ради блага людей», — Рамакришна столкнулся с невероятной трудностью.
В нем не осталось ни одной человеческой страсти — ни жажды денег, ни честолюбия, ни плотских привязанностей, которые служат балластом для обычных людей, удерживая их душу на земле. Его ум при малейшем поводе взмывал в беспредельность Кали, грозя разорвать оболочку тела. И тогда, чтобы остаться среди людей, Рамакришна сознательно избрал единственную чистую нить, привязывавшую его к физическому миру, — крошечное желание простой пищи. Он искусственно будил в себе детские прихоти: просил принести немного воздушного риса, жареную лепешку или сладость. Стоило этому легкому желанию коснуться ума, как его сознание спускалось из надмирного безмолвия обратно в Аннамайя-кошу. Он буквально держался за золотой подол Аннапурны, чтобы раньше срока не раствориться в объятиях Кали.
Развязка этой мистической драмы наступила в 1885–1886 годах, в домах Шьямпукура и Кассипура, когда круг юных учеников во главе с Нарендранатхом был уже собран и закален. Земная миссия подходила к концу, и «якорь» больше был не нужен.
Смертельная болезнь — рак — поразила Рамакришну не случайно именно в горло, перерезав единый узел, через который проходили и его живое слово к людям, и пища, удерживавшая его дух во плоти. К весне и лету 1886 года в садовом доме Кассипура его горло сомкнулось так плотно, что он не мог проглотить даже каплю жидкой рисовой кашицы (пайеса), которую со слезами варила для него супруга Шри Сарада Деви. Доступ риса Аннапурны в его отдельное тело был перекрыт рукой самой Кали.
Тогда, как записано в «Шри Рамакришна Лилапрасанге» и дневниках учеников в Кассипуре, юноши, не в силах смотреть на муки истощения учителя, взмолились: пусть он попросит Божественную Мать лишь об одном — открыть его горло, чтобы он мог съесть хотя бы горсть риса. Уступив их любви, Рамакришна обратился к Матери, а затем тихим, прерывающимся голосом пересказал им полученный ответ:
«Я сказал Ей: "Мать, из-за этой язвы в горле я совсем ничего не могу есть. Сделай так, чтобы я мог съесть хоть немного". А Она указала мне на всех вас и ответила: "Почему ты жалуешься? Разве ты не ешь через все эти бесчисленные рты?" Мне стало так стыдно от своей ограниченности, что я не смог больше произнести ни слова».
В этом ослепительном откровении Кассипура замкнулись все звенья цепи. Когда индивидуальное горло Богочеловека закрылось навсегда, рухнула последняя перегородка между «я» и мирозданием: у Бога нет одного отдельного рта — Он смотрит на мир миллионами глаз и вкушает земной рис через уста каждого живого существа. В самую последнюю ночь своей земной жизни, с 15 на 16 августа 1886 года, за несколько часов до ухода в Махасамадхи в час и две минуты пополуночи, Рамакришна неожиданно легко выпил полстакана теплого пудинга из молока и крупы, приготовленного Сарадой Деви, и тихо произнес: «Да, теперь я сыт».
Он ушел, оставив миру не просто память о себе, но живой закон «Шива-гйане джива-сева» — служения каждому существу как живому Шиве. И всякий раз, когда рука человека подает чашу с рисом голодному, в этом простом движении золотая Аннапурна вновь вкладывает рис в чашу самого Шивы.
