Философия

Основ философии часть третья. О гражданине (1642)
Религия
Глава XVII. О новозаветном царстве божием
10. Право определять, в чем состоит грех несправедливости, принадлежит гражданской власти.
Из того, что Спаситель наш не установил никаких дистрибутивных законов подданным и гражданам государств, то есть не дал никаких правил, на основании которых гражданин мог бы знать и различать, что является его собственным, а что — чужим, и не указал, в каких формулах, словах и действиях полагается дарить или передавать вещь, вступать во владение или владеть ею так, чтобы она по праву считалась принадлежащей получающему, вступающему во владение или владеющему ею, то по необходимости приходится сделать вывод, что не только у неверных, для которых сам Христос отказался быть судьей, решающим их судьбы, но и у христиан отдельные граждане должны получать эти правила от государства, то есть от того человека или от того совета, который обладает верховной властью в государстве. Следовательно, такие законы, как не убий, не прелюбодействуй, не укради, почитай родителей, не требуют ничего иного, кроме абсолютного подчинения граждан и подданных своим государям и верховным правителям во всех вопросах, касающихся моего, твоего, своего и чужого. Ведь и требование не убий запрещает не всякое убийство. Ибо тот, кто сказал: не убий, сказал также: всякий, кто будет делать дело в субботу, будет предан смерти (Исх. 35, 2). И не запрещено также всякое убийство без суда; ибо сказано: и убивайте каждый брата своего, каждый друга своего, каждый ближнего своего (Исх. 32, 27); и было убито двадцать три тысячи человек. И не запрещено всякое убийство невиновного, ибо Иефай дал обет: Что выйдет из ворот дома моего навстречу мне, будет Господу, и вознесу сие на всесожжение (Суд. 11, 31), и обет его был принят Богом. Так что же запрещено? Только одно: убивать кого бы то ни было, кого он не имеет права убивать, то есть никто не может убить другого, если у него нет на то права. Значит, закон Христа повелевает повиноваться только государству, когда речь идет об убийстве или вообще обо всяком нанесении вреда человеку и о наказании. Точно так же заповедь не прелюбодействуй запрещает не всякое сожительство, а лишь сожительство с чужой женщиной, а судить о том, кто является чужой, может только государство, устанавливающее соответствующие правила, по которым это следует решать. Итак, эта заповедь повелевает мужчине и женщине сохранять верность тому обязательству, которое они взаимно дали друг другу по требованию государства. Аналогично заповедь не укради запрещает завладение не всякой вещью или попытку тайно унести ее, но лишь только чужой. Гражданин обязан лишь не захватывать и не похищать того, захват или похищение чего запрещены государством. И вообще, человекоубийством, прелюбодеянием и воровством может быть названо только то, что совершается вопреки законам государства. Наконец, поскольку Христос повелел почитать родителей, но не указал ни обрядов, ни специальных обращений, которыми должно было бы выражаться это повиновение и почтение, то очевидно, что это почтение должно быть внутренним и заключаться в уважении, проявляемом сыновьями к родителям, как к своим царям и господам, что же касается внешнего его выражения, то оно не должно превосходить той меры, которую установило государство, каждому определившее полагающуюся ему часть (как, впрочем, и остальное). А так как сущность справедливости состоит в том, чтобы воздавать каждому свое, то очевидно, что определять, что есть справедливость и что — несправедливость, то есть проступок против справедливости, является прерогативой государства, в том числе и христианского. А принадлежащее государству должно считаться принадлежащим тому или тем, кто обладает верховной властью в государстве.

11. Право определять, что способствует миру и безопасности государства, принадлежит гражданской власти.
Далее, поскольку наш Спаситель не указал гражданам никаких законов относительно гражданского правления, за исключением законов природы, то есть за исключением требования гражданского повиновения, ни один гражданин не может по собственному усмотрению определять, кто друг, а кто враг государству, когда следует начинать войну, когда — заключать договор, когда — мир, когда — перемирие или — какой гражданин, какое и чье влияние, какие учения, какие обычаи, какие речи, какие объединения и каких именно людей служат интересу и благу государства или враждебны им. Следовательно, все это и тому подобное должно определяться в случае надобности государством, то есть верховными правителями.

18. Власть толковать Писание совпадает с властью решать споры о вере.
...Ведь природа всякой речи вообще состоит в том, что хотя она и занимает первое место среди всех тех знаков, с помощью которых мы открываем другим наши мысли, однако одна речь без помощи многих дополнительных средств не может выполнить этой задачи. Ведь живое слово имеет при себе своего рода толкователей, а именно — время, место, выражение лица, жестикуляцию, цель говорящего и даже самого говорящего, раскрывающего свою мысль, если это необходимо, другими словами. Использовать все эти средства истолкования, отсутствующие в древних текстах, недоступно обыкновенному уму, да и вообще всякому уму без помощи эрудиции и глубочайшего знания древности. Значит, для того, чтобы толковать Писание, недостаточно знания языка, на котором оно написано.

The Free Press, 1978. Gifford Lectures Delivered in the University of Edinburgh During the Session 1927-28
Часть I. Умозрительная схема
Глава I. Умозрительная философия
Раздел I
Этот курс лекций задуман как опыт построения умозрительной философии. Его первая задача — дать определение «умозрительной философии» и защитить её как метод, приносящий важное знание.
Умозрительная философия — это стремление выработать связную, логичную и необходимую систему общих идей, в терминах которой можно истолковать любой элемент нашего опыта. Под этим понятием «истолкования» я подразумеваю, что всё, что мы сознаём — как проживаемое, воспринимаемое, волимое или мыслимое, — должно обладать характером частного случая общей схемы. Таким образом, философская схема должна быть связной, логичной и — применительно к её истолкованию — приложимой и соразмерной. Здесь «приложимая» означает, что те или иные элементы опыта действительно поддаются такому истолкованию, а „соразмерная“ означает, что не существует элементов, не подходящих для такого истолкования».

Part I. The speculative scheme
Chapter I. Speculative Philosophy
Section I
This course of lectures is designed as an essay in Speculative Philosophy. Its first task must be to define ‘speculative philosophy,’ and to defend it as a method productive of important knowledge.

Speculative Philosophy is the endeavour to frame a coherent, logical, necessary system of general ideas in terms of which every element of our experience can be interpreted. By this notion of ‘interpretation’ I mean that everything of which we are conscious, as enjoyed, perceived, willed, or thought, shall have the character of a particular instance of the general scheme. Thus the philosophical scheme should be coherent, logical, and, in respect to its interpretation, applicable and adequate. Here ‘applicable’ means that some items of experience are thus interpretable, and ‘adequate’ means that there are no items incapable of such interpretation.

Другими словами:
Этот курс лекций представляет собой проект сквозной понятийной модели (умозрительной системы координат). Моя первая задача — определить принципы такого моделирования и доказать, что этот метод позволяет получать принципиально новые и практически значимые знания.
Глобальное концептуальное моделирование — это попытка создать целостную, логически непротиворечивую и фундаментально обоснованную систему базовых категорий, в рамках которой можно описать и объяснить абсолютно любое проявление нашего опыта.

Под «объяснением» я понимаю следующее: любой феномен, который мы фиксируем в сознании — будь то непосредственное проживание момента, чувственное восприятие, волевой акт или теоретическая мысль — должен укладываться в эту общую модель как её частный случай (как объект, наследующий свойства класса).
Соответственно, создаваемая концептуальная модель должна быть внутренне связной, логичной и — на этапе интерпретации данных — валидной и исчерпывающей.

В данном контексте:
Валидность (приложимость) означает, что модель успешно работает на реальных массивах данных нашего опыта.
Исчерпанность (соразмерность) означает, что в реальности не существует таких данных или феноменов, которые бы в эту модель не вписывались или для её истолкования не подходили.
-----
...«Соразмерность (адекватность) схемы по отношению к каждому элементу не означает её соразмерности лишь тем элементам, которые нам случайно довелось рассмотреть. Она означает, что сама ткань (текстура) наблюдаемого опыта, иллюстрирующая философскую схему, такова, что весь связанный с ним опыт должен обладать той же самой тканью.
Таким образом, философская схема должна быть „необходимой“ — в том смысле, что она несет в себе самой гарантию своей универсальности для всего опыта, при условии, что мы ограничиваемся тем, что находится в прямой связи (коммуникации) с непосредственным фактом реальности. То же, что в такой связи не находится, принципиально непознаваемо, а непознаваемое — неизвестно; и поэтому универсальности, определяемой через эту „связь“, вполне достаточно.
Эта доктрина необходимости в универсальности означает, что у Вселенной есть сущность, которая исключает любые отношения за своими пределами, поскольку они нарушили бы её рациональность. Умозрительная философия ищет именно эту сущность».

...The adequacy of the scheme over every item does not mean adequacy over such items as happen to have been considered. It means that the texture of observed experience, as illustrating the philosophic scheme, is such that all related experience must exhibit the same texture. Thus the philosophic scheme should be ‘necessary,’ in the sense of bearing in itself its own warrant of universality throughout all experience, provided that we confine ourselves to that which communicates with immediate matter of fact. But what does not so communicate is unknowable, and the unknowable is unknown; and so this universality defined by ‘communication’ can suffice.
This doctrine of necessity in universality means that there is an essence to the universe which forbids relationships beyond itself, as a violation of its rationality. Speculative philosophy seeks that essence.

другими словами
Спекулятивная философия ищет «код сборки» реальности. Уайтхед говорит: если мы правильно спроектируем систему координат, она будет доказывать свою истинность сама (bear its own warrant).
или
Если текстура есть, она есть везде, если она есть везде, то вне ее нет ничего.

Софийность твари (космодицея). – Булгаков Сергей Николаевич (1871—1944)
1. Σοφία
...Здесь мы подходим к одному из основных вопросов платонизма, именно о соотношении рода и вида, общего и индивидуального. Понятия установляют общее, существующее во многих индивидах: человек, волк, рыба, животное и т. д. Без этих общих понятий, как это одинаково было ясно и Платону, и Аристотелю, невозможно познание и мышление. Но в каком же отношении стоят эти понятия к бытию вещей, ideae к res"? Есть ли это абстракции, прагматически и в этом смысле произвольно установляемые разумом термины, nomina, flaces vocis, или же в них говорят сами res о сокровенном своем существе? Этот центральный вопрос онтологии платонизма, вставший в средневековом споре номиналистов и реалистов, приобретает теперь снова, если не по форме, то по существу, животрепещущий философский интерес. По нашему мнению, правы, хотя и в разном смысле, и номиналисты и реалисты. Идеи-имена, которые составляют онтологическую основу общих понятий, суть первообразы существ в Софии, вне которых ничто не становится причастно бытия. София, как всеединство (εν και πάν), девство твари, содержит в себе все в высшем слиянии и единстве. Уразуметь это всеединство — значит постигнуть мир в Софии, чего не дано тварному оку, затемненному грехом. Однако то, чего мы не можем зреть непосредственно по недосягаемости для нас, мы постигаем в мире в его действии, подобно тому как мы видим свет и невидимого солнца и в этом свете различаем предметы. Реальное отношение между идеями и первообразами, между родами, видами и индивидами выражается в том, что в идее и общее, и индивидуальное существует как единое, соединяется и родовая личность индивида, и коллективная индивидуальность рода. В своей идее род существует и как единое, и как полнота всех своих индивидов, в их неповторяющихся особенностях, причем это единство существует не только in abstracto, но in concreto. И сказанное больше всего применимо к тому, что составляет полноту и венец бытия, именно к человеку, а затем к низшим, подчиненным ему иерархиям живых существ, — к миру животных, растений, минералов. В тотемах, гербах и священных образах символически выражается эта идеальная реальность рода: есть волк не только как совокупность волков, но и как волчиность, и лев как львиность, и агнец как агнчество; есть роза, цветущая в Софии, и лилия Благовещения; есть злато, ладан и смирна, приличествующие для подношения Вифлеемскому Младенцу отнюдь не по произвольному избранию, но по внутренней природе своей. И об этом же говорит такая, напр., икона, как образ Богородицы на полях, окруженной стогами ржи, или столь распространенная символика животных в иконографии.

Gifford Lectures Delivered in the University of Edinburgh During the Session 1927-28
Предисловие
...В этих лекциях я стремился сконцентрировать материал, который является плодом многолетних размышлений. Вынося результаты на обсуждение, я нахожусь под властью четырех отчетливых впечатлений. Во-первых, движение исторической и философской критики обособленных вопросов, преобладавшее на протяжении последних двух столетий, выполнило свою задачу и теперь требует дополнения в виде более устойчивого усилия конструктивной мысли. Во-вторых, истинный метод философского конструирования заключается в том, чтобы выработать как можно более совершенную схему идей и затем неуклонно исследовать интерпретацию опыта в терминах этой схемы. В-третьих, всякая конструктивная мысль, направленная на различные частные предметы научного интереса, подчинена некоторой подобной схеме — неосознаваемой, но оттого не менее влиятельной в деле направления воображения. Значимость философии заключается в ее непрестанном усилии сделать такие схемы явными и тем самым доступными для критики и усовершенствования.
Остается финальное размышление о том, насколько поверхностны, немощны и несовершенны любые попытки измерить глубины природы вещей. В философской дискуссии малейший намек на догматическую уверенность относительно окончательности какого-либо утверждения есть проявление глупости.

In these lectures I have endeavoured to compress the material derived from years of meditation. In putting out these results, four strong impressions dominate my mind: First, that the movement of historical, and philosophical, criticism of detached questions, which on the whole has dominated the last two centuries, has done its work, and requires to be supplemented by a more sustained effort of constructive thought. Secondly, that the true method of philosophical construction is to frame a scheme of ideas, the best that one can, and unflinchingly to explore the interpretation of experience in terms of that scheme. Thirdly, that all constructive thought, on the various special topics of scientific interest, is dominated by some such scheme, unacknowledged, but no less influential in guiding the imagination. The importance of philosophy lies in its sustained effort to make such schemes explicit, and thereby capable of criticism and improvement.

There remains the final reflection, how shallow, puny, and imperfect are efforts to sound the depths in the nature of things. In philosophical discussion, the merest hint of dogmatic certainty as to finality of statement is an exhibition of folly.

Адаптированный перевод (Уайтхед «для своих»):
«В этих лекциях я попытался спрессовать выводы, к которым пришел за долгие годы размышлений. Публикуя их, я постоянно держу в уме четыре главные мысли.
Во-первых, эпоха критиканства, когда философы и историки по косточкам разбирали отдельные мелкие вопросы — чем они увлеченно занимались последние два века, — себя исчерпала. Эта работа сделана. Теперь нам нужно сменить пластинку и направить силы на созидание — на серьезную попытку выстроить масштабное, цельное понимание мира.
Во-вторых, правильный путь для философии — это создать как можно более качественную и продуманную систему идей (своеобразную систему координат), а затем смело и упрямо проверять через нее весь наш жизненный опыт, смотря на реальность сквозь эту призму.
В-третьих, абсолютно любая толковая мысль в науке — о чем бы ни шла речь — на самом деле всегда подчинена какой-то подобной системе координат. Ученые часто этого даже не осознают, но эта скрытая матрица все равно жестко управляет их научным воображением. И главная задача философии как раз в том и состоит, чтобы вытащить эти скрытые шаблоны мышления на свет, сделать их явными. Только тогда мы сможем их открыто критиковать и улучшать.
Напоследок остаётся четвертая, финальная мысль: нужно четко осознавать, насколько на самом деле поверхностны, слабы и несовершенны любые наши попытки измерить истинную глубину природы вещей. В серьезном философском споре любой намек на высокомерную догматичность — мол, "я познал окончательную истину, и точка" — это просто расписка в собственной глупости».