Мудрость или разум? (1917)
...Речь идет вот о чем: в понятии, как внутренно оформленном слове, мы видим не только «концепт», но также, — и это существенно, — эйдетическое содержание, носящее в себе смысл или значение понятия, к которым мы проникаем не путем простого «конципировании», а через акт «установления», включающий в себя, — поскольку он сам по себе является лишь оформливающим актом, — sui generis акт «интеллигибельной интуиции», дающий нам «понимание» соответствующего смысла. Таким образом, слово-понятие для нас не только «объем» и «класс», но также знак, который требует понимания, т. е. проникновения в некоторое значение, как бы в «интимное», в «живую душу», слова-понятия. Говоря еще иначе, слово-понятие, терминированное слово, требует интерпретации. Отсюда логика носит для нас существенно герменевтический характер и накладывает эту свою печать на всю философию как чистое знание. Философия становится от этого исторической, и мы по-новому применяем однажды высказанный принцип: nihil est in intellectu, quod non fuerit in historia, et omne, quod fuit in historia, deberet esse in intellectu. [Нет ничего в разуме [интеллекте], чего прежде не было бы в истории, и всё, что было в истории, должно быть [осмыслено] в разуме.]

Теперь мы хотим пойти еще дальше, сохраняя в виду этот существенно «исторический» характер философского познания. В сфере чистого сознания, где нам открывается эйдетическое «содержание» всякой предметности, сделаем еще шаг глубже: попробуем и здесь проникнуть в consensus in varietate, ища уразумения самого эйдетического содержания как нового «знака». Как завершающее устремление философских исканий, эта идея — не нова, у некоторых мыслителей это устремление достигало ошеломляющего, поистине «сумасшедшего» напряжения, — так у самого Платона, у Плотина, у Спинозы, у Гегеля. Тут — философские высоты, на которых редкая голова не закружится, и не раз человеческое познание срывалось с них. Более философски поступает тот, кто, испытав свои силы, останавливается на доступной ему высоте, чем тот, кто достигнутое им считает «последним» и всем запрещает идти дальше, выдавая свои «мнения» за «знание» конечных вершин. Эти «мнения» — источник самых непристойных псевдофилософских домыслов: нас пугают сперва «неведомым Богом», а потом рассказывают в подробностях его биографию, либо нас просто засыпают словами с прописной буквы: Истина, Разум, Воля, Я, Благо, а однажды нас попытались утешить: «там» — то же, что — «здесь», — псевдофилософия гипостазировала самое мораль, — там, оказывается, «моральный миропорядок»...

...В «Федре» Платон, отделив «манию», которая ничего путного дать не может, от той, которая может доставить «величайшие блага», в этой последней различает: наитие, исходящее «от бога» и проявляющееся в религиозных прорицаниях; наитие нравственного характера, также связанное с прорицаниями в области исцеления и очищения; поэтическое наитие и вдохновение; наконец, философский восторг или энтузиазм. Объятый философским восторгом характеризуется у Платона как «влюбленный», разумеется, так же философской «умной любовью», — amor intellectualis, — направленной на само высшее «разумение» и «умение» («софiа»). Поэтому-то «философ» и есть философ, что он стремится разумению истины, хотя еще не может быть назван разумеющим («софос») ее. Философ, как раскрывается эта мысль в «Пире», занимает место между разумеющим и несмыслящим.

Однако было бы неправильным толкованием Платона и неправильным пониманием философского пути, если бы в изображенном «укладе» сознания увидели и самый источник философского познания. Это есть изображение «типа» переживаний в их конкретной полноте, с указанием «признаков», сопровождающих особый «способ познания», но не самый «акт» познания. Последний как таковой всегда один — разум , но в разных «установках» сознания он открывает или видит разное, проникая в разную глубину «данного». Уклад сознания, который мы называем философским энтузиазмом, или amor intellectualis, есть совокупность переживаний, фондированных на разумном познавательном акте.