Суеверие и правила логики (1859)
...Азиатством называется такой порядок дел, при котором не существует неприкосновенности никаких прав, при котором не ограждены от произвола ни личность, ни труд, ни собственность. В азиатских государствах закон совершенно бессилен. Опираться на него — значит подвергать себя погибели. Там господствует исключительно насилие. Кто сильнее, тот безнаказанно делает над слабейшими все, что только ему угодно, а так как у него нет человеческих понятий, то руководится он в своих действиях только прихотями, добрыми или дурными,— это как случится, но во всяком случае совершенно бестолковыми; эта черта азиатства в разборе сочинений г. Островского очень удачно названа самодурством. Для человека постороннего она составляет самую поразительную особенность азиатского порядка дел. При безграничном владычестве самодурства каждый азиатец в сношениях своих с более сильным человеком руководится исключительно мыслью угождать ему. Угодливость, уступчивость, раболепство — это единственный способ не быть раздавленным от руки сильнейшего. Мы часто обвиняем азиатцев за их раболепство; но что же им делать, когда закон у них, как мы сказали, бессилен? Водворите у них законность, и вы увидите, что они сделаются такими же людьми, как мы, европейцы.

Мы чувствуем, что (этот эпизод) об азиатстве решительно не достоин той серьезной идеи, которая служит основанием нашей статьи. Но что же делать! Наш язык не выработался настолько, чтобы можно было удовлетворительно выражать им серьезные понятия. Недаром все ученые жалуются на бедность нашей терминологии. Если бы мы писали по-французски или по-немецки, мы, вероятно, писали бы лучше. Но, не удостоившись от судьбы получить такое счастье, мы должны писать на языке, который по какому-то загадочному случаю устроен так, что никак не сумеешь излагать на нем своих мыслей связно и ясно. Наш язык, орудие слишком непокорное мысли и истине, беспрестанно увлекает писателя в такие уклонения от его идеи, которые могут быть неприятны не только читателю, но и самому автору, но которые должен извинять великодушный читатель. Удержаться на прямой дороге развития идеи нет возможности, когда пишешь по-русски, и писателю остается только, когда он заметит, что уклонился от своей идеи слишком далеко, делать крутые повороты, чтобы взяться опять за дело, ускользнувшее из-под его пера по сбивчивости нашего языка. Мы так и сделаем. Забывая наш неудовлетворительный эпизод об азиатстве, мы беремся опять за логику и смотрим, что велит она делать при рассуждении о неосновательных гипотезах, каково разбираемое нами предположение отсталых экономистов о вредном влиянии, будто бы оказываемом на земледелие нашею системою общинного владения.

...Отыскать причину их ошибки очень легко. Они сравнивают поземельное владение у нас и в Западной Европе; они замечают, что в Западной Европе поземельная собственность безопасна, у нас не имеет безопасности; они видят с тем вместе, что на Западе существует одна форма поземельного владения, у нас — другая. И вот они делают из этих фактов следующее заключение: «В Западной Европе поземельная собственность безопасна, а форму ее там составляет присвоение собственности частному лицу; итак, присвоение поземельной собственности частному лицу дает ей безопасность. У нас, напротив того, поземельная собственность лишена безопасности и с тем вместе имеет форму общинного владения. Итак, форма общинного владения служит причиною небезопасности поземельной собственности».

Эта форма умозаключения очень обыкновенная у людей, не привыкших к логическим приемам: видя два факта известного рода соединенными в одном месте и два факта другого рода соединенными в другом месте, неопытные в логике умы тотчас же заключают без дальнейшего исследования, что в каждой паре фактов существует между двумя явлениями причинная связь. Если бы этот род умозаключений был пригоден для ученых изысканий, наука уже давно постигла бы все тайны природы и общественной истории. Но, к сожалению, логика заклеймила такой легкий способ отыскания истины знаменитою фразою cum hoc, ergo propter hoc * и объявила, что подобные умозаключения решительно никуда не годятся. Если бы отсталые экономисты были знакомы с логикой, они знали бы, что все нелепости суеверия были основаны на этой самой форме умозаключения, и знали бы, какое множество примеров приводится этому в логике.

Например, на чем были основаны ауспиции древних римлян? Однажды перед битвой они слышали ворону, каркающую с правой стороны, и проиграли битву; в другой раз слышали ворону, каркающую с левой стороны, и выиграли битву. Дело ясное: cum hoc, ergo propter hoc — совпадает, следовательно имеет причинную связь. Итак, карканье вороны с правой стороны приносит войску гибель, карканье с левой — дает ему победу.

Все суеверия основаны на этой форме умозаключения. Доказывать его нелепость было бы скучно: довольно будет сказать, что суеверную привычку делать заключения по форме, нами указанной, логика велит заменять строгим исследованием положительных причин, прибавляя, что очень часто могут совпадать между собой факты, тенденции которых противоположны, и что в таком случае результаты слабейшего факта подавляются противоположными результатами сильнейшего факта.

Положительно известно, например, что просвещение облагораживает человека, а благородство противоположно, например, хоть взяточничеству. Между тем сколько мы видим у нас взяточников, кончивших курс в высших учебных заведениях. По способу умозаключения, которого держатся отсталые экономисты, вывод из этого совпадения фактов таков: человек, кончивший курс в одном из высших заведений, берет взятки — итак, ученье делает человека взяточником. Логика велит судить об этом иначе. Она говорит: если даже люди образованные становятся взяточниками, несмотря на противоречие между образованностью и взяточничеством, то надобно полагать, что в обстановке, среди которой живут эти люди, есть обстоятельства, столь могущественно влекущие к взяточничеству, что противоположное направление, внушаемое образованностью, может изнемогать под силой этих обстоятельств.

Другой пример. Светское воспитание, хорошо оно или дурно в других отношениях, но имеет ту несомненную хорошую тенденцию, что делает человека деликатным в обращении, отучает его от низких, грязных манер. Но сколько у нас есть людей, получивших светское воспитание, которые чрезвычайно грубы в обращении со своими подчиненными, которые невежливо обращаются с мелкими чиновниками, если бывают в гражданской службе, которые ругают солдат, если бывают офицерами. По умозаключению отсталых экономистов опять выходил бы такой силлогизм: люди, получившие светское воспитание, унижаются до пошлых грубостей — итак, светское воспитание отнимает у человека вежливость. Логика опять говорит напротив: если даже люди, получившие светское воспитание, бывают невежливы, грубы, пошлы в обращении с другими, то надобно думать, что в обстановке, среди которой живут эти люди, есть обстоятельства, столь сильно располагающие к нахальному попиранию всякой слабой личности, что даже вежливость, даваемая светским воспитанием, подавляется этими обстоятельствами.
* После этого, следовательно, по причине этого (лат.) — неправильное умозаключение, логическая ошибка.

...В самом деле, пересмотрим все недостатки его, для всех найдем одну и ту же главную причину. Начнем с экономической стороны. Все неудовлетворительные явления нашего материального быта подводятся под одно общее выражение: «наш народ беден». Если мы сознались в этом общем факте, кажется, не подлежащем спору, мы не станем удивляться ни одному из частных явлений, входящих в состав его или представляющихся его последствиями. Например, может ли быстро увеличиваться население, у которого бедностью отнята возможность вести жизнь в здоровой обстановке и потреблять хорошую пищу? Могут ли быстро развиваться города у бедного народа? Может ли у него процветать торговля, когда у него нет обильного запаса продуктов для обширной торговли или промышленности, когда ему не на что покупать произведений промышленности? Могут ли у него быть достаточные оборотные капиталы в земледелии, когда он вообще терпит чрезвычайный недостаток в капиталах? Словом сказать, в чем бы ни увидели мы недостаток, мы уже вперед сказали о нем, когда произнесли общую фразу: «народ беден».

Но может ли выйти из бедности народ, у которого администрация дурна и судебная власть не исполняет своего предназначения? Разве не каждому известно, что народное благосостояние развивается только трудолюбием и бережливостью? А эти качества могут ли существовать при дурной администрации, при плохом суде? Человек может работать с усердием только тогда, когда никто не помешает его труду и не отнимет у него плодов труда. Этой уверенности нет у человека, живущего в стране, где администрация дурна и суд бессилен или несправедлив. Бережливым можешь быть только при уверенности, что бережешь для себя и своей семьи, а не для какого-нибудь хищника. Если этой уверенности нет, человек спешит поскорее растратить — хотя бы на водку — те скудные деньги, которые успеет приобрести. Распространяться здесь об этом вновь едва ли нужно, потому что много раз говорил об этом «Современник».

...Истинные причины беззаконности — безответственность и беззащитность чиновников. Чиновник наш подлежит одному только контролю — контролю начальства; ни общество, ни товарищи, ни подчиненные не могут ничего сделать с ним, если только начальство довольно им; зато ни общество, ни товарищи, ни подчиненные не могут спасти его, если начальство им недовольно. Он безответственен пред всем и всеми на свете, кроме начальства; зато перед начальством он беззащитен. Лишенный всякой независимости относительно начальства, он может держаться на службе только тем, чтобы угождать ему. Теперь представим себе такой случай. У начальника есть брат, который имеет тяжбу с человеком маленьким. Начальнику нет времени и охоты вникать в запутанные подробности дела, да если он станет вникать, все дело поневоле представляется ему в свете более благоприятном для его брата, нежели как может представляться постороннему человеку. Дело производится, положим, в уездном суде. Если маленькие чиновники чисты и секретарь уездного суда [не] произведет его, как считает справедливым пристрастный по родству глаз начальника, они навлекут на себя его неудовольствие. То же, что о брате начальника, надобно сказать о других его родных, и о его друзьях, и о его знакомых, и о знакомых его друзей и родственников. Что же будет, если во второй, в третий, в десятый раз члены уездного начальства навлекут на себя неудовольствие начальника? Они беззащитны, они вполне зависят от него. Каким же образом могут они занимать свои места, если часто не нарушают закона для того, чтобы их решения совпадали с предубежденным в пользу известной стороны мнением начальника? И как устоят они против искушения нарушить закон? Ведь это совершенно безопасно: лишь бы был доволен начальник, и никакая ответственность не упадет на них. Таким образом, они должны нарушать закон не для того, чтобы брать взятки, а для того, чтобы не подвергнуться несчастию самим. Вот истинный источник беззаконного ведения дел. А если уже совестью надобно кривить, все равно, будет ли брать взятки, или нет: то почему же и не брать взяток? Когда надобно делать одно и то же — кривить душою — с выгодою и без выгоды, то, конечно, будем даже лучше кривить душою с выгодою. И без того не избежишь греха. Таким образом, взяточничество является только уже результатом предшествующей ему необходимости нарушать закон, по беззащитности исполнителей закона перед сильнейшими и безответственности перед обществом. Чтобы восстановить законность, надобно обратить внимание не собственно на взяточничество, а на эту коренную причину невозможности чиновникам обходиться без нарушения закона. Надобно изменить положение чиновников, дать им возможность не погибать от отказа нарушать закон в угоду сильным людям и, с другой стороны, сделать так, чтобы одно благорасположение начальства не служило для них залогом полной безопасности при нарушении закона.

Ссылка

Педагогические идеи Платона. – Рубинштейн Моисей Матвеевич (1878—1953)
...Что касается физического труда, считающегося с нашей современной точки зрения здоровым фактором телесного развития, то Платон остался на почве традиционного греческого взгляда этой эпохи: он проявляет к черному физическому труду определенное резко отрицательное отношение. В своем «Государстве» и «Законах» он устраняет рабочее население от управления и защиты государства, считая, что неизменным спутником такой работы является дурной характер.

...Как бы там ни было, Платон считался с существованием разнообразия характеров и сделал очень поучительную попытку установить крупные типы душевного уклада. У людей соответственно трем различным частям души преобладают по нему и три различных рода стремлений к удовольствием: одни как животные уставили свои взоры в землю, другие стремятся в высь, третьи занимают срединное положение, готовые смотря по условиям пойти в ту или другую сторону; руководясь этой мыслью, он устанавливает три типа людей: φιλόσοφοι [философой], φιλότιμοι [филотимой] и φιλοχρήματοι [филохрематой], т.-е. тип людей: 1. любящих мудрость, философов, 2. стремящихся к почестям, честолюбивых, „спорчивых“, и 3. любящих материальные средства, „корыстолюбивых“. В той же последовательности он располагает их и по их ценности. Чтобы показать, как глубоко идет Платон в этой своей классификации, мы напомним, что это деление можно с легкой натяжкой сопоставить с теми типами, которые устанавливает А. Бинэ в своем труде „Современные идеи о детях“: черта философа указывает на тип рассудочно-объективный, второй, честолюбивый и «спорчивый», близок к эмоционально-волевому, субъективному типу, а третий, склонный к материальным благам, можно сблизить с практическим типом Бинэ. Этим мы хотим только подчеркнуть глубину Платона как психолого-педагогического мыслителя.

Таким образом Платон не только не отрицает существования индивидуальности, как ни трудно отвести ей определенное место в его теории, но делает попытку дать известную классификацию их. Но остается еще открытым важный и для политика, и для педагога вопрос о том, признавал ли Платон известные права за индивидуальностью и ее интересами и не поглощалась ли она всецело интересами и жизнью общества, как это обычно подчеркивается в общих изложениях миросозерцания Платона. В его духовно-аристократическом государстве уже давно отмечали бросающийся в глаза безличный характер, – полную поглощенность индивида службой обществу и отрицание каких бы то ни было личных интересов. Так Виндельбанд в своей монографии о Платоне говорит: «Эта аристократия знания носит в себе что-то определенно безличное: правители это носители возвышенного учения, но вся индивидуальность, какою они обладали, вытравлена всем уравнивающим ходом воспитания, изучением учения об идеях, религиозным созерцанием. Они образуют... более высокий, целесообразно взращенный род людей, но в этом народе сверхчеловеков свободная индивидуальность, самостоятельная личность утратила всякое право гражданства». В том же духе высказывается русский исследователь «Социальной утопии Платона», кн. Е. Н. Трубецкой: «все воспитательные учреждения», говорит он, «идеального государства как бы созданы для того, чтобы вытравить из человека все индивидуальное, личное, искоренить из него всякие признаки собственной воли».

...Общество только для того и существует, чтобы помочь человеку постичь мир идей; оно служит в этом отношении ему же, потому что кто хочет найти истинный путь в жизни индивидуальной и общей, – а не хотеть этого немыслимо, – тот должен все стремления направить на познание идей. Как для общество, так и для индивида светит одно солнце, оба они дышат одной правдой и потому пути их не могут не совпасть. Идеальное государство должно открыть возможность массе более слабых людей, бессильных оторваться от земли и подняться в царство идей, приобщиться через избранных, через правителей – философов к метафизическим целям и обрести таким путем истинное, неподдельное блаженство.

...Развивая свое учение о переселении душ, Платон утверждает в «Тимее», что согласно Божественному закону и установленному им порядку души при их первом рождении все мужского рода, а затем уже, смотря по их нравственной и интеллектуальной ценности, они или остаются мужчинами или же, постепенно опускаясь, становятся женщинами, далее птицами, животными и т. д.

Ссылка

II. Индивидуальное время
9. Время и психология памяти
...На место традиционной идеи пассивного «следа» как основного элемента механизма памяти Бартлетт ввел понятие «схемы», под которой он понимал «активную организацию прошлых реакций или прошлых переживаний», то есть схематичную форму прошлого. Это было изобретательным видоизменением идеи, первоначально сформулированной неврологом сэром Генри Хэдом для объяснения временной регуляции скоординированных движений тела*. «Схемы» Хэда располагались в хронологическом порядке. Аналогично, как указал Бартлетт, все припоминания относительно низкого уровня в действительности стремятся стать механической памятью (rote memory), то есть повторением ряда реакций в том порядке, в котором они первоначально происходили. Действительно, даже на высоком уровне поведения мы часто стремимся реагировать на серийные реакции всякий раз (когда наши критические способности находятся в упадке) так, как если бы мы были утомленными, в бреду или опьяненными. Но хотя этот процесс представляет наиболее естественный способ сохранения законченной (completed) «схемы», не нарушенной настолько, насколько это возможно, он имеет очевидные недостатки. Высшая психическая деятельность была бы невозможна, если бы мы не могли нарушить этот хронологический порядок и странствовать поверх событий, которые образуют наши «схемы» настоящего. С другой стороны, вследствие того, что органы чувств и движения низших животных ограничены, они подчиняются «инстинктивному поведению» (habit-behaviour), то есть постоянному повторению реакций в фиксированной хронологической последовательности. Однако с увеличением числа и разнообразия реакций у высших форм жизни механическое повторение и инстинктивное поведение постепенно теряют свое господствующее значение и становится все более и более необходимым стремиться к такому способу организации «окружающей обстановки» прошлых реакций, чтобы она была наиболее пригодной для нужд соответствующего момента. Для достижения этого организм должен приобрести способность изменять свои собственные схемы и конструировать их заново. Это происходит тогда, когда возникает сознание. Возможно, то, что тогда возникает, представляет собой установку по отношению к обобщенному результату ряда прошлых событий. Но как мы различаем определенное прошлое событие—другое по сравнению с тем, которое произошло последним? Согласно Бартлетту, наши интересы (а на низшем уровне—наши аппетиты и инстинкты) предрасполагают нас к такому различению. Таким образом, если мы, по его примеру, будем использовать термин «след» вне его связи с заранее «фиксированным хранилищем» (а мы, по моему мнению, должны сделать так), то отпечатки, которые участвуют в припоминающей памяти, надо считать подчиненными нашим интересам и они должны изменяться вместе с изменением наших интересов.

Поэтому два главных вывода из нашего обсуждения психологического анализа памяти заключаются в следующем:
(1) бессознательная удерживающая память в принципе необратима;
(2) «след», извлеченный обычной припоминающей памятью (то есть при сознательном припоминании без помощи гипноза или других анормальных средств) не является статичным, неподвижным отпечатком, энграмой, но динамически подвержен влиянию изменяющихся «схем» ассоциаций, обусловленных эволюцией наших интересов и нашими способностями размышления и воображения.

* Например, каждое согласованное действие тела связано с рядом движений, каждое из которых совершается так, как если бы положение, достигнутое органами тела в конце предыдущей стадии, как-то регистрировалось бы и все еще функционировало бы, хотя эта стадия уже прошла. Хэд нашел, что понятие индивидуальных образов или следов недостаточно для объяснения способа, с помощью которого прошлые движения все еще сохраняют свою регуляторную функцию. Взамен он ввел понятие, которое он назвал «схемой». «Благодаря беспрестанному изменению положения мы всегда строим модель нашей позы, которая постоянно изменяется. Каждая новая поза движения записывается на этой пластичной схеме, и деятельность коры соотносит с ней каждую новую группу ощущений, вызванных изменением позы» (Н. Head, Studies in Neurology, Oxford, 1920, vol. II, p. 606).

10. Время и физиология памяти
Гипотеза Монакова, согласно которой память (и другие интеллектуальные функции) не может быть локализована в определенных областях коры, получила поддержку в обширных исследованиях американского психо-физиолога К. С. Лэшли. Лэшли провел много
экспериментов, исследуя действие удаления больших участков коры у животных, особенно у крыс и обезьян. Он нашел, что эти удаления в общем вызывали небольшие нарушения. Например, память на определенные визуальные формы сохранялась, когда удалялись почти все клетки зрительной зоны крысы и из миллиона клеток оставлялось около 20 000, и это несмотря на данные о том, что никакая часть коры мозга у крыс, за исключением зрительных областей, несущественна для зрительного восприятия и памяти. Действительно, крыса может сохранить так много воспоминаний (приобретенных при научении) после удаления столь многих участков коры ее мозга, что становится ясно: ни одну конкретную часть коры нельзя рассматривать как существенную для этих воспоминаний. Тем не менее крыса не может обойтись без всей своей коры. Поэтому Лэшли сделал вывод, что воспоминания не зависят от локализованных энграм, но от факторов, действующих на кору или определенную область как целое. Через несколько лет он предположил, что воспоминания, возможно, представляют более или менее стабильные резонансы или интерференционные структуры нейронной активности, которые редуплицируются на всей коре или на определенной ее области.

...Однако исследования Пенфилда имеют огромную важность для поддержки гипотезы, согласно которой мозг, или разум, сохраняет полную запись потока сознания, то есть всех деталей, регистрируемых в психике во время их появления, хотя позднее большинство из них полностью утрачивается контролируемой памятью. Специфические переживания, вызываемые электрической стимуляцией коры, вероятно, случайны, но после того, как они были вызваны, они стремятся повториться при следующей стимуляции. Другими словами, один и тот же «клочок времени» стремится снова воспроизвестись.