Серия «Вопросы философии и психологии.»

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
...Мое суждение о рукописи было чрезмерно строгим, поскольку она показалась мне довольно бездарным переложением нескольких неудачных строк из книги «Об уме», и я отнес тогда эту работу к тем посредственным произведениям, единственное достоинство которых — дерзость, а единственная причина популярности — приговор судьи, осуждающего их на сожжение. Но я изменил свое мнение: я ценю трактат «О человеке», и ценю его очень высоко; я нахожу в нем всевозможные литературные достоинства и все добродетели, характеризующие автора как честного человека и доброго гражданина. Я рекомендую эту книгу моим соотечественникам, и в первую очередь государственным деятелям, чтобы они наконец поняли всю важность хорошего законодательства для славы и процветания государства и убедились в необходимости лучшей организации общественного воспитания, чтобы они освободились от глупого предубеждения, будто ученый или философ — лишь отщепенец, не способный стать хорошим министром. Я рекомендую ее родителям, чтобы они не спешили разочароваться в своих детях, людям, кичащимся своими талантами, дабы они поняли, что расстояние, отделяющее их от рядовых представителей им подобных, не столь велико, как возомнила их гордость, и, наконец, всем писателям, дабы повергнуть их в изумление странной нелепостью, до которой может дойти человек недюжинного ума, слишком уверовавший в собственное мнение, и тем самым побудить их к большей осмотрительности.

...Если бы у Гельвеция было столько же рассудительности, сколько ума и проницательности, то он не высказал бы так много тонких и верных мыслей! К счастью, он заблуждался. В произведениях таких любителей парадоксов, как он и Руссо, всегда есть чему поучиться. И я предпочитаю их сумасбродство, заставляющее меня задуматься, не способным заинтересовать меня банальным истинам. Если они и не переубеждают меня, то почти всегда умеряют крайность моих утверждений.

...Он говорит, будто бесчисленные факты доказывают, что в своей сущности люди повсюду одинаковы. А вы скажите, что если он говорит об обществе цивилизованных и свободных людей по сравнению с другим таким же обществом, то это почти верно; если он хочет сказать, что человек — повсюду человек, а не лошадь, то это тривиальность; если же он имеет в виду, что в любом обществе все люди в своей сущности равноценны, то это заблуждение.

Поскольку определение человека не совпадает с определением умного человека, а всякое определение содержит две идеи, одна из которых — ближайший род, а другая — специфическое или существенное отличие, постольку умный человек существенно отличается от человека вообще, столь же существенно, как человек вообще от животного вообще. Хорошая или дурная организация приводит к таким различиям между людьми, которые ничто не может компенсировать. Анатомы, врачи, физиологи докажут вам это на основании бесчисленного множества явлений: откройте их труды, и вы увидите, что пружина всех наших умственных операций, что бы она собой ни представляла, на удивление чувствительна к малейшему изменению в остальной части машины; вы увидите, что ничтожный приступ лихорадки может придать человеку ума или, наоборот, лишить его разума. Или вы никогда не страдали от головной боли? Вы не сказали ни слова о сумасшедших; а между тем внимательное рассмотрение этого явления привело бы вас к совершенно иным результатам. Обитатели сумасшедшего дома видят, слышат, обоняют, осязают так же тонко, как вы в своем кабинете на улице святой Анны, но рассуждают они совершенно иначе. Отчего бы вам не задуматься над причиной такого положения? Если бы вы задали себе этот вопрос, к вашей книге прибавилась бы не одна важная глава. Может быть, он привел бы вас к раскрытию истинной причины различия умов и побудил бы к изысканию средств (если таковые имеются), позволяющих исправить недостатки важнейшего органа — этого чувствующего, мыслящего, судящего, потускневшего, замутившегося или разбитого зеркала, которому подчинены все наши ощущения. Неужели вам легко поверить, что в таком механизме, каким является человек, где все так тесно взаимосвязано, где все органы взаимодействуют между собой, какая-нибудь твердая или жидкая частица его может быть испорчена без вреда для других частей? Неужели вы искренне верите, что природа крови, лимфы и других жидкостей, емкость сосудов всего тела, система желез и нервов, твердая и мягкая оболочка мозга, состояние кишечника, сердца, легких, диафрагмы, почек, мочевого пузыря и половых органов могут меняться без каких-либо последствий для мозга и мозжечка? Неужели вы верите этому, несмотря на то что достаточно потянуть какую-нибудь жилку, чтобы вызвать ужасные судороги, достаточно замедления или ускорения кровообращения, чтобы вызвать бред и летаргию, достаточно неосмотрительной потери нескольких капель семени, чтобы повысить или понизить активность, достаточно прекращения или нарушения какого-нибудь выделения, чтобы вызвать хроническое недомогание, достаточно удаления или повреждения двух желез, не имеющих как будто никакого отношения к умственным функциям, чтобы изменить голос, отнять энергию и мужество и почти превратить один пол в другой. Вы, значит, не обращаете внимания на то, что практически ни один человек не рождается без какого-нибудь органического недостатка, что погода, образ жизни, род занятий, страдания и удовольствия не замедлят произвести в нашем теле органические изменения, и продолжаете настаивать на мнении, что все это никак не скажется на голове или что происходящие в ней изменения никак не отразятся на комбинировании идей, на внимании, разуме и суждении. А теперь судите сами, сколь далеки вы от решения задачи, которую вы перед собой поставили, и какую силу обрели бы мои возражения в устах образованного врача, который подкрепил бы их своими теоретическими и практическими познаниями.

...Люди рождаются сильными или слабыми. При прочих равных условиях человек, рожденный сильным, менее склонен к справедливости, связывающей крепкие руки, чем слабый человек, которого она охраняет, составляя его единственную силу.

Но если сила сочетается с глубоким чувством справедливости, то из этих двух противоположных элементов рождается героизм.

...Рёмер предполагает, что скорость света не бесконечна. Он отыскивает в таблицах время погружения в тень и выхода из нее одного из спутников Юпитера. Наблюдая его, он замечает, что этот спутник виден и тогда, когда он должен был бы уже скрыться за планетой, и еще невидим тогда, когда он должен был бы выйти из-за нее. На основании этого он умозаключает, что разница между расчетным временем погружения в тень или выхода из нее спутника и фактическим появлением и исчезновением его в точности равна времени, затрачиваемому светом на преодоление расстояния от спутника или Юпитера до Земли; а наш автор называет это случайностью.

Заключеніе.
II. Религія. … Преобразование терпимости въ любовь
...Философы и политики изыскали основания, предписывающія людямъ терпѣть другъ друга. По какому праву буду я требовать себѣ свободы,въ которой я отказываю себѣ подобнымъ? Но подобное разсужденіе является скорѣе формальными, чѣмъ реальнымъ. Развѣ доказано, что свобода другихъ стоить моей свободы? Да, можетъ быть, если подъ свободой понимаютъ голую способность хотѣть или не хотѣть. Но подобная свобода есть школьная абстракція. Всякая реальная свобода воплощается въ идеяхъ, познаніяхъ, наклонностяхъ и привычкахъ, которыя ее опредѣляютъ. И эта свобода, въ дѣйствительности, гораздо лучше, чѣмъ иная, дѣйствующая по высшимъ принципамъ. Какимъ образомъ поэтому оказывается, что всѣ свободы могли бы имѣть равныя права? Развѣ заблужденіе имѣетъ равныя права съ истиной, порокъ съ добродѣтелью, невѣжество съ наукой? И всѣ наши познанія, познанія моральныя, такъ же какъ и познанія физическія, развѣ они не претендуютъ равнымъ образомъ на научную достовѣрность? Если истина должна терпѣть заблужденіе, то это можетъ быть только временно, въ теченіе отсрочки, данной этому послѣднему для просвѣщенія и исправленія.
Въ концѣ-концовъ, принципъ терпимости служить понятіемъ не очень хорошимъ, выраженіемъ презрительной снисходительности, мыслимымъ отказомъ отъ того, съ чѣмъ, казалось бы, соглашаются. Непонятно, какъ можно было бы оправдывать или даже выносить терпимость, если не допускать ее во всемъ съ иной точки зрѣнія, чѣмъ позитивно-научная.
Но религія именно и требуетъ на ряду съ точкой зрѣнія науки точки зрѣнія чувства и вѣры. Для нея цѣнность свободы не измѣряется количествомъ тѣхъ научныхъ познаній, на которыя она ссылается. Индивидуальность, какъ таковая, индивидуальность невѣжды такъ же, какъ и индивидуальность ученаго, индивидуальность преступника такъ же, какъ и индивидуальность честнаго человѣка, имѣетъ свою собственнную цѣнность. Міръ, гдѣ царятъ личность, свобода грѣшить и ошибаться, разнообразіе и гармонія, этотъ міръ для религіознаго человѣка лучше, прекраснѣе, ближе къ божественному совершенству, чѣмъ міръ, гдѣ все было бы лишь механическимъ приспособленіемъ къ единой и неподвижной формулѣ. Единственный способъ для конечнаго подражать безконечному, это разнообразить себя до безконечности.
Вотъ почему религіозный человѣкъ цѣнитъ главнымъ образомъ въ томъ, что онъ встрѣчаетъ у другихъ людей, не тѣ пункты, въ которыхъ эти послѣдніе сходятся съ нимъ, a тѣ, въ которыхъ они отличаются отъ него. Онъ не просто терпитъ эти различія. Они въ его глазахъ суть часть всеобщей гармоніи, они суть существо другихъ людей; и по этому самому они суть условіе развитія его собственной личности.
Взгляните, говорилъ сапожникъ Іаковъ Бёмъ, на птицъ въ нашихъ лѣсахъ. Онѣ хвалятъ Бога каждая на свой ладъ, на всѣ тоны и всѣми способами. Видимъ ли мы, чтобы Богъ оскорблялся этимъ разнообразіемъ и заставлялъ умолкнуть нестройные голоса? Всѣ формы бытія дороги Безконечному Существу.
Религія предписываетъ намъ любить другихъ и любить ихъ за нихъ самихъ. Болѣе смѣлая, чѣмъ философія, она создаетъ изъ любви долгъ, долгъ по преимуществу. И она указываетъ людямъ любить другъ друга въ Богѣ, т.-е. подниматься къ общему источнику бытія и любви. Братьямъ естественно любить другъ друга.

... Когда борятся двѣ силы, обѣ одаренный жизненностью и плодотворностью, онѣ развиваются и растутъ въ этомъ самомъ столкновении. И когда дѣлается все болѣе и болѣе очевидной цѣнность и неразрушимость ихъ обѣихъ, разумъ умудряется сблизить ихъ другъ съ другомъ въ самой ихъ борьбѣ и образовать изъ ихъ соединенія болѣе богатое и гармоничное бытіе, чѣмъ представляешь каждая изъ нихъ, взятая отдѣльно.

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
Люди не рождаются с теми или иными особенными талантами.
Это совершенно новая истина, если только это истина, ибо до сих пор думали и утверждали, что талант — это особый дар природы, побуждающий человека заниматься тем или иным делом, с которым без него справлялись посредственно или плохо, invita Minerva*. Увы, в школах так много честолюбивых, прилежных, трудолюбивых детей! Но сколько бы они ни трудились, сколько бы ни мучились и ни плакали иногда из-за своей неуспеваемости, это не подвигает их вперед. Между тем бок о бок с ними другие дети, легкомысленные, непостоянные, рассеянные, своенравные, ленивые, преуспевают играючи. Я никогда не забуду тебя, бедный Гарнье. Твои родители были бедны; ты оставался в нашей церкви, подносил освещавшую ее лампу к алтарю, служившему тебе пюпитром, ты всю ночь портил себе глаза и расстраивал здоровье; я же тем временем спал глубоким сном,— и тебе никогда не удавалось обогнать ни меня, ни трех или четырех других учеников. Если бы Гельвеций подвизался на неблагодарном поприще наставника полусотни учащихся, он очень скоро почувствовал бы все убожество своей системы. Во всех наших коллежах не сыщется учителя, который не пожал бы плечами в знак презрения ко всем его остроумным идеям.

Внимание может обращаться одинаково на все.
— Нет, сударь, нет, вы ошибаетесь. Нет такого человека, который не испытал бы к известным вещам отвращения, справедливо называемого естественным, потому что оно основывается на отсутствии у него известных способностей, которое он вынужден признать у себя ввиду малой успешности его огромных усилий; и горе вам, если отвращение это вам незнакомо; будучи годны ко всему, вы, собственно, окажетесь ни к чему не годны. Длинноногая и стройная борзая создана для того, чтобы преследовать зайца, и никогда вы не заставите ее разыскивать дичь; большеносая легавая — чтобы рыскать по равнине, держа нос по ветру или взяв след; немецкая легавая с короткой и жесткой шерстью — чтобы продираться через колючие заросли; спаниель — чтобы бросаться в воду. Если же вы вознамеритесь изменить их повадки, то лишь впустую потратите время и изведете уйму кнутов. Ваши вопли смешаются с воплями истязаемых вами животных, но в результате вы только испортите своих собак. Человек — один из видов животных, и его разум — только усовершенствованный и способный совершенствоваться инстинкт; на поприще же наук и искусств есть столько различных инстинктов, сколько разных собак в охотничьей своре.
* Вопреки воле Минервы (лат.), т. е. без подлинного мастерства, или вопреки склонностям.

...И что за дело, откуда берется талант? Коренится ли он в организации или целиком приобретается — все равно его губят обстоятельства. Всю жизнь ломаешь голову над каким-нибудь вздором, а время и нужда придают этому занятию значение,— и вот уже не можешь выпутаться из него. Если бы я, как Августин, написал двенадцать томов in folio «О благодати», то я связал бы с этой системой счастье вселенной; если бы мне пришлось каждую ночь петь заутрени, то я, наверно, стал бы воображать, что только мое ночное пение гасит молнию в руках всевышнего, готовящегося поразить спящего грешника. Так мы спасаемся от скуки, придавая важное значение мнимым обязанностям.

Заключеніе.
II. Религія. ... Догматы.
...Религіозное познаніе, имѣющее своими объектомъ не то, что есть, а то, что должно быть, не можетъ опредѣляться по способу научнаго познанія; но если, независимо отъ своей практической цѣнности, оно предлагаетъ какое нибудь символическое обозначеніе, которыми можетъ удовлетвориться разумъ,. такой, какими его сдѣлалъ опытъ науки и жизни, то есть полное право сказать, что оно обладаетъ истиннымъ и законными интеллектуальными содержаніемъ.
Таково основаніе того, что называется догматами, и того элемента, что входитъ въ составъ каждой реальной религіи. Основныхъ догматовъ религіи два: I) существованіе Бога, единаго Бога, живого, совершеннаго, всемогущаго и 2) связь, равно живая и конкретная, этого Бога съ человѣкомъ.
Не было бы согласно съ фактами утверждать, что идея Бога въ настоящее время оставлена разумомъ. Разумъ все болѣе и болѣе отходить отъ идеи о томъ матеріальномъ и внѣшнемъ божествѣ, которое было бы только увеличенными естественными существомъ. Но, напротивъ того, онъ все болѣе и болѣе привязывается къ тѣмъ понятіямъ, которыя, будучи соединенными вмѣстѣ, опредѣленными, углубленными, вполнѣ точно отвѣчаютъ тому, чему религіозное сознаніе поклоняется подъ именемъ Бога.
Видимая природа вездѣ есть раздѣленіе, разрушеніе, разложение, разсѣяніе, уничтоженіе. А мы мечтаемъ о сохраненіи, концентраціи, примиреніи, универсальной гармоніи. Развитіе одного индивидуума, по естественному ходу вещей, предполагаетъ подавленіе нѣсколькихъ другихъ. Сверхчеловѣкъ Ницше желаетъ хорошихъ рабовъ.

...Практика предполагаетъ авторитетъ и послушаніе. Непонятно, какъ можно было бы уничтожить эти принципы въ религіи, какъ и вообще въ жизни. Но религіозный авторитетъ есть, очевидно, духъ и одинъ только духъ. Всякій иной авторитетъ есть лишь органъ, посредствомъ котораго проявляется авторитетъ духа. Будучи исключительно моральнымъ, религіозный авторитетъ можетъ быть воспринятъ и можетъ найти себе повиновеніе только со стороны свободныхъ сознаній.

Религіозные обряды это не цель, но лишь средство. Они должны способствовать осуществленію религіозныхъ целей. Цели же следующія: чистота сердца, отреченіе отъ эгоизма, установленіе общины, где каждый членъ существовалъ бы для целаго, какъ цѣлое существовало бы для каждаго члена и где, по слову св. Іоанна, все были бы едино, подобно тому какъ въ Боге Отецъ и Сынъ—едино суть.

Религія будетъ, такимъ образомъ, сохранять свой древній характеръ ангела—хранителя человеческихъ обществъ. Она хочетъ соединить все сознанія, следовательно всехъ людей; она стремится осуществить между ними связь любви, какъ опору, какъ принципъ матеріальной связи. Въ этомъ смысле она будетъ тщательно сохранять обряды, которые, пройдя сквозь столько вековъ и народовъ, могутъ служить незамѣнимыми символами вѣчности и полноты человѣческой семьи. Она будетъ продолжать ихъ поддерживать, постоянно вливая въ нихъ все болѣе глубокую, духовную и универсальную мысль. Вмѣстѣ дѣйствовать, чувствовать и колебаться, работая надъ общимъ дѣломъ, вотъ въ чемъ, согласно съ самими разумомъ, лежитъ тайна единенія. Τὰ κοινὰ συνέχει, говорилъ Аристотель

Последовательное опровержение книги Гельвеция «О человеке»
...Несмотря на мою критику недостатков вашей книги, не подумайте, что я ее презираю. В ней сотня прямо-таки превосходных страниц; она полна тонких и верных наблюдений, и все, что меня раздражает, я исправил бы одним росчерком пера.
Вместо того чтобы утверждать, будто воспитание, и только воспитание, делает людей тем, что они суть, скажите лишь, что вы недалеки от этой мысли.
Скажите, что цель наших трудов, наших жертв, наших усилий, наших удовольствий, наших пороков и добродетелей, наших страстей и вкусов, нашей любви к славе и жажды общественного уважения зачастую имеет отношение к чувственным наслаждениям,— и никто не станет вам перечить.
Скажите, что различие в организации, в жидких и твердых элементах, в климате, в пище оказывает меньше влияния на способности, чем обыкновенно думают,— и мы согласимся с вами.
Скажите, что законы, нравы, правительства суть главные причины различий между нациями и, хотя общественного воспитания недостаточно для выравнивания индивидов, оно все же уравнивает большие массы людей,— и мы склоним голову перед опытом веков, свидетельствующим о том, что Демосфен, которого уже не воспроизведет Греция, может в один прекрасный день объявиться или в странах ледяного пояса, или под знойным небом тропиков.
Ваши рассуждения не так строго логичны, как они могли бы быть. Вы слишком обобщаете ваши умозаключения, но тем не менее вы великий моралист, очень тонкий наблюдатель человеческой природы, великий мыслитель, превосходный писатель и даже замечательный гений. Постарайтесь же удовлетвориться: вы — заслугой как таковой, а ваши друзья — этой моей похвалой.
Разница между вами и Руссо состоит в том, что у Руссо ложные принципы и верные выводы, тогда как у вас верные принципы и ложные выводы. Ученики Руссо, чересчур полагаясь на его принципы, будут безумцами, а ваши, умеряя выводы своего учителя, будут мудрецами.
Вы искренни, когда берете в руки перо; Руссо же искренен лишь тогда, когда бросает его: он — первая жертва своих собственных софизмов.
Руссо считает человека добрым от природы, а вы считаете его дурным.
Руссо думает, что общество способно только испортить естественного человека, а вы полагаете, что только хорошие общественные законы могут исправить изначальную испорченность природы.
Руссо воображает, что все устроено наилучшим образом в лесах и наихудшим — в городах; вы же думаете, что все довольно скверно в городах, но хуже всего в лесах.
Руссо пишет против театра — и сочиняет комедию; проповедует возврат к дикому человеку, или отказ от воспитания,— и работает над трактатом о воспитании. Его философия — если только она у него есть — состоит из обрывков и кусков; ваша же философия — единое целое
Быть я, возможно, предпочел бы им, а не вами, но написать я хотел бы не его произведения, а ваши.
Мне бы его красноречие и вашу проницательность — и я превзошел бы обоих.

...С Гельвецием приключилось то же, что с искателями квадратуры круга или философского камня: основной своей проблемы он не решил, но попутно открыл кое-какие ценные истины. Его книга буквально соткана из них.  Люди не сравняются благодаря ей в отношении своих  способностей, зато лучше познают человеческую природу.  Воспитание не даст нам того, в чем отказала природа, но мы не будем больше полагаться на ее ресурсы. Ни наши  желания, ни наши пристрастия не сведутся по прочтении книги к чувственным наслаждениям, но в глубине пещеры станет светлее. Так что читать произведение Гельвеция, при всех его недостатках, будет полезно и приятно.

...В какой местности мы встречаем кретинов? В  местности, населенной зобатыми людьми, где шеи без зоба  называют «журавлиными шеями»— вот как судят о шеях, когда пьют плохую воду.

..Ваши слова здесь согласны с истиной, но не вполне  согласуются с вашей системой, что всегда случается по  оплошности с людьми, защищающими парадоксы. Чтобы  поймать их на противоречиях, достаточно дать им  выговориться.