Смысл онтологизма Джоберти в связи с проблемами современной философии. – Эрн Владимир Францевич (1882—1917)
...В эмпирической психологии, как таковой, нет ни малейшего психологизма. Острый и страстный меч Джоберти направляется не на эмпирическую психологию, а во-первых, на то ложное употребление, которое из нее хотят сделать философы, во-вторых, на поставление знака равенства между эмпирической психологией и наукой о душе вообще. Декарт, напр., одно из данных эмпирической психологии, один из относительных фактов чувственно-внутреннего мира хотел сделать основным принципом философии. Психологизм, явившийся результатом этой попытки, порочит не психологию, как таковую, а философию. Психологизм, провозглашенный Декартом, гибельно отозвался и на психологии, как науке, но не сразу, а постепенно, не непосредственно, а через целый ряд далеких, посредствующих звеньев. Отравление психологизмом психологии Джоберти рисует в следующих чертах: психологизм, как основное заблуждение Декарта, распространен был на всю сферу философской мысли и охватил прежде всего онтологию. Последняя утратила идеальное первенство, безусловно ей подобающее, и превратилась во второстепенный и выводной момент философии. Но онтология обнимает не только учение о Боге, но учение о мире и о душе. Общий психологизм принципов расшатал и метафизические начала науки о душе. Наука о душе была лишена своего онтологического фундамента, и расстройство в фундаменте не могло не сказаться на том, что с этим фундаментом органически связано, т.-е. на эмпирической психологии. Последняя стала трактоваться не только отдельно, как самостоятельная часть общей науки о душе, а в отрыве от онтологического фундамента и постепенно была отожествлена со всею наукою о душе, из части превратилась в целое. Исторически эта линия шла от Декарта к Локку и Юму, в значительной мере отразилась на психологических теориях шотландцев, и нашла высшее оправдание в философии Канта. Таким образом психологизм по мнению Джоберти проник, в конце-концов, и в эмпирическую психологию, но проник в нее из философии и является поэтому чертой, характеризующей не существо эмпирической психологии, а лишь уклонения ее от своих собственных путей под влиянием господствующего типа философствования.

...Современный антипсихологизм, опираясь на традицию Кантовой философии, проникнут стремлением всячески элиминировать «человека»; для достижения трансцендентальной «чистоты» мысли, ставится определенная задача: изъять все человеческое из всех моментов познавательного процесса. Эта тенденция, составляющая один из глубочайших мотивов трансцендентальной философии, как это часто бывает, фанатическими учениками высказывается более определенно, чем осторожными учителями и приводит к характерному и симптоматическому заданию: окончательно выйти из природы человека для того, чтобы достигнуть высшей степени не-человеческой философии.

Исходный пост про то, как мужики уже умирают при температуре +37.5

Сразу вспоминается пример моего бати, под которым на четырёхметровой высоте (на работах по реконструкции "Лужников", кстати), надломилась ступенька стремянки и он съехал / упал вниз, затормозив пяткой

Неделю после этого он ходил на работу, хромал и температурил, пока мы с мамой не заставили его поехать в травмпункт (к тому моменту уже было 31 декабря), где дежурный травматолог сказал ему — "Мужчина, вы что, издеваетесь? Как вы неделю продолжали ходить на работу, у вас закрытый перелом?" — и наложил гипс

Я приехал забрать его из травмпункта и именно там сделал в туалете эту легендарную фотографию, которая до сих пор полностью не уходит из моей памяти. Не ожидал увидеть цитату Декарта в толчке травмпункта Ломоносовского района и не могу перестать её помнить до сих пор

Бытие, познание, человек и общество в философской доктрине Томаса Гоббса (В. В. Соколов)
Отличие научного знания от простого знания фактов заключается в его достоверности, но не единичного постижения, констатации (в этом отношении знание факта предельно достоверно), а во всеобщности, необходимости утверждаемого содержания, что невозможно извлечь ни из какого опыта. Уже в первом своем философском произведении «Человеческая природа» автор подчеркнул, что, сколько бы раз опыт ни подтверждал то или иное предположение, из этого мы «вообще не можем получить никакого положения, имеющего характер всеобщности». Таким образом, философ пришел на первый взгляд к антисенсуалистическому выводу, требующему углубления его эмпиристической и сенсуалистической позиции.

...В противоположность схоластическому реализму, наделявшему понятия наиболее существенными характеристиками бытия, по отношению к которым конкретные единичные вещи трактовались как нечто весьма неустойчивое и производное, номинализм приписывал подлинное существование самим вещам. Понятийное же мышление номиналисты связывали с деятельностью человеческого ума, которая приобретала конкретную осязаемость в речи, в языке.

Гоббс развил эту позицию в новых условиях становления знания. В рационалистической традиции, заложенной Декартом, мышление, трактовавшееся главным образом как логико-философское, составляло самосущую сферу, противопоставленную телесно-материальному миру. Заостряя эмпирико-сенсуалистическую традицию, Гоббс фактически сводил мышление к языку. Если ощущения образуют непосредственный опыт человека (в принципе он присущ и животному), то речевая деятельность людей формирует более высокий уровень мыслительного опыта (до которого животный мир уже не поднимается). Большая заслуга Гоббса в этом контексте состояла в том, что он развил знаковую концепцию языка.

...Онтологизируя слова-понятия, схоластики-реалисты не видели их многозначности, игнорировали ее. Догматизм схоластического вербализма нередко сочетался с верой в магическую силу слов. Фрэнсис Бэкон, ставший на путь совершенствования научно-философского языка, подверг критике так называемые идолы «рыночной площади», возникающие в результате некритического отношения к словам, характерного не только для подавляющего большинства людей в их обыденных взаимоотношениях, но и для философов-схоластиков, черпающих слова из того же запаса и слепо следующих за различными священными или освященными временем авторитетами. Гоббс весьма иронически относился к такого рода словесному догматизму, четко сформулировав свою позицию по этому вопросу в IV главе «Левиафана» («О речи»): «...для мудрых людей слова суть лишь марки, которыми они пользуются для счета, для глупцов же они полноценные монеты, освященные авторитетом какого-нибудь Аристотеля, или Цицерона, или Фомы, или какого-либо другого ученого мужа».

Совершенствование познания невозможно без стремления к выработке все более точного и гибкого научного и философского языка. И это очень не простая задача, подчеркнул наш философ в 8-м параграфе III главы сочинения «О теле» : «...язык, что паутина: слабые... умы цепляются за слова и запутываются в них, а сильные легко сквозь них прорываются». Слабость ума и состоит в том, что он не понимает многозначности слов, почему и запутывается в них, «как птица в силке,— говорится в указанном выше месте «Левиафана»,— и, чем больше усилий употребит, чтобы вырваться, тем больше увязнет».

...Произвольны не только знаковое содержание языка, но и положения наук, основывающихся на нем. Если восприятие фактов и их наличие в памяти, согласно Гоббсу,— абсолютное знание, то их связь, устанавливаемая в науке,— знание только относительное. Онтологическое содержание истинности английский философ полностью отрицает — «истина и ложь суть атрибуты речи, а не вещей».

Позиция Гоббса тем самым прямо противоположна позиции Декарта, в силу которой достоверность научно-математического знания, основывающаяся на интеллектуальных интуициях, совпадающих с сущностями вещей, абсолютна, а все чувственные их иллюстрации всегда относительны. В свете охарактеризованной позиции Гоббса закономерно его утверждение (опять в противоположность Декарту), что условны даже математические аксиомы.

Вместе с тем Гоббсова трактовка идей, которые определяют содержание человеческого сознания, по сравнению с трактовкой Декарта отличалась достаточно четким материализмом исходной сенсуалистической установки. Для Декарта идея — все то, что непосредственно воспринимается человеческим умом, существует в сознании, по отношению к которому предметы — уже нечто вторичное. Для Гоббса же не было никакого сомнения в первичности предметов, своими воздействиями порождающих в сознании многообразные идеи ощущения.

Знаменитое рассуждение Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую», в силу которого мышление обладает безусловным приоритетом в существовании перед бытием, решительно отвергалось Гоббсом (как и Гассенди, возражавшим Декарту со сходных сенсуалистических позиций). Английский номиналист считал этот вывод французского рационалиста произвольным, равносильным выводу «Я прогуливаюсь, следовательно, я прогулка».

Мир как органическое целое. – Лосский Николай Онуфриевич (1870—1965)
Глава V. Абсолютное
...Изложенное учение можно попытаться сопоставить в часто встречающимся в философии положением, которое Декарт провозгласил, как аксиому, что «причина должна содержать в себе, по крайней мере, столько же реальности, как и ее действие», и что она не может быть менее совершенною, чем ее действие.*
* Descartes, Meditationes de prima philosophia, III.

...То обстоятельство, что не все люди усматривают бытие Бога, вовсе еще не служит возражением ни против бытия Бога, ни против возможности созерцания его. Пожалуй, еще большее количество людей, согласно остроумному замечанию Шеллинга, – неспособны к созерцанию математических идей, что однако вовсе не служит доказательством, будто учения математиков суть продукты их фантазии. Даже чувственно созерцаемые предметы нередко не попадают в кругозор нашего сознания, и в таких случаях у нас возникает зачастую несправедливое подозрение, будто наш более зоркий сосед выдает за действительность свои фантазии. «Полюбуйтесь на фиолетовые тона этой тени», говорит художник. «Ну, вы, художники, видите всегда то, чего нет», отвечают ему.

Для созерцания объекта нужны, кроме наличности объекта, еще психологические (а у человека также и физиологические) условия в самом субъекте, из них важнейшее – внимание, основанное на интересе к объекту, т.-е. обусловленное определенным складом воли субъекта. Поэтому видит Бога только тот, кто всею душою хочет видеть Его. Возможно, впрочем, что самое хотение это созревает преимущественно у тех существ, которые заслуживают награды, или утешения, или помощи.

Эти сопутствующие обстоятельства возникновения знания о Боге всегда рассматриваются, как довод в пользу субъективности идей Бога. На самом деле, однако, этот генезис знания вовсе не исключает истинности его. Одна из заслуг современной гносеологии в том и заключается, что она показала независимость истины знания от сопутствующих условий возникновения его.
Ссылка

На протяжении веков символ «X» использовался для обозначения места, точное расположение которого оставалось неизвестным. Применение этой буквы в алгебре для обозначения неизвестной величины перешло и в массовую культуру, наделив «X» ореолом таинственности — достаточно вспомнить название сериала «Секретные материалы» (The X-Files) или даже термин «X-лучи» (рентгеновские лучи): так их назвал первооткрыватель Вильгельм Рентген в 1895 году, поскольку не был до конца уверен, что именно обнаружил.

Представление о том, что «X» отмечает местонахождение клада на пиратских картах, вероятно, восходит к роману Роберта Льюиса Стивенсона «Остров сокровищ», однако происхождение использования этой буквы в математике более туманно. Так как же «X» стало символом тайны?

Трудности перевода
Древние цивилизации использовали различные способы обозначения неизвестных величин, однако математические задачи в те времена чаще записывались словами, а не с помощью специальных символов. Так, в одном из древнеегипетских папирусов писец использовал иероглиф «аха» (что означает примерно «куча» или «масса») для обозначения неизвестной величины. А в Древней Вавилонии ученый описывал два неизвестных значения как «первый серебряный предмет» и «второй серебряный предмет». В других системах для этих целей применялись цвета или монеты. Единого стандартного слова или символа для обозначения «неизвестного» не существовало. Расцвет алгебры пришелся на «Золотой век ислама» (750–1258 гг. н. э.) на территории современного Ирака. Влиятельный трактат математика IX века Мухаммада аль-Хорезми «Китаб аль-джабр ва-ль-мукабала» (переведенный на латынь в XII веке) познакомил Запад с арабскими цифрами (хотя стоит отметить, что по происхождению они не арабские, а индийские). Первые переводы этого трактата, как и многих других арабских математических рукописей, были выполнены в Испании XII века. Однако, согласно одной из теорий происхождения символа «X», средневековые испанские переводчики столкнулись с трудностью: арабская буква «шин» (ش), передающая звук «ш», не имела прямого аналога в испанском языке. Это создавало проблему, поскольку арабское слово *al-shayun* («нечто» или «неизвестный предмет») часто использовалось в рукописях для обозначения неизвестной величины и сокращенно записывалось именно буквой «шин». Поскольку у испанских переводчиков не было буквы, соответствующей звуку «ш», они выбрали в качестве замены классическую греческую букву χ («хи»), обозначающую звук «х» (или «кх»). Позже она трансформировалась в латинскую «X» и в конечном счете прочно вошла в математические учебники. Впрочем, это лишь одна из версий. Некоторые исследователи утверждают, что в испанском языке уже существовала буква «X», которая в определенные эпохи и в некоторых регионах произносилась как «ш»; следовательно, переводчики могли бы использовать собственную «X», не прибегая к заимствованиям из греческого алфавита. Впрочем, не все убеждены, что именно испанские переводчики сыграли ключевую роль в истории появления символа «X».

Если сомневаетесь — вините Декарта
История о происхождении термина из испанского перевода выглядела бы убедительнее, если бы в европейских математических рукописях, начиная с XII века, символ «X» действительно обозначал неизвестную величину. Но это было не так. В течение последующих столетий для обозначения этого понятия в западных текстах использовалось множество самых разных слов и символов. Более правдоподобная теория указывает на знаменитого французского философа и математика XVII века Рене Декарта, автора фразы *cogito, ergo sum* («мыслю, следовательно, существую»). В своем труде «Геометрия» (1637 г.), заложившем основы аналитической геометрии, Декарт предложил использовать начальные буквы алфавита для обозначения известных величин, а последние — для неизвестных. Не совсем ясно, почему именно «X» получил наибольшее распространение, но Декарт, по-видимому, отдавал предпочтение именно ему — возможно, из-за сходства с символом неизвестного, который использовали немецкие авторы. Некоторые исследователи также полагают, что свою роль сыграли особенности книгопечатания: в типографиях было больше литер «X», чем «Y» или «Z», поскольку буква «X» чаще встречалась во французском и латинском языках. Впрочем, неизвестно, придавал ли Декарт этому значение. В конечном счете, история самого символа «X» может так и остаться загадкой. Теория об арабском переводе изящна, но ее трудно доказать, тогда как роль Декарта подтверждена документально, пусть причины, по которым он выбрал «X», и затерялись в веках. Как бы то ни было, к концу XVII века эта буква прочно утвердилась в математике как обозначение неизвестной величины, а затем вышла за пределы учебных классов, став символом тайны как таковой. Сегодня, где бы ни встретился символ «X» — в алгебраическом уравнении, на рентгеновском снимке или в названии научно-фантастического сериала, — он неизменно несет в себе одно и то же обещание: здесь скрыто нечто, что нам еще предстоит разгадать.