Преобразование понятия сознания в современной гносеологии и роль Шуппе в этом движении. – Лосский Николай Онуфриевич (1870—1965)
...Согласно такому учению, сущность сознания заключается в этом специфическом отношении, в специфической координации между я и содержанием, а вовсе не в свойствах содержания. Содержание может принадлежать к какому угодно роду бытия, оно может быть психическим или материальным, реальным или идеальным, оно может быть субъективным (принадлежать к сфере душевной жизни я) или транссубъективным, – все эти различия сами по себе нисколько не препятствуют и не способствуют тому, чтобы я вступало или не вступало к таким частям мира в особое отношение координации,в силу которого они становятся сознаваемыми. Функция сознания может выводить познающего индивидуума за пределы его личной душевной жизни, так что объектом сознания могут становиться любые стороны самого транссубъективного мира, напр., материальные процессы. Поэтому необходимо отличать имманентность сознанию и имманентность субъекту сознания: первая может может не совпадать со второю. Напр., если субъект А наблюдает пейзаж и испытывает при этом чувство удовольствия, то пейзаж, будучи имманентным сфере сознания А, остается все же трансцендентным в отношении к субъекту сознания (не составляет психического состояния субъекта А), тогда как чувство удовольствия имманентно в обоих отношениях (это есть состояние субъекта А, имманентное сознанию А).

...Выше было указано, что предметы внешнего мира, даже и будучи имманентны сознанию, остаются трансцендентными в отношении к субъекту сознания. Теперь необходимо пойти дальше и признать, что по своему существованию они трансцендентны также и в отношении к сознанию и только могут временно становиться имманентными сознанию в смысле созерцаемости (могут становиться имманентными в интенциональном смысле). Таким образом достигается решительное освобождение от преувеличений роли субъективного фактора в знании: ни микро-субъект, ни макро-субъект не строит объекта; объективная (а вместе с тем и логическая) сторона вся принадлежит самому познаваемому предмету, и роль субъекта вся сводится лишь к тому, что он присоединяет предмет к кругозору своего сознания (и совершает акт различения, т.-е. анализа путем сравнения).

Введение. I. Монизм и дуализм.
2) Метод исследования
...Итак, какое же значение имеет субъективный метод для психологии? Значение драгоценного и необходимого вспомогательного средства. Мы осуждаем таким образом не пользование вообще, а исключительное пользование этим методом, и точно также осуждаем всякий остракизм по отношению к нему. Здесь, как и всюду, величайшее зло происходит от исключительности и нетерпимости. Истинным методом научной психологии является индукция, опирающаяся на внешнее или объективное наблюдение, вспомоществуемое и разъясняемое наблюдением внутренним или субъективным.

Первая часть. Природа душевной деятельности.
Глава первая. Косвенное доказательство.
1) Материя и сила
...Итак, внешний мир – реальность. Но в таком случае наши ощущения представляют собою не самостоятельный и субъективный продукт нашего духа, а путь, которым действую на него совершающиеся вне его явления, – эффект, вызываемый в нем изменениями окружающего мира, субъективное выражение, внутренний символ того, что́ в объективном смысле сводится для нашего сознания к различным формам движения.
Первая часть. Природа душевной деятельности.
Глава первая. Косвенное доказательство.
1) Материя и сила
...Итак, внешний мир – реальность. Но в таком случае наши ощущения представляют собою не самостоятельный и субъективный продукт нашего духа, а путь, которым действую на него совершающиеся вне его явления, – эффект, вызываемый в нем изменениями окружающего мира, субъективное выражение, внутренний символ того, что́ в объективном смысле сводится для нашего сознания к различным формам движения.
Но что́ же такое – это нечто, изменяющееся, движущееся, вызывающее во мне эффекты, испытываемые мною в форме ощущений? Я не знаю, да и не могу знать. Все, что́ я знаю, это — то, что кругом меня совершаются изменения, вызывающие соответствующие изменения во мне, так что совершающиеся во мне перемены представляют для меня символы внешних перемен.

С того берега
Перед грозой (1847)
...Помните того англичанина, который всю жизнь не признавал Наполеона императором, что тому не помешало два раза короноваться. В таком упорном желании оставаться в разрыве с миром — не только непоследовательность, но бездна суетности; человек любит эффект, ролю, особенно трагическую; страдать хорошо, благородно, предполагает несчастие. Это еще не всё — сверх суетности тут бездна трусости. Не сердитесь за слово; из-за боязни узнать истину многие предпочитают страдание — разбору: страдание отвлекает, занимает, утешает... да, да, утешает; а главное, как всякое занятие, оно мешает человеку углубляться в себя, в жизнь. Паскаль говорил, что люди играют в карты для того, чтоб не оставаться с собой наедине. Мы постоянно ищем таких или других карт, соглашаемся даже проигрывать, лишь бы забыть дело. Наша жизнь — постоянное бегство от себя, точно угрызения совести преследуют, пугают нас. Как только человек становится на свои ноги, он начинает кричать, чтоб не слыхать речей, раздающихся внутри; ему грустно — он бежит рассеяться; ему нечего делать — он выдумывает занятие; от ненависти к одиночеству — он дружится со всеми, все читает, интересуется чужими делами, наконец, женится на скорую руку. Тут гавань, семейный мир и семейная война не дадут много места мысли; семейному человеку как-то неприлично много думать; он не должен быть настолько празден. Кому и эта жизнь не удалась, тот напивается допьяна всем на свете — вином, нумизматикой, картами, скачками, женщинами, скупостью, благодеяниями; ударяется в мистицизм, идет в иезуиты, налагает на себя чудовищные труды, и они ему все-таки легче кажутся, нежели какая-то угрожающая истина, дремлющая внутри его. В этой боязни исследовать, чтоб не увидать вздор исследуемого, в этом искусственном недосуге, в этих поддельных несчастиях, усложняя каждый шаг вымышленными путами, мы проходим по жизни спросонья и умираем в чаду нелепости и пустяков, не пришедши путем в себя.

...Страдание, боль — это вызов на борьбу, это сторожевой крик жизни, обращающий внимание на опасность. Мир, в котором мы живем, умирает, т. е. те формы, в которых проявляется жизнь; никакие лекарства не действуют более на обветшалое тело его; чтоб легко вздохнуть наследникам, надобно его похоронить, а люди хотят непременно его вылечить и задерживают смерть. Вам, верно, случалось видеть удручающую грусть, томительную, тревожную неизвестность, которая распространяется в доме, где есть умирающий; отчаяние усиливается надеждой, нервы у всех натянуты, здоровые больны, дела не идут. Смерть больного облегчает душу оставшихся; льются слезы, но нет более убийственного ожидания, несчастие перед глазами, во весь рост, безвозвратное, отрезавшее все надежды, и жизнь начинает врачевать, примирять, брать новый оборот. Мы живем во время большой и трудной агонии, это достаточно объясняет нашу тоску.
...
— Неужели вы тут не видите цели?
— Совсем напротив, я тут вижу последствие. Если прогресс — цель, то для кого мы работаем? кто этот Молох, который, по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится и, в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам, которые ему кричат: «Morituri te salutant», только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле? Неужели и вы обрекаете современных людей на жалкую участь кариатид, поддерживающих террасу, на которой когда-нибудь другие будут танцевать... или на то, чтоб быть несчастными работниками, которые, по колено в грязи, тащат барку с таинственным руном и с смиренной надписью «Прогресс в будущем» на флаге? Утомленные падают на дороге, другие с свежими силами принимаются за веревки, а дороги, как вы сами сказали, остается столько же, как при начале, потому что прогресс бесконечен. Это одно должно было насторожить людей; цель, бесконечно далекая,— не цель, а, если хотите, уловка; цель должна быть ближе, по крайней мере — заработная плата или наслаждение в труде.