С детства люблю вселенную соника. Помню в соник раш днями залипала

Автор: kwyza

Акт I: Начало. Зал.

Вот первый станок, холодная сосна, Шесть лет, тугой пучок, колючая спина, От маминой руки, «Держи, не сутулься!». И зеркало во всю стену как пульс. Безжалостный, огромный, ледяной, Он отражает строй такой же, как твой, Но сотни раз, десятки хрупких шей, Коротких юбочек и тонких лодыжей. И голос педагога резкий, как щелчок: «Колено! Выше! Встала на носок! Не падать! Не сгибаться! Не жалеть!». И ты должна смотреть, терпеть, потеть. До ссадин на подошвах, до кровавых мозолей. До первой боли, ставшей вечной ролью. Не детские игры, не сказки про фей. А цифры на весах, твой личный колизей, Где каждый лишний грамм голодный лев. Ты смотришь на других, внутри оцепенев: Та гибче, эта выше тянет шаг. И страх становится твой самый близкий враг. И первый друг, он гонит тебя в зал, Когда весь город спит, когда весь мир устал.

Акт II: Тело. Инструмент.

Твоё тело не дом, но инструмент, Скрипка, что должна звучать в нужный момент, Без фальши, каждый мускул, связка, кость, Натянутая до предела злость, К себе, к своей минутной слабости, к еде. Слова «нельзя» и «надо» всюду и везде. Нельзя пирожное, нельзя упасть в кровать. Нельзя болеть, хандрить, нельзя не танцевать. Надо растяжку, надо сотню фуэте. Надо держать улыбку в этой немоте, Когда от боли сводит пах, лопатку, голеностоп. И бинт тугой единственный сироп, От всех болезней, и иголки, мази, лёд. Никто не видит, как за сценой слёзы льёт. Та, что порхала три минуты как мотылёк. Она свой путь сама, по лезвию, избрала. Твоё тело предатель, чуть дашь ему вздохнуть, Оно утяжелеет, собьётся с пути, Забудет лёгкость, выученную наизусть. Оно твой враг и бог, вся суть.

Акт III: Сцена. Полёт.

Но вот они софиты, пыльный жар. Музыка бьётся в рёбра, как удар, Грома небесного, секундная слепота. И всё, что было «до», теперь лишь суета. Нет зала, нет зеркал, нет крика, нет весов. Есть только музыка, и сотни голосов, Затихли в зале, превратившись в слух, В одно огромное дыхание. И дух свободы неземной тебя берёт в полон. Ты не из плоти, ты изящный сон, Виденье, ветер, трепет лепестка. Твой прыжок это выдох. Твоя рука, продолжение крыла, Твоя стопа едва касается земли, Как будто ей знакомы корабли, Что плавают по небу, эта магия, Цена за всё, твоя литургия. Вращенье мир летит к твоим ногам. Ты отдаёшь себя не зрителям богам. И в этот миг ты веришь всё не зря. Горит твоя нетленная заря.

Акт IV: Закулисье. Цена.

Окончен танец, занавес упал, И гром оваций, и цветов обвал. Улыбка, выдох, низкий, лёгкий поклон. Но тело будто взято на излом. Шаг за кулисы, тьма, и резкий стон, Что вырвался, когда никто не слышит. Ты на пол оседаешь, тяжело дышишь. Руки дрожат, костюмерша бежит, Помочь расшнуровать корсет, что как тиски. Сжимает грудь, и грим течёт с потом, Смешавшись с настоящим, не игровым плачем. В гримёрке тишина, лежат бинты, Как белые билеты в мир немоты. Пуанты сбиты в кровь, натёртая спина. И пустота, такая глубина, Что кажется, вот-вот поглотит целиком. Ведь там, на сцене жизнь, а здесь лишь фантом. Звонки подруг: «Гулять? Прости, нельзя». Свиданье с парнем: «Извини, устала я». Ты жертвуешь всем тем, что есть у всех: Весёлый ужин, беззаботный смех, Спокойный сон и утро без тревог. Твой вечный диалог лишь тело и станок.

Акт V: Финал. Эхо.

Идут года, и тело не простит, Артрит в суставах, как палач, сидит. И каждый шаг, что был когда-то взлёт, Теперь с трудом даётся, боль живёт, В коленях, в бёдрах, в стёртых позвонках. Ты видишь в зеркале не деву, а свой страх. Страх опоздать, страх больше не взлететь. Страх эту сцену навсегда стереть. Из жизни, но приходят новые. Моложе, легче, дерзкие, живые, Они глядят с надеждой и огнём, Как ты когда-то, в зале том, пустом, Ты дашь им свой урок: «Колено! Спину! Шаг!». И в голосе твоём знакомый тот щелчок. В них отраженье твоего пути. Ты им кричишь: «Терпеть!», а шепчешь им: «Лети...».

И поздно вечером, в квартире небольшой, Ты снимешь туфли, и уставшею душой. Посмотришь в темноту, там нет аплодисментов. Лишь эхо прожитых, блистательных моментов. Ты балерина, даже если свет погас, Твой танец вечен, он теперь внутри, у нас...

Автор: Владислав Ходымчук.

Аудио версию (на дату 15/06/06 работает) с глубокими эмоциональным исполнением, можно прослушать по ссылке: https://songai.ru/shared-music/8256991b-a9d2-4b4b-9540-92212...

В этом проекте я хочу фантазировать о том, как могли бы выглядеть сцены из балета, созданного по мотивам некоторых известных картин! Мне близко и понятно искусство балета и мне очень интересно снимать его сюжетно.

Первой темой была выбрана картина "Девушка с жемчужной сережкой" Яна Вермеера

Исторически достоверную локацию найти не удалось, хотя сильно пытались это сделать, поэтому снимали в относительно подходящем варианте. Но, в конце концов, балет же - искусство условное! :-))) Зато очень повезло с моделью! Идеально вписалась на мой взгляд эта прекрасная девушка - артистка любительского хореографического коллектива.

Проект планирую продолжать, уже даже есть пара идей для следующих фотоисторий.

#comment_392806728

Звезда российского балета Анастасия Волочкова ворвалась в «Школу современной пьесы», как цунами. Она начала репетировать в спектакле «Пришел мужчина к женщине» очень убедительно, ярко и, казалось, успешно. Однако вскоре события стали развиваться весьма неожиданным образом.

Вместе со своим партнером Саидом Баговым Настя заиграла абсолютно другую историю – не имеющую ничего общего с пьесой Семена Злотникова и моей режиссурой. На глазах изумленной постановочной группы актеры произносили свой собственный текст, меняли мизансцены, кардинально переосмысливали характеры персонажей. Ну, а когда Волочкова стала приходить на репетиции в собственных весьма экстравагантных нарядах, стало ясно: в ЭТОМ спектакле не будет скромной телефонистки Дины Федоровны. А будет гиперсексуальная, скандальная красавица Волочкова на высоченных шпильках с обнаженной спиной и полуобнаженной грудью. Забегая вперед, скажу, что спектакль в этой «волочковской» версии был сыгран всего два раза. Послевкусие длилось еще долго, провоцируемое бесконечными SMS-посланиями Анастасии, в которых она выражала свою любовь к театру, ко мне, к пьесе, собственной гениальности и сетовала, что эту гениальность не оценили.

В это время нас постигло настоящее несчастье: умер Альберт Филозов. После похорон вечером мы собрались в театре. Вместо спектакля «Русское варенье», заявленного в афише, получился вечер памяти Альберта Леонидовича. Многие зрители, пришедшие на спектакль, не сдали билеты и пришли в зал. Артисты и друзья Филозова разместились на сцене: вся труппа нашего театра, режиссер Анатолий Васильев, народный артист России Василий Бочкарев, журналист Александр Минкин… И вдруг появилась Волочкова… Это было очень неожиданно – она практически, не была знакома с Филозовым – возможно, виделась с ним пару раз мельком в театре. Вышла на сцену балетной походкой: идеальная осанка, подбородок кверху, голливудская улыбка от уха до уха. Платье… Боже, какое на ней было платье!!! Черное (ну, все-таки, траур), бархатное, в пол, со стразами и гигантским вырезом на спине до самой… Как бы это сказать поделикатнее… Короче говоря, глубокий вырез. Она непринужденно села на свободный стул, закинула ногу на ногу и, продолжая широко улыбаться, устремила свой взор в зал. По залу пробежал легкий шум. Я невольно сделал попытку встать, чтобы увести ее, но Толя Васильев остановил меня. Артисты подходили к микрофону, рассказывали о своем общении с Альбертом Леонидовичем, и я надеялся, что, поскольку Насте нечего рассказать, она покрасуется молча и уйдет себе с богом. Но не тут-то было! Улучив паузу между выступлениями, Настя встала и направилась к микрофону. Не стоит и говорить, что широкая улыбка ее стала еще шире.

– Я так рада быть здесь! – произнесла балерина и сделала характерный жест рукой, как бы предвещающий эффектное балетное па. Затем махнула ручкой в радиорубку и под зазвучавшую фонограмму исполнила некую мелодекламацию. Зал обалдел. Волочкова закончила читать (сам был в шоке, поэтому даже не вспомню, что именно она прочла – Ахматову? Цветаеву?), поклонилась, напрашиваясь на аплодисменты, которые как-то не задались и, повернувшись голой задницей к охреневшей публике, уплыла за кулисы.

Разрядил обстановку Саша Минкин, который выскочил к микрофону. Я попытался его представить, но он отмахнулся и сказал:

– Иосиф Леонидович, не надо меня представлять. После такого выступления я проканаю по-любому.

В зале засмеялись. Думаю, что будь жив Альберт, он бы просто хохотал…

И. Райхельгауз "Игра и мука"