Когда нога доросла до сорок первого — начался ад. Стандартная женская колодка на такую длину предполагает даму комплекции «женщина-купец» — с тяжелой, полнокровной, толстомясой стопой. Мои «спички» в этих бабских ботах просто болтались. В восьмидесятые люди ездили в Москву за колбасой, а в девяностые мы с мамой и папой мотались туда за туфлями для меня. Не помню ни разу, чтобы мы возвращались из столицы хотя бы без одной заветной коробки.

В мои юные годы не было проблем только с боксерками — я была преданным поклонником Adidas. Но и тут крылся подвох. Мужская обувь по умолчанию шире женской, поэтому, чтобы зафиксировать ногу, мне приходилось затягивать шнурки намертво — так, что берцы сходились буквально встык. По глупости я пыталась экспериментировать с толстым махровым носком, чтобы заполнить лишний объем, но тогда стопа теряла настил. Так что спасала только экстремальная шнуровка и смешные, топорщащиеся складки спереди и над пяткой.

В двухтысячные начались благодатные времена — выбор в магазинах наконец-то появился, хотя найти что-то конкретное и удобное все равно могло стать квестом. Сейчас в разы проще, но я заложник нескольких брендов. В этой истории все как с зависимостью: дилер подсадил тебя на крючок. Теперь плати, как будто они сшиты руками родоначальника бренда или вообще из его кожи. Ну и рулетка маркетплейсов, конечно.

Ко всему вышесказанному, для меня существуют абсолютно запретные модели: балетки, кеды, длинноносые (свят-свят, сгинули, но опять вернутся, как любая нечисть), массивные трендовые кроссовки и тяжелые ботинки. Ну и еще что-то, что забыла. В них я либо шлепаю, как ластоногая, либо качусь, как лыжник, либо топаю, как йети.

Поэтому мой выбор — только каблук, только тру секси обувь, которая за счет изгиба укорачивает стопу. Она хотя бы помогает спрятать Бигфута. Длинный комплекс побежден, слегка подпитан высокий комплекс (лукавлю, я кайфую, что выше многих) – на каблуке уже 190. Ну и редкое исключение для жизни вне шпилек — аккуратные дизайнерские сникеры, беговые или фитнес-кроссовки строго по размеру. И я благодарю в неверии своем Господа за то, что три беременности не раздавили мою стопу до сорок четвертого, а только до сорок второго. Тогда, конечно, оставались бы кроксы, валенки и радикальный городской барефутинг. Иного пути нет.

А члены женщины, за редким исключением, при прочих равных выбирают, конечно, побольше, потолще, подлиннее и покрасивее.

Адью!

В этой огромной, холодной вселенной не за что зацепиться, нет ни единой точки опоры. Возникает пронзительное, физическое чувство абсолютной наготы, беззащитности — ты просто котёнок, которого бросили в глубокий бассейн, перед этим едва не утопив. Впереди маячит неизбежное: наступит день, когда уйдёт бабушка, за ней — родители. И тогда во всём мире не останется абсолютно никого. Ни единой души, способной на безусловную, оберегающую любовь, — той, что не требует ничего взамен.

Единственное, что ещё связывает с прошлым, — это любовь к природе, которую когда-то привил дедушка. Порой, глядя на мир, хочется верить, что в этом и кроется великий замысел: каждый пушистый лес, каждый пронзительный рассвет, малиновый закат, шумливая лесная речушка или дикое озеро, где плавает семейство рыжих огарей, созданы специально для того, чтобы утешить. Но разум тут же шепчет, что это лишь очередная попытка обмануть себя.

В поисках спасения мысль касалась религии, но в ней видится лишь чуждое лицемерие и попытка найти эгоистичную выгоду, особенно когда ты даже не крещена. Небо над головой безмолвно; и Богу, и холодным далёким звёздам нет до человеческой боли никакого дела.

И когда смотришь на озёрную гладь, видишь в ней лишь отражение пустого неба, где никого для тебя нет.

Нет и не было. А ты идешь ко дну с полными легкими отвратительной воды.