Сижу я как-то у себя в медпункте, бумажки перебираю. За окном зябко, стыло. Настоящий ноябрьский сквозняк гоняет по двору мерзлую листву и первые колючие снежинки. А у меня хорошо, поленья в печке потрескивают, отдают тепло старым, прокопченным кирпичам. Пахнет корвалолом, ромашкой сушеной и немного — старой бумагой. Тишина.

Да только тишина эта недолго длилась. Вспомнила я, что Николаю Ивановичу, что на краю села живет, надо бы давление померить. Человек он одинокий, упрямый, к врачам сам сроду не пойдет, пока не прижмет. А годы-то берут свое.

Взяла я свою старую, потертую сумку с тонометром, накинула пальто и пошла.

Улица наша деревенская вымерла будто. Ни собаки не брешут, ни людей не видать. Холодно. Подошла я к двору Николая. Калитка скрипнула протяжно, привычно. Поднялась на деревянное крылечко, постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, потянула на себя. У нас так заведено — замков днем не держат.

В избе было жарко натоплено. Пахло березовыми дровами и свежим, только что испеченным хлебом. Ходики на стене ритмично отсчитывали секунды: тик-так, тик-так.

— Есть кто живой? — спрашиваю с порога, отряхивая сапоги от налипшего снега.

Николай вышел из горницы. Плечи сутулые, тяжелые, будто он на них не прожитые годы, а мешки с мукой носит. Кивнул мне молча, указал мозолистой рукой на табуретку у стола.

И вот тут я осеклась.

Стол в кухне был накрыт скатертью — чистой, крахмальной, с вышитыми по краям петухами. А на столе — две тарелки. Две ложки. И две тонкие фарфоровые чашки с синими васильками. В одной налит горячий, темный чай, от которого поднимался тонкий парок. Во второй — тоже.

А Марии, жены его, уж три года как не было на свете. Ушла она тихо, во сне, в конце августа, когда яблоки в саду только-только наливаться начали.

Смотрю я на этот стол, на две чашки, и слова поперек горла встали.

— Давление, говорю, пришла проверить, — наконец выдавила я, открывая свою потертую сумку.

Николай молча сел на стул, закатал рукав фланелевой рубашки. Я наложила манжету, начала качать грушу. А сама глаз от стола отвести не могу. Воскресенье сегодня. Мария по воскресеньям всегда пекла блины и заваривала крепкий чай с чабрецом.

Стрелка на тонометре дрогнула и поползла вниз.

— Повышенное немного, Николай, — говорю я тихо, убирая прибор. — Капли пьешь, что я оставляла?

Он кивнул. А потом перехватил мой взгляд. Посмотрел на стол, на чашку с васильками, из которой никто уже три года не пил.

— Воскресенье сегодня, — сказал он ровным, глухим голосом. — Маша чай с чабрецом любила. Я заварил.

И так мне вдруг сделалось горько. Не за себя, а за него. Человек в этом доме застыл, как муха в янтаре. Живет прошлым, дышит им, накрывает ему на стол каждое воскресное утро.

Я не стала ничего говорить. Что тут скажешь? Жизнь прожить — не поле перейти. Чужая душа — потемки, а лезть в них с фонариком да советами — дело гиблое.

Только я сумку застегнула, как дверь в сенях громыхнула. Ввалилась в избу Антонина, соседка Николая. На плечах — её неизменная серая пуховая шаль, в руках — небольшая корзинка. От Антонины всегда веяло суетой, заботой и какой-то неуемной жизненной силой.

— Коля, здравствуй! Степановна, и ты тут? — затараторила она, ставя корзинку на лавку. — А я вот пирожков с капустой напекла. Думаю, дай занесу соседу, чего ему одному давиться.

И тут она увидела стол.

Антонина замерла. Её живые, бегающие глаза остановились на второй тарелке и чашке с васильками. Она медленно перевела взгляд на Николая.

— Коля… — голос Антонины вдруг сел. — Ты чего это? Три года уж почитай.

Николай не ответил. Он сидел на табурете, опустив свои сутулые тяжелые плечи, и смотрел в окно, за которым кружил мелкий, колючий снег.

— Так нельзя, Николай, — Антонина шагнула к столу. — Грех это. Живым — живое, мертвым — память. А ты её на земле держишь. Отпустил бы.

Она потянулась рукой к чашке с васильками, чтобы убрать её.

Он не ответил, но перехватил её руку.

Схватил крепко, но без злобы. Просто остановил. Пальцы у него побелели. Антонина охнула, отступила на шаг. В избе повисла звенящая тишина. Слышно было только, как в печи гудит огонь, да ходики на стене мерно отстукивают время.

— Не трожь, — тихо, но так твердо сказал Николай, что у меня по спине холодок пробежал.

Антонина прижала руки к груди, губы её задрожали. Она попятилась к двери.

— Я как лучше хотела, — пробормотала она. — Ты бы, Коля, к людям выходил. А то сгниешь тут в одиночестве со своими чашками.

Дверь за ней хлопнула.

Мы остались вдвоем. Я сидела на своем стуле, не смея пошевелиться. Николай отпустил край стола, ссутулился еще сильнее. Потер лицо своими шершавыми ладонями.

— Знаешь, Степановна, — вдруг заговорил он, глядя куда-то в угол. — Я ведь не сумасшедший. Я понимаю всё. Знаю, что не придет.

Он замолчал, подбирая слова.

— Просто... — он сглотнул. — Убрать эту чашку — это как сказать, что всё. Совсем всё. Как будто и не было её никогда за этим столом. Понимаешь?

Я понимала. Ох, милые мои, как же я его понимала. Когда теряешь того, с кем полвека один хлеб делил, любая мелочь становится якорем. Отпустишь его — и унесет тебя в черную пустоту, где нет ни смысла, ни опоры.

— Она ведь эти васильки сама покупала на ярмарке, — продолжил Николай. — Долго выбирала. Сказала: «Смотри, Коля, цвет какой синий, глубокий. Прямо как небо в июне».

Он осторожно коснулся края тонкого фарфора. Чай в ней уже совсем остыл.

Я молчала. Я знала, что слова здесь не нужны. Человеку нужно было просто выговориться, вылить ту горечь, что скопилась в груди за тысячу одиноких дней.

— Антонина права, — вдруг сказал он, поднимаясь.

Он взял чашку с васильками. Медленно, бережно, чтобы не расплескать остывший чай. Подошел к раковине и вылил темную заварку. Затем сполоснул чашку под тонкой струйкой воды из рукомойника. Протер чистым полотенцем до сухого скрипа.

Я смотрела, как он подходит к старому стеклянному серванту в углу горницы. Сервант этот хранил хрустальные рюмки, парадные тарелки и прочую посуду, которую достают только по большим праздникам.

Николай открыл дверцу. Стекло тихо звякнуло. Он поставил чашку с синими васильками на самую верхнюю полку, рядом с такой же, парной.

Закрыл дверцу. Постоял немного, опираясь руками о деревянный край серванта. Затем повернулся ко мне.

Лицо у него было усталое, морщины пролегли глубже, но сутулые плечи будто немного расправились. Камень, который он таскал на них три года, наконец-то лег на землю.

— Спасибо, что зашла, Степановна, — сказал он просто. — В следующее воскресенье я к сыну в город поеду. Звал он давно, всё внука не видел.

Я кивнула, взяла свою сумку. На душе вдруг сделалось так светло и спокойно, как бывает только после сильного весеннего дождя, когда небо очищается.

— Правильно, Николай Иванович. Съезди, — ответила я, застегивая пальто. — И давление береги. Капли не забывай.

Вышла я на улицу. Снег перестал. Из-за серых туч проглянуло робкое, бледное ноябрьское солнце, осветив покосившиеся заборы и голые ветви яблонь.

Смотрю я на этот двор, вспоминаю две чашки за сервантным стеклом и думаю о том, сколько же силы нужно человеку, чтобы отпустить свое прошлое. Не забыть, не перечеркнуть, а просто поставить на правильную полку в своей душе, чтобы жить дальше.

А вы как считаете, дорогие мои? Можно ли любовь предательством памяти считать, если человек наконец-то решает снова повернуться к жизни?

Вам понравится:

Всю жизнь соседи презирали Матвея за жадность. Оказалось, все сбережения он завещал детскому дому

Сорок лет они сживали друг друга со свету. А когда одна слегла, вторая стала тайно носить ей еду

— Я приехала только сдать дом, — сказала городская внучка. А потом осталась в деревне навсегда

Ну что, время и мне рассказать историю о том, как я однажды оказался в эпицентре фекального апокалипсиса.

Пушек и картофелин здесь вы не найдёте, зато найдёте очередной, бесконечный пример (констатацию факта!) человеческой дури, которой страдали мы - тогда ещё малолетние дэбилы-школьники.

Дело было в восьмом классе. Мы, вся наша банда ("Г"-класс всё таки!), были оставлены без караула и всякого надзора на целые сутки.
И, казалось бы, что может пойти не так? Стены школы же!
А пошло не так абсолютно всё...

Нам, как и думаю большинству школьников по стране, давали коробку молока на класс - его распределяли каждому на рыло в количестве одного тетрапака.
В тот день нам выдали целых два (!) полных ящика этих тетрапаков, ибо, ЧСХ, именно за прошлую неделю на выдали - собсна компенсацию оформили...
Так как никаких надзирателей у нас в тот день не было (Классручка триумфально заболела, декабрь жеж), на большой перемене начался праздник народовластия...
Я, к счастью, успел утром пожрать дома и желания столоваться не имел (Спойлер: меня то и спасло)...
Пили млеко пиздюки, печеньем заедали... Потянулся столовский чай, кто-то бутеры и сухарики принёс кажется... Ну, словом, просто состоялось товарищеское пиршество в предвкушенье наступающего (шла последняя учебная неделя).
30 минут перемены пролетели незаметно, как и последние два урока.
Но... тут история бы и осталась без продолжения, если бы не очень кстати нас всех повели (под страхом смертной казни) в актовый зал, где в тот момент некто душевно больной (наш завуч), подводила итоги года.

Всех, кого могли, рассадили по табуреткам в зале, кого-то воткнули одухотворятся в толпу 10/11 классов... (Нетленное: "Долбоёбы заходят стоя")
И вот тогда-то я и стал замечать, как наш отряд теряет в бойцах.
То один тихо слямзит к выходу, то другая отпросится у какой-то училки - буквально через 5 минут я остаюсь в тройке последних из могикан.

Я же пацан сообразительный рос, сука, очень сообразительный - первым делом решил, что меня, такого своего в доску, кинули одного всё это слушать, а сами тактично умотались до дому...
(То, что все вещи остались буквально в зале, чёт даже не заметил - ярость ослепила бляин!)

Набравшись духу, я хитро, строго по-военному, сливаюсь с толпой старших товарищей (10/11 классы) и пронизываюсь своим грузным телом на выход.
Вышел - попялил до раздевалки, попутно решив заглянуть в толчок и настигнуть там (как я думал) коллег по опасной учёбе за актом табакокурения...

Но, как выяснилось, акты я там наблюдал иного рода...
Ещё метров за 10 за входа в парашечную в нос ударил стойкий поток зловония - но это меня не смутило ни капли. В наших школьных толчках всегда творился такой адский пиздец, что от его вида Нургл бы тихо заплакал от счастья и смущения.

Но вот метров за 5 до входа в парашечную мой чуткий слух уловил очень плотную канонаду из звуков, что меня всерьёз насторожили - какой-то низкочастотный писк, надрывные вздохи и такого же рода вдохи, какие-то нечленораздельные словосочетания - из всего из этого я отчётливо услышал лишь мат.

Шагая, аки гвардеец на параде победы, я дочеканил последние метры до двери сральника, распахнул её (в ожидании, как мне казалось, эффекта внезапности) и обнаружил перед собой то самое, зачем вы вообще открыли этот пост.

Абсолютно все пространство и без того узкого, тесного помещения, что было покрыто (некогда) белой плиткой - было залихватски и плотно угажено.
На всех трёх очках (унитазов, кабинок и прочих предметов роскоши мы не знали - были лишь дыры в полу на пьедесталах) сидело по двое пацанов в самом процессе, а по углам таращились ещё оставшиеся герои (всего более дюжины бойцов).
Особенно запомнился мне вид одного нашего самого слабого парняги, которого усадили серить на мусорное ведро, за которое он пытался удержаться и не свалится навзничь..

Словом - Иероним Босх во всей красе.

Особого шарму ситуации добавляло то, что окно в парашечной было заколочено наглухо (мы его выламывали с рамой в попытках побега), и отопление в школе (декабрь сука!) дали очень крепкое.
Если бы на стенах там были обои - они точно бы отклеивались от этого смрада.

И вот только тогда в моём мозгу сложились все нейроны и сопоставились обстоятельства для того, чтобы понять - молоко то, сука, было не первой свежести! (но это, по прошествию лет, думаю, было лишь катализатором!)

Вот така хуйня малята.
Но, наконец, скажу лишь - все остались живы!
(Надеюсь обнадёжил прочитавших)