Начали с бревна.

Громов нашёл на опушке поваленный ствол дерева-зонта, толщиной в обхват, подошёл к нему и демонстративно взялся обеими руками.

- Смотри, - сказал он. - Подни-ма-ем.

Бревно, разумеется, не сдвинулось. Громов покраснел, крякнул, отпустил.

Малыш смотрел на него с большим интересом, склонив голову набок.

- Ну? - сказал Громов. - Твоя очередь.

Малыш подошёл, понюхал бревно. Потом понюхал Громова. Потом лёг рядом с бревном и положил на него голову, как на подушку.

- Командир, - сказал "Кедр", - вынужден отметить, что объект воспринял вашу демонстрацию как приглашение ко сну.

- Сам вижу.

Вторая попытка была хуже первой. Громов решил, что Малышу нужна мотивация, и встал по ту сторону бревна - мол, иди ко мне. Малыш пошёл. Прямо через бревно. Бревно хрустнуло пополам.

- Сила есть, - сказал Громов, глядя на обломки. - Ума не надо.

- Командир, разрешите предложение.

- Разрешаю.

- Объект проявляет устойчивый интерес к источникам тепла. Если разместить такой источник в точке, куда объекту нужно подсунуть голову…

Громов посмотрел на корабль. Потом на Малыша. Потом снова на корабль.

- "Кедр", а ну-ка дай теплоносителем погонять по днищу. Над четвёртой опорой. Градусов до сорока.

- Есть.

Через десять минут днище "Искателя" над сломанной опорой было тёплым, как печка. Малыш почуял это раньше, чем Громов успел позвать. Подошёл, понюхал, сунулся головой под корабль - туда, где было теплее всего. И замер, довольный, прижавшись лбом к металлу.

- Теперь вверх, - сказал Громов. - Малыш. Вверх. Там ещё теплее.

Малыш не понял. Но ему и правда хотелось поближе к теплу. Он упёрся передними лапами в землю и потянулся головой вверх, к днищу.

Корабль качнулся.

- Подъём на пять сантиметров, - сообщил "Кедр". - Восемь. Двенадцать.

- Держи, Малыш! Держи, хороший!

- Двадцать. Командир, напоминаю, что сейчас под объектом массой сто восемнадцать тонн собирается находиться единственный член экипажа.

- Без тебя знаю!

Громов нырнул под корабль, волоча за собой распорку. Распорку он ещё утром выпилил из балки грузового стеллажа - двухметровую, стальную, с плитой на конце. Не опора, конечно. Костыль. Но дед говорил: если держит - значит, опора.

Он упёр костыль одним концом в грунт, другим - в узел крепления, подбил ключом, ещё раз, ещё. Металл заскрипел и встал.

- Малыш, - сказал он из-под днища. - Можно отпускать. Отпускай. Медленно…

Малыш отпустил не медленно. Он просто потерял интерес - днище остывало - и вынул голову.

Корабль опустился на костыль. Костыль застонал. Громов, лёжа на спине под ста восемнадцатью тоннами, зажмурился.

Тишина.

- Крен - шесть градусов, - сказал "Кедр". - Допустимо. Распорка держит.

Громов полежал ещё секунду. Потом выполз, сел на траву и долго смотрел на свою конструкцию. Корабль стоял почти ровно. Под ним, вместо четвёртой опоры, торчала кривая стальная балка, прихваченная хомутом и выпрямленная ключом.

- Красота, - сказал он. - В учебники не возьмут. Но красота.

Малыш тем временем вернулся к тёплому днищу и улёгся под ним, как под одеялом.

- "Кедр", выключи подогрев. Избалуем.

- Он уже избалован, командир.

К вечеру "Кедр" закончил диагностику правого двигателя. Громов слушал её, сидя на трапе, и с каждым словом мрачнел.

- Топливный насос правого маршевого. Крыльчатка не заклинена, как я предполагал. Она треснула. Восстановлению не подлежит.

- Запасной?

- Запасного насоса на борту нет. Он не входит в штатный комплект, командир. Отказ этого узла считается практически невозможным.

- Практически, - повторил Громов. - А на одном левом взлетим?

- Нет. Тяги одного маршевого недостаточно для выхода на орбиту с этой планеты. Даже с облегчённым кораблём.

Громов долго молчал. Солнце садилось за лес. Малыш сопел под днищем.

Потом Громов встал, поднялся в кабину и взял с панели пластину. Рваная, серая, с буквами "ИСКАТ…".

- "Кедр". "Искатель-1" какой серии?

- Той же, командир. Корабли "Искатель-1" и "Искатель-3" построены по единому проекту. Двигатели, насосы и большая часть узлов полностью взаимозаменяемы.

Громов посмотрел в иллюминатор. Туда, где начиналась выжженная полоса и уходила в тёмный лес.

- Значит, - сказал он, - завтра идём в гости.

*Продолжение следует*

Второй большой перерыв на 40 минут, 7 часов конференции позади, два впереди, близится финал. Возле туалета, естественно, выстроился хвост. Замечаю впереди двух девчонок из нашего отдела, за ними стоит какая-то мадам не из наших, не знаю ее. Ну, я честно пристраиваюсь за ней.
Вдруг прилетает стайка из пяти девиц. Замечают ту, что передо мной, и врубают режим мартовских котов на всю громкость:
— Оооо, Алёнаааа! А мы тебя искаааали! — визги, писки, обнимашки. И тут эта банда оборачивается ко мне и выдаёт на голубом глазу: — Так, мы короче с ней, мы вместе стоим!
Я от такой наглости слегка выпала в осадок, но быстро сориентировалась. Спокойно шагаю вперёд, обхожу их и встаю к своим коллегам:
— Ну, раз вы вместе, тогда мы — вот, тоже вместе.
В спину полетело шипение:
— Ой, ну и пожалуйста, ненормальная какая-то...

Тут жалобы организаторам, думаю, не будет, но взглядами меня пытаются испепелить.

Сижу и думаю: может, я реально токсик и не умею жить в обществе? МЛЯ?

За эти 7 копеек давали глубокую, с краями, тарелку жирных мясных щей и такую же тарелку гречневой каши с говяжьим салом. Черного хлеба при этом полагалось есть «сколько влезет». После такого обеда — по желанию с фунтом, с полутора, с двумя черного хлеба — человек вряд ли мог уже не только «умереть с голоду», но вряд ли к человеку, ежедневно так обедающему, шло бы название «голодающего» или «недоедающего». На такой обед же требовалось всего иметь 2 рубля 10 копеек в месяц.

Если б человек этот в той же для всех открытой столовой пожелал пообедать еще сытнее, то ему подали бы тех же щей с большим куском говядины, а в кашу положили бы не сало, а русского масла, — и за это взяли бы еще пятачок; обед обошелся бы в 12 копеек.

Если б человек этот пожелал выпить перед обедом, то ему пришлось бы зайти в одну из «казенок», всегда бывших где-нибудь по соседству с «трезвостью», и взять за 8 копеек так называемый «мерзавчик» — 1/5 бутылки очищенной водки — и выпить его.

Любителю выпить перед обедом обед обходился в 15 копеек (из коих 1 копейка за посуду возвращалась в карман обедавшего).

Трудно ли было в таком большом промышленном и торговом городе, как Москва, заработать эти 7, а с алкогольным добавлением 15 копеек в день?

Номер распространеннейшей газеты «Русское слово» стоил 3 копейки. Редакция этой газеты — как и редакции других московских газет — предпочитала не держать своих продавцов, а продавала выходящий номер газеты любому, кто хотел ее распространять, по 2 копейки. Всякий, желающий «заработать», будь он мало-мальски пристойной наружности, получал из конторы пачку номеров — сначала за наличный расчет, а потом, по завоевании доверия, и в кредит. Распродав только десять номеров, такой вольный продавец уже получал гривенник чистой прибыли и, значит, зарабатывал себе на 7-копеечный обед и на ужин в виде трех фунтов черного хлеба.

Но распродать 10 номеров «Русского слова» было делом нескольких минут. По утрам и часов в 4–5, когда выходила вечерняя газета, московские улицы, перекрестки, конки, трамваи, подъезды кишмя кишели мальчишками и просто человеками, выкликавшими сенсационные новости; они зарабатывали себе на завтрак, обед, ужин и ночлег.

Но предположим, что человек вовсе не хотел «зарабатывать» хлеб ни действительным трудом или ремеслом, ни сенсационными известиями «Русского слова», — мог ли такой человек умереть с голоду в старой Москве?

Не мог.

Ему стоило лишь протянуть руку на церковной паперти (а их было тогда «сорок сороков»!) или на бойком перекрестке, или, даже не протягивая руки, стоило ему шепнуть на ходу десятку-другому прохожих: «Подайте Христа ради», — и я утверждаю, что самое большее в час он набирал себе и на обед, и на ужин."

Свидетельствует Сергей Николаевич Дурылин.

ЛОНДОН

"Я спросил своих спутников, какие там порядки в работном доме Поплер, и они дружно постарались просветить меня на этот счет. Первым делом заставят принять холодную ванну, на ужин дадут шесть унций хлеба (170 грамм) и миску похлебки. Похлебка — это жидкая бурда, приготовленная так: три кварты овсянки на три с половиной ведра горячей воды.

— С молоком и сахаром, небось, да еще дадут серебряную ложку, — пошутил я.

— Как же! Соль — это еще, пожалуй, дадут! А я бывал в таких местах, где даже ложек нет. Поднимай миску да лей себе прямо в рот, вот как!

– Ну, а потом что? – допытывался я.

– Как что? Пошлют работать: на уборку или трепать пеньку, норма – четыре фунта в день, или бить камень – центнеров десять-одиннадцать. Меня не заставляют бить камень, мне больше шестидесяти лет. А тебя заставят: ты молодой и крепкий.

– Чего я не люблю, – проворчал возчик, – так это когда запирают в камере и велят трепать пеньку. Точно в тюрьме.

– А что, если переночевать, а потом отказаться трепать пеньку, бить камень– вообще работать? – поинтересовался я.

– Второй раз уж не откажешься, – ответил плотник, – они тебя упекут в тюрьму. Не советую пробовать. Ну, а потом обед, – продолжал он прерванный рассказ. – восемь унций хлеба, полторы унции сыра и холодная вода на запивку. Потом идешь кончать работу, а вечером получишь еще ужин, такой же, как накануне, – порцию бурды и шесть унций хлеба. В шесть часов погонят спать. А наутро иди на все четыре стороны – если, конечно, вчера все отработал."

Свидетельствует Джек Лондон.

В этой огромной, холодной вселенной не за что зацепиться, нет ни единой точки опоры. Возникает пронзительное, физическое чувство абсолютной наготы, беззащитности — ты просто котёнок, которого бросили в глубокий бассейн, перед этим едва не утопив. Впереди маячит неизбежное: наступит день, когда уйдёт бабушка, за ней — родители. И тогда во всём мире не останется абсолютно никого. Ни единой души, способной на безусловную, оберегающую любовь, — той, что не требует ничего взамен.

Единственное, что ещё связывает с прошлым, — это любовь к природе, которую когда-то привил дедушка. Порой, глядя на мир, хочется верить, что в этом и кроется великий замысел: каждый пушистый лес, каждый пронзительный рассвет, малиновый закат, шумливая лесная речушка или дикое озеро, где плавает семейство рыжих огарей, созданы специально для того, чтобы утешить. Но разум тут же шепчет, что это лишь очередная попытка обмануть себя.

В поисках спасения мысль касалась религии, но в ней видится лишь чуждое лицемерие и попытка найти эгоистичную выгоду, особенно когда ты даже не крещена. Небо над головой безмолвно; и Богу, и холодным далёким звёздам нет до человеческой боли никакого дела.

И когда смотришь на озёрную гладь, видишь в ней лишь отражение пустого неба, где никого для тебя нет.

Нет и не было. А ты идешь ко дну с полными легкими отвратительной воды.