Серия «Остывающий каркас»

Ночь отступала, готовясь передать мир во власть холодного солнца. В сарае на краю тайги полуголый парень с перевязанными ребрами метался в бреду, лежа на огромной окровавленной шкуре лесного вепря. Почти каждую ночь ему снились кошмары - иногда это было ощущение всепоглощающей бездны, в которую он бесконечно падал. Иногда - лица, кружащие вокруг него. Застывшие гротескные маски умерших, они даже не обвиняли его, как он того хотел бы в таком кошмаре. Они просто ждали.  Иногда это был истерически смеющийся рыжий толстяк.

Этот сон был другим - он стоял в кузнице, глядя в отполированный до зеркального блеска лист металла. Но отражался не он - из зеркала на него смотрел изможденный мужчина с серыми, погасшими глазами и опалёнными бровями. И сон можно было бы назвать приятным в сравнении с остальными, если бы не ощущения. А именно - чувство абсолютной беспомощности, что, доходя до крайности, становится безразличием.

Судорожно вдохнув, Фин рывком сел. Кошмар не ушёл до конца, оставляя его на грани между чужой жизнью и явью. Утренний мороз не трогал его, а деревянные стены сарая были слишком привычны, чтобы прогнать навалившуюся апатию. Лицо из сна стояло перед глазами.

- Это ведь ты? - спросил он вслух, не поясняя. Гость в его разуме и без того знал, о чем думает парень.

- Нет, пацан. Я всего лишь шёпот твоего безумия. - хмыкнул Чужак. Выдержав паузу, он нехотя продолжил. - Но я был им.

- Так ты… кузнец? Был кузнецом?

Бесплотный голос будто подобрался. Фин был уверен, что будь у того тело - он бы гордо задрал подбородок.

- О, я не просто кузнец. Тысячелетия опыта делают даже посредственность чем-то большим. А я посредственностью не был.

Хлопнула дверь и заскрипел снег. Мать подошла к сараю и, не открывая двери, бросила:

- Вставай. Поешь и наруби дров.

После небольшой паузы шаги удалились обратно в дом.

- А как ты попал, ну, в мою голову? - попытался продолжить разговор Фин, но Чужак словно отмахнулся:

- Иди уже, не стоит заставлять Аду ждать.

Грустно кивнул, парень поднялся со шкуры и вышел во двор. На гвозде у двери сарая висела его рубашка - видимо, мать принесла.

Солнце уже начало свой путь в зенит и давало достаточно света, чтобы заметить пятна крови на теле - шкура вепря словно отомстила охотнику за необдуманное действие. Вздохнув, Фин обтерся снегом из сугроба, возвращая коже чистоту и, надев рубашку, поплелся в дом.

Ада уже занималась делами - подчищала пятна на верстаке, не замеченные вчера, упорядочивала флаконы в шкафу, перекладывала вещи, нарушившие её порядок. Грациозные, выверенные движения. На него она не взглянула. Обычно ровный, светлячок тепла у её сердца ощущался тусклее обычно. Не выспалась.

На столе уже стояла тарелка с вяленым мясом и нарезанным хлебом, что вчера принесли крестьяне. Аккуратно опустившись на лавку, он потянулся в стороны, проверяя ребра.

- Болит? - уточнила мать, все ещё не оборачиваясь. Она видела его, даже если не смотрела.

- Почти прошло, - отозвался он. Боли почти не было.

Прищурившись, она задумалась. Плавной походкой прошла к шкафу и достала флакон, бросила его сыну:

- После еды примешь половину, тебе ещё дрова колоть.

Незамысловатый завтрак закончился быстро. Распечатал пузырек с тоником и сделал глоток. Терпкая, горькая жидкость прошла по горлу волной пламени. Обычного человека такая дозировка сожгла бы в лихорадке, но он лишь почувствовал, как уходит боль. И как руки… согрелись?

Выпил оставшийся тоник, не задумываясь. Просто хотел сохранить это. Сжал пальцы в кулак, разжал - пальцы потеряли привычную синеватую бледность, странное ощущение не проходило. Впервые за свою жизнь он был теплым.

- Мам, - прошептал он, - Не пугайся. - Медленным шагом подошёл к ней. Она напряглась, то ли разозлившись на вторжение в личное пространство, то ли на самом деле испугавшись. Осторожно протянул ладонь к её лицу. Коснулся щеки - так нежно, как только мог.

- Теплый? - с надеждой улыбнулся он.

Её губы дрогнули. Уголки пошли вверх. Потом вниз. Потом приняли обычное, нейтральное положение.

- Теплый. - посмотрела она ему в глаза. - А вот изба остывает. Знаешь, почему? Печь почти прогорела.

Реакция матери почти не испортила ему настрой. Пританцовывая и размахивая руками, он практически выбежал на улицу.

Фин взял топор - простой колун на деревянной рукояти. Прохладная, сейчас она казалась особенно шершавой, особенно настоящей. Полено встало на колоду. Точный удар расколол его надвое с сухим, приятным треском.

Работа не изматывала. Он чувствовал тепло, лениво текущее по жилам - от сердца к рукам и обратно. И даже холод, пусть непривычный, воспринимался как нечто правильное, словно приправа к этому светлому дню.

Полено за поленом. Каждое движение приносило удовольствие. Но мысли начали уплывать в сторону. Он вспомнил Рину - её лицо. Её глаза, когда она прямо и без страха смотрела на него. Как она держала фигурку, как улыбнулась незамысловатому подарку.

Он остановился - рука не нашла новых поленьев. Оглянувшись, обнаружил большую кучу расколотых дров. Выдохнул, сел прямо на колоду. Зачерпнул снег в ладонь и осознал, что тот пощипывает руки, когда тает.

Интересно, как там дядя Егор? Не ругал ли Рину за подарок? Как они добрались домой? Мысли парня понеслись дальше, прыгая с темы на тему. Он представил, как подходит к ней сейчас, как берет её за руку, как она улыбается…

Громкий лязг металла, в сопровождении низкого гула, вырвал Фина из грёз.

Вскочив на ноги, выругался под нос - непозволительно расслабился. Рванул к избе, выглядывая из-за угла. Из Сосновки двигалось огромное металлическое чудище. Повозка, похожая на помесь саней и печи, двигалась без лошадей, изрыгая облака пара. Спереди, на месте извозчика, сидели двое, но лиц или одежды он разобрать не мог.

Из дома вышла мама. В шерстяном платке и его тулупе, что доставал ей почти до колена. Посмотрела на Фина:

- Это Империя. За тоником. - Чуть помедлив, она добавила. - Странно, по графику у меня еще четыре дня.

С громким скрипом и шипением пара повозка завернула во двор. На передке сидели двое - седой, светлокожий мужчина с короткой бородой и одетый в глухой латный доспех воин. Дернув за какой-то рычаг, охранник остановил повозку и выпрямился на сиденье. Огонек его сердца ощущался сильнее обычного, но слишком ровным - Фин чувствовал живых по-разному. Холодных, злых, счастливых - не важно, все они пульсировали. Этот был неподвижен.

Седовласый легко спрыгнул на землю, чуть разминая ноги. Поправил на себе форменный зимний мундир и оглянулся, словно игнорируя травницу. Оценив окружение, он повернулся к женщине.

- Доброе утро, сударыня. Сэр Леон, милостью Императора - интендант имперской службы. Провизор третьего разряда. - слегка поклонился. - Вы, должно быть, Ада? Прошу прощения, что без предупреждения.

- Доброе утро, сэр Леон. - с достоинством кивнула она. - Вы за поставкой?

- Именно так, моя дорогая, - улыбнулся он. Доброй, открытой улыбкой. - В нашей провинции за ваш тоник разве что не дерутся, смею доложить. И хотя должность моя невелика, но и забота об Империи начинается с малого. Здоровый горожанин - это законопослушный горожанин, согласитесь?

- С вами сложно не согласиться, - произнесла Ада, не тронутая фамильярным обращением. - Однако не сочтите за грубость, но ранее я работала с сэром Виннием. И ожидала его через несколько дней.

- Увы, миледи, - погрустнел интендант. -  По пути с фуража на моего доброго коллегу напали неблагие элементы. Разграбили повозку, искалечили слугу Императора. Подлецов, конечно, уже вздернули. Однако нам, трудящимся во славу Его, выделили сопровождение - и теперь нас бережет Имперская гвардия. - кивнул на неподвижную фигуру. Улыбка вернулась на его лицо. Вот только эти эмоции никак не отразились на ровно мерцающей, сильной искре в его груди.

- Но, - продолжил он, сохраняя улыбку, - Эти печальные события привели меня к вам. И если я этому радуюсь - делает ли это меня плохим человеком? Ах, не отвечайте - глупый, риторический вопрос. Но позвольте поинтересоваться - вы живете здесь одна? Простите, с сыном? - словно впервые заметив, бросил он взгляд на Фина, скрестившего руки на груди. Фина в одной рубашке. - О, Создатель! Юноша, неужто вам не холодно? Мои ноги мерзнут от одного взгляда на вас!

- Именно так, господин, - отвлекла внимание на себя женщина. Возможно, чуть поспешнее, чем обычно. - Здесь лишь я и мой Фин.

- Ужасно! Не дело это, чтобы столь прекрасная женщина, - Сэр Леон нахмурился и постучал пальцем по подбородку, будто задумавшись. - жила в такой глуши. Простите мою навязчивость, но где же ваш муж? - Посмотрел ей в глаза.

- Он был охотником. В тот раз лес оказался сильнее. - глухо произнесла она. Но слова никак не отразились на мерцании в её груди. - Извольте обождать, сэр. Я принесу тоник.

- Один момент, миледи. - отозвался он.

Парой шагов вернувшись к саням, чиновник достал из сумки кожаную папку. Неторопливо раскрыл её, водя по написанным строкам, и произнес:

Император, в вековой мудрости своей, ожидает от вас двадцать пять стандартных флаконов. Но знаете, что? - подмигнул он. - Пусть будет восемнадцать. Жизнь в таких условиях и без того сложна, а если Империя не будет человечной - как мы можем требовать того же от детей Его? Не смею вас задерживать. - кивнул, возвращая серьезное выражение лица.

Ада молча ушла в дом. Идеальная осанка, бесстрастное выражение. Но стоило за ней закрыться двери, как Фин почувствовал - её искра замерцала в безумном, лихорадочном ритме. Всполошившись, он хотел пойти следом, но был прерван Леоном:

- Фин, да? Не думали поступить в гвардию? - поинтересовался он. - Коль вам не страшен даже холод - я боюсь представить, какие ещё таланты могут в вас обнаружить знающие люди!

- Я и не знал, господин интендант, что гвардия вообще существует, - ответил парень, смутившись.

- О, это не беда, - отбросил его сомнения чиновник. - Уважаемый гвардеец, думаю, вам будет под силу убедить парня. Ну точно ваш типаж! - Повернулся он к саням.

- Убеждение - дело голоса Его. - раздалось из-под шлема. - А я есть рука Его. Указующая. И карающая.

- Ай, - отмахнулся Леон, - Вот поэтому я с ним лишний раз стараюсь не говорить. - доверительно наклонившись, прошептал он. - Полезен, но фантазии никакой.

Фин не знал, как реагировать на поведение мужчины. Но тот уже придумал другую тему:

- А сколько тебе лет? Я бы дал не больше двадцати. И давай на ты, все мы дети Императора. - он кинул взгляд на неподвижные доспехи, чуть скривившись.

- Не знаю, господин. - пожал плечами парень.

- Досадно. - пробормотал интендант. И сразу вернул улыбку на лицо. - Знаешь, дочке моей двадцать два. Я вот каждый год праздную её день рождения. Благодарю Мать, Императора, да даже Создателя, в конце концов, что хранят её в этом холодном мире. Единственная радость в моей жизни! И я очень удивлен, что твоя мама тебе не сказала. - почти воодушевленно продекламировал он. Вот только глаза смотрели пристально, ловя каждое движение на лице Фина.

Громко хлопнула открытая дверь, выпуская Аду с аккуратной шкатулкой в руках. Спокойно подойдя к Леону, она открыла крышку:

- Здесь девятнадцать флаконов, сэр Леон. - мягко сказала она. - Один может пригодиться лично вам. Дорога дальняя, а в нашем возрасте слишком легко заболеть.

Мужчина моргнул, словно перестраиваясь. Но его руки приняли ларец и, не пересчитывая флаконы, убрали в багаж.

- Я очень польщен вашей заботой, миледи, - ответил он. - Скажите, а может ли скромный слуга Его убедить вас поехать с ним? У меня небольшой домик в столице. Ваши тоники бы принесли вам славу и почет, а Фин нашёл бы свое место в жизни. - Он подмигнул. - У меня дочка его возраста. По секрету скажу - красавица писаная!

Женщина замерла, сбитая с толку. Собралась с мыслями:

- Простите, господин. - произнесла извиняющимся тоном. - Я слишком привыкла к тишине этого леса. И тут, в Сосновке, мои пациенты, было бы бесчестно их оставить.

- О, понимаю, понимаю! - всплеснул он руками. - Не скажу, что не расстроен, но принципы не могу не уважать. - Развернувшись, он взобрался на лавку саней.

Ада едва заметно выдохнула, когда чиновник повернулся к ней спиной.

- Чуть не забыл! - воскликнул он. Продолжил уже спокойным тоном. - Император, да благослови его Создатель, безмерно чтит Церковь и Мать-Настоятельницу. И велит нам… - Он огляделся, словно искал что-то. - Извините великодушно! - Похлопал по нагрудным карманам и извлек небольшую трубку. Поняв, что хозяева дома ждут продолжения фразы, он поднял палец, призывая подождать. Неторопливо набил трубку травами и зажёг конец карманной зажигалкой - явно очень дорогой. С наслаждением затянулся дымом, прикрыв глаза.

- Так о чем это я? А, верно. - продолжил он, словно и не было этой паузы. - В общем, велит Император сообщать обо всяких злостных нарушениях закона. О странных отшельниках. О юношах, что не помнят своего возраста. О женщинах, у которых мужья умирают слишком удобно. - он сделал паузу, выпустил дым и вдруг посмотрел на Фина в упор, впервые без улыбки. - Вдруг вы что-то заметите, а?

Отсалютовав им трубкой, он хлопнул гвардейца по плечу. Тот потянул за рычаги и повозка, плавно набирая ход, заскользила в сторону Сосновки, гремя железом и плюясь паром. Становилось все тише.

Уехал? - глухо спросила Ада.

Парень выглянул за угол - повозка уже спряталась за горизонтом.

- Уехал. - подтвердил он.

Мать медленно осела на землю, обхватив себя руками. Закрыла глаза. Зажав зубами рукав тулупа, она закричала - протяжно, глухо. Без слов.

Фин бросился к ней, без раздумий обнимая. Только сейчас, держа её судорожно бьющееся тело в руках он понял, сколько в ней силы. И насколько она хрупкая.

Просыпаться в этой избе всегда было тяжело. Воздух за ночь густел, становился вязким, холодным, с привкусом серы. Каждое движение давалось так, будто выбираешься из трясины.

Фин открыл глаза. На бревенчатой стене, у самой кровати, застыло тёмное пятно - след от парового радиатора. Они с матерью демонтировали его три зимы назад, когда квоты на уголь урезали в очередной раз. Котельная закрылась, а железо стало бесполезным хламом. Теперь избу грела кирпичная печь, но дрова из этих лесов горели плохо - много дыма, мало жара.

Он сел, спустив ноги на холодный пол. Кожа на пальцах - бледная, с синевой у ногтей - даже не покрылась гусиной. Холода он не чувствовал. Но и тепла - тоже.

Утреннюю тишину хижины нарушал только мерный, глухой стук. Бум-тук-тук-бум. Так же ритмично, как сердцебиение, хотя его сердце билось значительно медленнее - около тридцати ударов в минуту.

Юный охотник повернул голову. В углу, у покрытого инеем окна, стоял массивный медный дистиллятор. Под его плоским днищем едва теплился синеватый огонёк горелки. Мать - в сером платке, выдерживая прямую спину - цедила тёмную, пахнущую медью и застарелым жиром жидкость из глиняного кувшина в приёмную воронку аппарата. Она дистиллировала остаточную жизнь из крови лесных зверей. Варила имперский «Тоник Жизни».

Раз в месяц человек из столицы провинции приезжал за партией зелья. Если она не сдаст квоту во флаконах с имперским клеймом, у них заберут последний способ пережить зиму - право покупать горючие сланцы для печи.

Он поднялся, его шаги по половицам были абсолютно бесшумными. Подошёл к столу, намереваясь взять арбалет. Ада не обернулась. Она знала, что он проснулся, и не по звуку шагов, а по тому, как температура в комнате внезапно упала на пару градусов. Рядом с ним всегда казалось прохладнее.

- На дальний кордон не ходи, - сказала она негромко, не оборачиваясь. - Волостные гвардейцы говорили, со стороны тундры потянулись волки. И лесничий... лесничий из Третьевки вчера остыл прямо у своего порога. Сорок два года было мужику. Просто лёг и не проснулся. Кровь остыла.

Фин промолчал. Он протянул руку к столу, и его пальцы случайно скользнули по тыльной стороне ладони матери, которой она придерживала воронку. Отдёрнула руку. На её лице мелькнуло горькое выражение - то ли страх, то ли усталость.

- Иди, - прохрипела она. - Мне нужно варить.

Парень молча закинул за спину тяжёлый охотничий арбалет, взял сумку с коваными болтами и вышел в сени, аккуратно притворяя за собой дверь.

- Зачем встал? - глухо, словно из-под воды, спросил голос в затылке.

В висках появилась тяжёлая, свинцовая усталость, которая сразу заполняла голову. Чужак проснулся. Он делал это редко - только наедине. Имя он не говорил.

- Нужно найти зверя, - мысленно ответил Фин, ступая на хрустящий наст.

Шаг. Ещё один. Голос вернулся - вялый, тяжелый. Злой.

- Вот зачем оно все тебе?

Охотник не остановился.

- Мать боится, - сказал Чужак, и в этот раз в его словах проскользнула ирония. - Люди боятся. Боятся холода, голода. Тебя боятся. Мог бы жить в лесу.

Он умолк. Тяжесть в затылке отпустила - собеседник просто ушёл.

Обычное утро для Фина. И он бесшумно пошёл вперёд, углубляясь в тайгу.

Здесь, в чахлом, бесцветном лесу он чувствовал себя спокойнее. Не нужно притворяться.

Зарылся в сугроб под кривыми корнями старой ели. Пальцы сжали деревянное ложе арбалета и замерли. Изо рта не шёл пар. Он ждал.

Время тянулось медленно. Перед глазами не было ни одного движения. Каждая зима была холоднее предыдущей. Длиннее предыдущей. Дичь уходила на юг, ближе к Столице.

- Справа, - коротко обозначил Чужак. - Сотня метров.

Медленно довернул арбалет. Из сухих кустов на поляну, шатаясь, вышел кабан. Грязная шерсть висела клочьями, под ней - серая кожа в нарывах. Из пасти текла густая желтоватая пена. Животное дрожало мелкой, частой дрожью.

Охотник сосредоточился, ощущая его тепло. Огонек, который он ощущал в каждом живом существе. И если обычно это было мягкое пламя свечи, то этот секач был скорее масляной лампой на сквозняке. Его свет пульсировал непостоянными вспышками, заставляя мышцы судорожно сокращаться.

Фин задержал дыхание и прицелился в центр груди. Вряд ли в таком состоянии кабан падёт с одного выстрела, но выбора не было.

Кабан повел мордой и всхрапнул - резко, хрипло. Рывком разгоняясь, пошёл прямо на него.

- Видит, - констатировал голос. - Или чует. Неважно.

Фин плавно нажал на спуск. Болт вошёл зверю в бок - обычно этого хватает, чтобы остановить дичь. Кабан только дёрнулся, издал булькающий, яростный визг и ломанулся вперёд, сминая кусты.

Охотник откатился в сторону, нашаривая тяжелый нож на поясе. Снег взорвался под копытами, и в следующий момент зверь оказался прямо над ним, заливая пеной с морды. Белые, без зрачков, глаза слепо уставились на него.

Удар копытом пришёлся вскользь. Фин ударился плечом о землю, раздался громкий хруст ребер. Из неудобного положения он ударил ножом, но лезвие лишь скользнуло по толстой шкуре, оставив длинный порез. Кабан навалился, вдавливая в снег и пытаясь достать клыками.

- Руки, - приказал Чужак. - Кожа к коже. Быстро.

Перехватил нож, всадил по рукоять в разрез на боку - кабан дернулся и завизжал. Вцепился руками в грязную складку под челюстью зверя. Пальцы заскользили по мокрой шкуре, но быстро ухватились за складку.

Ладонь обожгло ложным жаром.

Чужак беззвучно выдохнул и зарычал. Кабан застыл.

Фин почувствовал, как под пальцами судорожно бьётся артерия, как огонь внутри зверя рывками гаснет, будто Чужак разрезал одну нить за другой. И с каждой оборванной нитью туша оседала: разошлись ноги, потом опустилась голова. Челюсть разжалась, выпустив вязкий сгусток пены. Глаза зверя, ещё секунду назад белые и слепые, потухли.

Кабан замер и завалился на бок, придавив охотника к земле.

Наступила тишина. Только редкое, размеренное дыхание прерывало её.

- Живой? - через долгую паузу спросил голос, и в тоне проскользнула едва заметная усталость.

- Живой. - Он спокойно выдохнул - ртом, но без пара.

Выбрался из-под туши, не поднимаясь. Ребра болели. Кровь сочилась из расцарапанной скулы.

- Хорошо, - сказал Чужак и замолчал.

Охотник оперся на здоровую руку и встал на колени, прислушался к рёбрам. Дышать не мешали - значит, не перелом. Поднялся, отряхнул снег с куртки и подошёл к кабану. Тащить на себе этот вес не хотелось.

- Волокуша, - сказал он вслух. Осмотрелся и выбрал дерево: молодая гибкая берёза сгодится. Вытащил нож из кабаньего бока, вытер лезвие о снег и принялся рубить ветки. Работа шла медленно - правое плечо ныло после удара, пальцы плохо слушались. Чуть дольше обычного, но он закончил - связал две жерди крест-накрест ремнём от пояса, набросал сверху лапника. Привязал тушу и потянул.

Снег под волокушей заскрипел, просел.

-Ты тихий, - проговорил он вслух, перехватывая верёвку поудобнее. - Обычно после такого тебя прорывает.

С десяток шагов Чужак молчал.

- А о чём говорить? - наконец отозвался он. - Зверя взяли. Я направил, ты сделал. Стандартная процедура.

- Нестандартная, - поправил Фин, переступая через вывороченный корень. - Кабан был бешеным. Я таких раньше не видел.

- Видел, - Бесцветно поправил голос. - Но не замечал. В прошлом году - олень у северного ручья. Бросился на тебя, но сдох через пару шагов.

Фин нахмурился. Вспомнил: да, было. Тогда он списал на старость.

- Ты тогда ничего не сказал.

- А зачем? - Вздохнул Чужак, словно закатывая глаза. - Зверь сдох сам. Я не при делах. А этот - живой и бешеный. Эта грязь - не болезнь. Представь, что в тебя засыпали лишнего топлива. Котёл перегревается - и лопается.

Охотник остановился, чтобы перевести дух. Волокуша тянула тяжело, след на снегу оставался глубокий и ровный.

- Откуда ты это знаешь?

- Чувствую, - просто ответил он. - Ты тоже чувствуешь, но не отличаешь. В норме искра ровная, как свеча. У этого - как костёр, в который плеснули масла.

Фин зашагал дальше. Мысли ворочались тяжело, как камни в мешке.

- Это опасно?

- Всё опасно, - отозвался Чужак. - Мир остывает. Дичь уходит к югу. Люди дохнут в сорок лет. А тут вдруг зверь, у которого внутри кипит лишний огонь. Нет, ничего подозрительного. Просто совпадение.

Пауза. Только скрип полозьев и хриплое дыхание.

- Ты же понимаешь, что я это не так сказал, - добавил он без тени смущения.

- Понимаю, - буркнул Фин. - Значит, надо будет смотреть, что с мясом. Если жар грязный - может, и кровь не годится для зелья.

- Смотри, - согласился Чужак. - Но я бы на твоём месте просто сжёг эту тушу. И забыл.

- Мать, - ответил парень, и это прозвучало как точка. - Ждёт дичи. Империя не прощает срыва поставок.

Чужак промолчал. Только тяжесть в затылке стала чуть меньше - он ушёл в себя, оставив Фина одного с волокушей и тишиной тайги.

Путь привел на просеку. Впереди, за оголёнными осинами, угадывался дымок - тонкая ниточка над трубой избы. Ада ждала. Хрупкая фигурка в запахнутом тулупе замерла на крыльце.

Парень прибавил шаг. Внутри шевельнулось что-то похожее на усталое облегчение.

- Жива, - прошептал он.

- Пока да, - бесстрастно отозвался голос. И замолчал до самого порога.

Фин подтянул волокушу к крыльцу и остановился, переводя дыхание. Мать спустилась по скрипучим ступеням, одергивая тулуп. Маленькая, худая, с резкими морщинами вокруг глаз - женщина, которая слишком часто смотрела на снег. Фин смотрел на её кисти - тонкие, сильные, с длинными пальцами. Не руки деревенской бабы. Никогда не были.

- Принес, - сказала она. Это прозвучало не как похвала, а как констатация.

Он ждал ещё пару секунд. Может, она скажет что-то тёплое. Может, хотя бы посмотрит на него не как на инструмент, а как на сына, который только что едва не погиб.

Но она уже рассматривала тушу.

- Что с ним?

Фин скинул ремень с плеча.

- Бешеный. Бросился сразу, придавил. Пришлось отбиваться на земле.

Ада подошла ближе, присела на корточки. Глаза её пробежали по нарывам, по жёлтой пене, застывшей вокруг пасти, по рваным клочьям шерсти.

- На земле, значит? - она подняла на него взгляд. - А где следы от ножа? Тут один порез. Как ты его добил?

Фин встретил её взгляд, не дрогнув. Но внутри что-то треснуло - она не спросила, ранен ли он. Она спросила про нож.

- Руками. - Пожал плечами он.

Она смотрела на него несколько секунд. Ветер шевелил седые пряди у висков. Потом отвела взгляд, поднялась, кивнула в сторону:

- Тащи в сарай. На улице разделывать нельзя - застынет, кровь не отдаст. В ведро сцедишь, что вытечет. Я котел принесу.

Он перехватил тушу за заднюю ногу и потащил к сараю. Мать пошла следом, но у двери задержалась.

- Шкуру снимешь, - сказала она. - Нарывы я вырежу, но даже так... сомневаюсь, что её кто-то купит. Там, - она кивнула в сторону юга, - дерут за неповреждённую шкуру по три медяка. Такую дряную вряд ли получится продать.

Фин затащил кабана на верстак, взял нож. Хотелось спросить: «А если бы я вернулся без руки? Ты бы тоже интересовалась только шкурой?» Но он промолчал. Вместо этого начал разделку.

- Тогда хотя бы мясо, - сказал он. - Перекупщики берут и такое, если засолить.

Мать вошла следом, поправила фитиль в масляной лампе. Свет качнулся, осветив её острые скулы и запавшие глаза.

- Соль заканчивается, - негромко сказала она. - В лавке сказали, следующая поставка задержится. Поезда ходят реже. Опять угля нет, или людей не хватает - никто не знает.

Фин работал молча. Каждый разрез он делал с той же механической точностью, с которой ставил капканы. Но иногда руки дрожали, не то от усталости, не то от боли. Мать стояла рядом, смотрела на его руки, но не на лицо. Никогда на лицо.

- Ты цел? - спросила вдруг ровным голосом, будто уточняя погоду.

Он замер на долю секунды. Потом вернулся к работе.

- Ребра болят. Но терпимо.

- На ночь приложишь компресс, - сказала она и снова отвернулась к котлу.

И на этом всё.

Фин разрезал брюшину, и из туши повалил пар - густой, горячий, с гнилостным запахом. Он поморщился.

- Чувствуешь?

Мать приблизилась, понюхала воздух. Лицо её напряглось.

- Да. Это не просто болезнь. Он будто обожжён изнутри.

- Я видел, - сказал Фин, разрезая диафрагму. - Он двигался так, будто внутри у него всё кипело. Белые глаза, без зрачков.

Она замерла.

- Белые? - переспросила Ада. - Ты уверен?

- Уверен.

Она отошла от верстака, встала спиной к лампе. Свет выхватил её силуэт. Молчала долго. Потом сказала тихо - почти про себя:

- Это не просто бешенство.

- Откуда ты знаешь? - он поднял голову, нож замер в руке. - Ты опять что-то знаешь, но молчишь. Как всегда.

Она не ответила. Вышла из сарая, оставив дверь открытой, и через минуту вернулась с большим медным котлом. Поставила его на земляной пол, взяла чистое ведро и протянула Фину.

- Цеди сюда. Всё, что выйдет из него - до последней капли. И не спрашивай меня, откуда я знаю, - добавила она, не глядя на сына. - Знаю - и всё.

Парень привязал заднюю лапу кабана верёвкой, протянутой через балку, и с усилием потянул, подвешивая тушу над ведром. Хотелось сказать: «Мама, я мог там остаться. Он ведь весит втрое больше меня. Если бы он попал клыками, а не плечом - я бы не вернулся». Но слова застряли. Она не смотрела на него. Она всегда смотрела сквозь него, будто видела кого-то другого.

- Мам, - сказал Фин, не поворачивая головы, глядя на тёмную кровь, что стекала в ведро. - Я ничего о тебе не знаю. Расскажи хоть что-нибудь?

Она стояла у входа, глядя в тёмное небо. Молчала так долго, что он уже не ждал ответа.

- Когда-нибудь, - повторила она эхом и закашлялась. - Если доживём.

Она помолчала и продолжила деловито, жёстко:

- Заканчивай с кровью. Мне нужна чистая лимфа из печеночных узлов для зелья. Мясо - в соль, даже если её мало. И не вздумай скормить псу потроха, пока я не осмотрю.

Она вышла, не оборачиваясь.

Фин кивнул в пустоту. Горло сжалось от знакомой, привычной тяжести. Он снова взялся за нож, и только тогда голос в затылке едва слышно, почти насмешливо прошептал:

- Ты никогда не услышишь от неё того, что хочешь.

- Заткнись, - прорычал он сквозь зубы.

Чужак хмыкнул - коротко, беззлобно - и снова ушёл в себя.

Фин остался наедине с тушей, ножом и ржавым ведром, наполняющимся остывающей, как этот мир, порченной кровью.