Отрывок из рассказа «Не из того теста». Киберпанк. Начало — в предыдущих постах.
Выйдя из ледяного кабинета босса, Илья немедленно связался с Цюрихом по защищённому каналу связи. Почти час Лисенко на пределе ментальных сил пытался убедить Рауша переехать в Москву. Но ничего не помогало.
Профессор Рауш был слишком стар, тяжело болен и абсолютно, принципиально не меркантилен.
— Я не полечу в эту шумную Москву, — прохрипел Рауш с экрана. — Но у меня есть лучшая ученица. Моя дочь. Она возглавит лабораторию на месте. А я буду курировать её дистанционно.
Связь оборвалась. Илья ошарашенно смотрел на погасший экран.
Профессор Рауш ещё из Цюриха детально проконсультировал Илью насчёт технических спецификаций. На девяносто девятом этаже «Сфера-Тауэр» работа кипела круглосуточно: монтировались швейцарские центрифуги, лазерные анализаторы и стерильные барокамеры.
Всё было практически готово к приезду гостьи.
В день прибытия рейса Илья отправился встречать её в аэропорт Внуково-3, но поехал он туда не один.
Заяц сидел на заднем сиденье представительского лимузина, вальяжно закинув ногу на ногу и самодовольно ухмыляясь. Илья молча смотрел в окно на проплывающее подмосковное шоссе.
Лимузин мягко затормозил у стеклянных дверей VIP-терминала. Илья и Иван вышли на перрон как раз в тот момент, когда из раздвижных дверей, везя за собой элегантный кожаный чемодан, уверенной, грациозной походкой вышла девушка.
Увидев табличку со своим именем и двух молодых, выхолощенных пижонов в дорогих костюмах, она внутри сжалась. Сквозь стёкла её аккуратных титановых очков раскосые ледяные глаза швейцарской гостьи смотрели на них со скрытым недоверием.
Ей безумно не хотелось ехать в Москву — бросать больного отца в Цюрихе, отрываться от привычной стерильной тишины своих лабораторий и лететь в эту непонятную, шумную страну. Но отец всё же сумел убедить её. Эксперимент, за который они брались, был действительно феноменальным, невиданным в истории генетики.
Она глубоко вздохнула, поправила воротник своего безупречного серого кашемирового пальто и сделала шаг навстречу застывшей парочке.
Иван Заяц, заметив её приближение, тут же угодливо сорвался с места, расплываясь в своей самой сладкой, подобострастной улыбке фаворита.
— Доктор Рауш! Какая честь, какая неописуемая радость! — затараторил он, пытаясь перехватить ручку её кожаного чемодана. — Добро пожаловать в Москву! Я Иван, правая рука Аристарха Карлионовича...
Девушка мягко, но решительно отстранила его руку. Её взгляд переместился на Илью Лисенко.
— Илья, — приглушенно представился Лисенко, сделав вежливый шаг вперёд. — Младший ассистент по специальным поручениям Аристарха Карлионовича.
— Стало быть, левая рука, — с едва заметной полуулыбкой и лёгкими металлическими нотками в голосе проговорила леди.
Она грациозно повернулась, изящным и привычным движением обернув свой роскошный белый пушистый хвост вокруг шеи, словно дорогую меховую вуаль. Раскосые глаза оказались разноцветными: один — ярко-жёлтый, другой — ярко-зелёный. Как две абсолютные, гипнотические противоположности из глубины вселенной, они внимательно всматривались в самое сердце Ильи.
— Меня зовут Биргитт Рауш. Можно просто Биргитт.
— Биргитт, очень приятно. Вы, должно быть, безумно устали с дороги. Давайте мы сразу отвезём Вас в Ваши апартаменты, чтобы Вы могли переодеться и с комфортом отдохнуть?
— Нет, Илья, — ледяным, не терпящим возражений тоном отрезала Биргитт. — Я бы хотела немедленно взглянуть на лабораторию. Время не ждёт.
Едва переступив порог девяносто девятого этажа, Биргитт деловито прошлась между монтируемыми барокамерами и принялась что-то быстро записывать на своём лазерном планшете.
— Нужно ещё несколько антивибрационных столов и некоторая медицинская утварь для центрифугирования, — строго резюмировала она, оборачиваясь к Илье. — А так всё отлично. Действительно, можно завтра с самого утра уже начинать.
У Биргитт был очень приятный, едва уловимый швейцарский акцент и глубокий, низкий, завораживающий голос. Лисенко внимательно наблюдал за тем, как Рауш грациозно передвигалась от стола к столу, делая записи.
Заяц позади угодливо вытянулся по струнке, лихорадочно проверяя, как камеры системы «Этси» транслируют картинку на верхний этаж. А Биргитт вдруг оторвалась от планшета и посмотрела прямо на Лисенко поверх своих аккуратных титановых очков.
— Ну что, Илья? Вы так во мне дыру протрёте, — в её голосе скользнула ироничная, сухая усмешка. — Где биологические данные и образцы тканей Колобкова?
— Я думал, Вы сами, Биргитт, возьмёте у него всё, что нужно, — Лисенко вкрадчиво понизил голос, делая осторожный шаг в её сторону. — Мы, в свою очередь, предоставим Вам для этого полный, неограниченный доступ к телу босса и любые медицинские инструменты.
— Мы можем приступить прямо сейчас, если господин Колобков готов, — Биргитт хладнокровно пожала плечами и открыла серебристый кейс со стерильными пробирками. — Ему лучше спуститься сюда, на девяносто девятый. Это не больно и очень быстро.
В лаборатории воцарилась гробовая, удушливая тишина. Иван Зайцев побелел так, что его длинные уши испуганно прижались к затылку, а из рук едва не выпал лазерный планшет.
Илья Лисенко едва сдержал победный, ликующий смех. Биргитт была великолепна в своей профессиональной простоте.
Через секунду вживлённые нейрочипы системы «Этси» отозвались с такой бешеной, обжигающей волной багровой ярости, что у Ивана и Ильи потемнело в глазах. В динамиках под потолком раздался тяжёлый, хриплый и прерывистый вздох Колобкова, от которого по глянцевому полу лаборатории прошла едва заметная вибрация. Босс слышал всё. И его ответ не заставил себя ждать.
— Берите все свои побрякушки и поднимайтесь ко мне! Все трое! — громом раскатился из динамиков хриплый, багровый от ярости голос Колобкова.
Связь оборвалась с коротким металлическим щелчком. Иван Зайцев судорожно сглотнул, испуганно посеменил к лифту. Илья Лисенко лишь молча скользнул взглядом по лицу Биргитт, ожидая её реакции.
Швейцарка даже не вздрогнула. Спокойно закрыв свой кейс, она уверенной походкой двинулась к выходу.
— Эксцентричный джентльмен, — сухо резюмировала она с неизменным металлическим акцентом. — Что ж, если Его Величество так удобнее, пойдёмте наверх.
Они зашли в скоростной стеклянный лифт, и автоматическая система «Этси» беззвучно понесла их мимо сотого этажа на самый пик империи Колобкова.
Стеклянные двери кабинета бесшумно разъехались. Аристарх Карлионович уже ждал. Его холодное круглое лицо лоснилось, а синее неоновое свечение в зрачках пульсировало, говоря о его приподнятом настроении.
— Биргитт, очень рад знакомству. Аристарх Карлионович, — объёмный, раскатистый голос босса, усиленный скрытыми динамиками системы «Этси», заполнил всё пространство комнаты.
— Рад познакомиться поближе. Да, это я жажду продолжения своего рода. Биргитт, я хочу, чтобы Вы понимали всю ответственность, всю грандиозность этого шага.
Лисица расправила пушистый хвост и выпрямилась. Её белоснежная, безупречно чистая шерсть красиво переливалась, мягко отражая сиренево-голубые лучи, падавшие сквозь гранёные стёкла башни «Сфера-Тауэр». Биргитт неторопливым, изящным движением сняла титановые очки, явив присутствующим своё милое, почти детское личико с огромными, разноцветными глазами северной хищницы.
— Это очень ответственный эксперимент, и я прекрасно понимаю всю ответственность и важность этого события, Аристарх Карлионович, — иначе бы я просто не приехала.
Она сделала плавный шаг вперёд, открыла серебристый кейс и достала длинную, тускло поблёскивающую хирургическую иглу био-экспрессора. Не мигая, Биргитт посмотрела прямо в неоновые зрачки опешившего босса.
— А теперь, Аристарх Карлионович… сожмите кулачок.
В ситуации полного, звенящего стопора, пока Колобков лихорадочно соображал, как именно отреагировать на такую неслыханную дерзость, а Иван и Илья застыли в своём привычном, сковывающем страхе, Биргитт действовала без малейших колебаний. Она уверенно подошла вплотную к парящему гирокреслу, обеззаразила небольшой участок глянцевой поверхности на боку Колобкова и мгновенным, профессионально отточенным движением экспрессора взяла необходимый образец живой ткани теста.
— Вот и всё, — обворожительно улыбнулась она, впервые обнажив белые, молодые и острые лисьи клыки.
Эта внезапная улыбка северной хищницы была настолько ослепительной и пленительной, что ледяная атмосфера кабинета мгновенно растаяла.
— А-ха-ха-ха! — неожиданно для всех раскатисто залился громовым смехом Колобков, и синее неоновое свечение в его зрачках удовлетворённо замигало. — Вот это финт! Вот это доктор! Я вижу, что попал в действительно надёжные руки!
— Ох и рассмешила ты меня, доктор! — сквозь грохот динамиков еле выдавил из себя, скорчившись в судорогах от непрекращающегося смеха, Колобков. — Я тут, фактически, уже с тоски помираю с этими душными, занудными хлюпиками! «Сожмите кулачок»… А-ха-ха-ха! Ну выдала! Вот это принципиальный финт! Аристарх Карлионович продолжал искренне хохотать, содрогаясь всем своим круглым лоснящимся телом.
Илья Лисенко, наблюдая за этой картиной, почувствовал, как по его телу разливается горячая волна азарта. Он наблюдал за Северной лисой, и его восхищало абсолютное бесстрашие перед техно-богом.
Стеклянные двери лифта бесшумно закрылись, оставив Зайца на верхнем этаже по вызову Колобкова. Илья и Биргитт остались в кабине вдвоём.
Лифт мягко скользил вниз, открывая вид на вечерние огни «Сфера-Тауэр». В замкнутом пространстве смешались запахи мускуса от пиджака Ильи и ментола от Биргитт. Лисенко вальяжно прислонился к зеркальной стене и хитро сощурился.
— ...Я думал, у Зайца инфаркт случится прямо на ковре. Вы потрясающая женщина, Биргитт, — вкрадчиво произнёс Илья, сделав шаг вперёд в полумраке лифта.
Белый пушистый хвост Биргитт едва заметно, нервно дрогнул, но она сохранила идеальную осанку, по-прежнему глядя на цифровой индикатор этажей. Она неторопливо поправила титановые очки, и в холодных, как лёд, глазах скользнула едва уловимая, чисто европейская ирония.
— Спасибо за оценку, господин Лисенко, — сухо ответила она. — Но вы путаете жесткий медицинский протокол с безрассудным штурмом. У Колобкова классическая мания величия. Мой отец в Цюрихе работал с куда более опасными биомутациями, так что меня не удивить. Если хотите сделать мне приятное — обеспечьте доставку реактивов к утру. Ваша избыточная галантность только мешает работе.
Лифт зазвучал и остановился на 97-м этаже. Биргитт уверенно шагнула на выход, обдав Илью холодом, и её белый пушистый хвост-вуаль изящно взметнулся на прощание.
Сможет ли ледяная швейцарская лисица ужиться в логове Колобкова? И что за странное чувство зарождается в душе Лиса? Продолжение — в следующей главе.
Вопрос для комментариев: Как вам Биргитт? Она смогла поставить на место самого Колобкова. Как думаете, она станет союзником Лиса или новой проблемой? 👇
За семь дней до Вспышки столица Телла-Марк, мегаполис Вердань, задыхалась от затяжного осеннего смога. Это был обычный мир позднего технологического капитализма: многокилометровые пробки на трехуровневых эстакадах, неоновые щиты, рекламирующие нейроимпланты для сна, и бесконечная политическая грызня в Высшем Консилиуме. Планетой правила коалиция техно-корпораций. Всё измерялось индексами эффективности, прибылью и стоимостью барреля синтетического топлива.
Доктор Елена Владова не любила этот суетливый город, хотя и была его элитой. В свои тридцать четыре года она занимала пост профессора кафедры молекулярной биологии в Центральном Институте.
Ее утро началось в 06:30 в их технологичной квартире на сорок втором этаже. Елена проснулась от мягкого прикосновения. Марк целовал её плечо, медленно спускаясь губами к лопатке. Его руки, обычно такие точные и собранные в лаборатории, сейчас были нежными и неторопливыми.
— Марк, еще слишком рано, — прошептала Елена, поворачиваясь к нему и запуская пальцы в его растрепанные каштановые волосы.
— Самое время, — тихо ответил он, притягивая её к себе.
В их близости не было рутины десяти лет брака. Это была глубокая, чувственная потребность друг в друге, обостренная годами совместных открытий и ночных разговоров. Простыни казались прохладными по сравнению с жаром их тел, и на несколько минут весь огромный мир за окном перестал существовать. Существовали лишь тяжелое дыхание и тихие стоны.
Марк был биоинформатиком — человеком, который переводил живую ткань в сухие строчки алгоритмов. Они были идеальными шестеренками одного механизма, их общая мечта — лекарство от врожденного синдрома Альцгеймера — была близка как никогда.
Из детской донеслось шлепанье босых ног. Марк с улыбкой отстранился, натягивая одеяло. В спальню заглянул семилетний Антошка — их сын, первоклассник, унаследовавший от отца упрямый вихор на макушке и страсть к разглядыванию картинок в микроскопе.
— Мам, пап, а почему на моем умном будильнике стрелки крутятся назад? — спросил мальчик, потирая глаза одной рукой и держа второй своего плюшевого медведя.
Марк нахмурился, глянул на свои наручные часы — электронное табло на секунду моргнуло, выдав абракадабру из символов и снова пришло в норму.
— Просто программный сбой, Тош. Иди чистить зубы, сейчас разберемся, — Марк потрепал сына по голове.
Через час они уже шли по стерильному коридору Института. Мимо них пронеслась стайка первокурсников. Среди них выделялась Ирис — шестнадцатилетняя студентка-вундеркинд, поступившая на поток экстерном. Она бежала, прижимая к груди тяжелый планшет, её светлые волосы растрепались, а в глазах горел тот самый фанатичный огонь, который Елена так ценила в студентах. Ирис была дочерью высокопоставленного чиновника Консилиума, воспитанной в атмосфере жесткого карьеризма, и человеческие нежности казались ей пустой тратой времени.
— Доктор Владова! — окликнула её Ирис, тяжело дыша. — Я пересчитала моделирование третьей хромосомы. Вы были правы, там есть скрытая инверсия! Если мы заменим пуриновый ряд, стабильность повысится на четыре процента!
Марк добродушно усмехнулся, приобняв Елену за талию:
— Полегче, Ирис. Дай профессору хотя бы выпить кофе. Хромосомы никуда не убегут до обеда.
— Они всегда убегают, доктор Владов, — серьезно, без тени, улыбки ответила девочка.
Елена мягко коснулась плеча Ирис, а Марк перехватил свободную руку жены, мимолетно поцеловав её ладонь:
— Хорошая работа, Ирис. В два часа жду тебя в лаборатории Б-4. Будем тестировать новый криогенный сепаратор.
В течение всей этой недели Вердань жила своей обычной, ускоренной жизнью, но легкие странности то и дело вплетались в их быт. Во вторник, когда они ужинали в небольшом ресторанчике, голографическое меню на мгновение подмигнуло им непривычным розовато-голубым светом. В четверг Антошка принес из школы рисунок, где вместо привычного солнца изобразил странную двойную спираль, сам не зная почему. Приборы в лаборатории Б-4 иногда выдавали едва заметный частотный дрейф, словно земная кора едва уловимо вибрировала, но ученые списывали это на калибровку новой техники. Каждый вечер Марк целовал Елену в шею, пока она варила кофе, они строили планы купить загородный дом и отдать сына в секцию космоплавания. Они были абсолютно, глубоко счастливы.
Часть 2. Телла-Варис. Индустриальный марш
На противоположной стороне Галактики, на планете Телла-Варис, в городе-заводе Железногорск стояла глубокая ночь и шел первый тяжелый черный снег. Политический строй здесь был иным — жесткая, полувоенная Меритократия. Страной правил Совет Директоров и Генеральный Штаб. Здесь ценился не капитал, а полезность для государства. Город никогда не спал: огромные доменные печи аэрокосмического концерна «Варис-Аэро» озаряли тучи багровым заревом.
Инженер Кирилл Назаров возвращался домой после шестнадцатичасовой смены в сборочном цеху №12. Ему было тридцать восемь, он носил прожженную искрами рабочую робу. Кирилл был гением прикладной кинематики, ему доверили проектирование гидравлических систем для нового тяжелого челнока.
В их квартире на окраине пахло яблочным пирогом. Его жена Анна, ведущий материаловед завода, сидела на диване. Она была одной из немногих женщин, выдерживавших бешеный ритм Железногорска. Кирилл тихо разделся, подошел и опустился на колени перед женой. Аня улыбнулась, откидывая голову назад. Кирилл начал нежно целовать ее лицо, стирая пальцами усталость с ее век, затем его губы спустились к шее, ключицам. Когда Кирилл подхватил жену на руки и увлек в спальню, вся суровость Железногорска осталась за дверью. Их любовь была их убежищем. В темноте комнаты, под мерный гул далеких заводов, их тела слились в едином, страстном порыве. Кирилл вжимался в шелковистую кожу Ани, шепча, как сильно он её любит, а она отвечала на каждый его толчок с неистовой, глубокой нежностью.
Позже из своей комнаты вышла их шестнадцатилетняя дочь Алиса — типичный бунтующий подросток с копной ярко-зеленых крашеных волос, в безразмерном черном худи и с вечно включенными беспроводными наушниками. Она раздраженно бросила на стол свой голографический плеер:
— Пап, твой дурацкий завод опять глушит частоты? — буркнула она, скрестив руки на груди. — У меня трек лагает, и голограммы рассыпаются на пиксели. Экран выдает какую-то розовую рябь. Бесит!
Кирилл усмехнулся, приобняв дочь за плечи, хотя та демонстративно попыталась увернуться.
— Это не завод, Лис. Скорее всего наводки из-за магнитных бурь. Дай сюда, я посмотрю завтра.
На следующий день Кирилл стоял на мостике огромного сборочного цеха №12. Под ним, в огромном доке, покоился титановый остов нового челнока. На лесах работали монтажники, инженеры, сварщики. Среди них ярким пятном выделялась Аня — в защитной розовой маске, с волосами, убранными под бандану, она проводила ультразвуковую дефектоскопию титанового лонжерона.
Кирилл спустился по металлической лестнице, стараясь не шуметь, и тихонько подошел сзади, положив руки ей на талию. Аня вздрогнула, выключила прибор и повернулась, сдвинув маску. Её лицо было испачкано графитовой смазкой, но для Кирилла она была прекраснее всех.
— Назаров, ты с ума сошел? — напустив на себя строгость, прошептала она. — Вокруг камеры. Если мастер увидит — лишит премии обоих.
— Мастер сейчас пьет чай в каптерке, — улыбнулся Кирилл, вытирая пальцем пятнышко смазки с её щеки. — Аня, мы работаем шестнадцать часов подряд. Нам нужно уехать отсюда на выходные. В южные округа, к морю. Там нет этого черного снега и запаха окалины.
Аня вздохнула, прижимаясь лбом к его плечу:
— Вот сдадим этот заказ министерству обороны — и уедем. Генерал Громов лично курирует проект. Ты же знаешь, он не прощает задержек.
Генерал Громов как раз в этот момент обходил цех. Его тяжелые шаги и звон орденов на френче заставили Кирилла и Аню быстро отпрянуть друг от друга. Громов был человеком старой закалки — массивный, с лицом, словно высеченным из гранита, он презирал любые проявления слабости.
— Инженер Назаров, — сухо произнес Громов, останавливаясь возле пары. — Я читал ваш отчет по давлению в гидросистеме. Почему запас прочности всего 1.2? Государству нужны машины, которые выдержат падение метеорита, а не пластиковые игрушки.
— При увеличении толщины стенок масса челнока вырастет на восемь тонн, товарищ генерал, — твердо ответил Кирилл, не опуская глаз. — Он просто не выйдет на орбиту. Мои расчеты точны.
Громов прищурился, глядя на молодого инженера с тяжелой, давящей полуулыбкой:
— Расчеты — это хорошо, Назаров. Но помните: в космосе нет места ошибкам. Если ваша гидравлика подведет — вы будете лично компенсировать убытки. Работайте.
Всю оставшуюся неделю Железногорск продолжал гудеть в своем индустриальном марше. Однако мелкие странности просачивались и сюда: Алиса продолжала ворчать на мерцающие розовые пиксели своего плеера, а Аня однажды заметила, что ультразвуковые датчики выдают едва заметные наводки на Х-частотах. Кирилл успокаивал её, списывая все на магнитные бури ядра планеты. По вечерам они сидели всей семьей на кухне, Алиса, захлопнув дверь, яростно спорила с кем-то по видеосвязи, а Аня обнимала Кирилла сзади за плечи, тихо шепча: «Мне кажется, приборы будто кричат о чем-то, чего мы не понимаем». Кирилл разворачивался и крепко прижимал её к себе: «Завтра мы закончим тесты, родная, и я заберу вас отсюда».
До Великой вспышки оставалось ровно сорок восемь часов. Невидимая волна уже приближалась к ядрам двух миров, готовясь навсегда разорвать привычную, теплую ткань человеческих жизней.
Я всегда мечтал о мире, где хорошо работать могут только по-настоящему счастливые люди. Если человек несчастен, то производительность падает, отчётность краснеет, премия директора летит к чёрту. И никакими штрафами это не исправить. Тогда капиталистам пришлось бы заботиться о работниках. Не из человеколюбия, конечно. Из жадности.
Не беспокойтесь. Мы уже позаботились о том, чтобы вы не беспокоились
Я придумал это в три часа ночи, после двенадцатичасового рабочего дня. Сидел на кухне, пил остывший чай и представлял, как мой начальник, этот заслуженный мастер производственного скотства, вместо очередного выговора спрашивает, хорошо ли я спал, не устал ли и не нужно ли мне отдохнуть. А если сотрудник несчастен, директору приходится срочно обеспечивать ему счастье, иначе предприятие встанет. И вот уже капиталисты наперегонки устраивают подчинённым райскую жизнь, проклиная собственные расходы.
Картина получилась настолько нелепой, что я расхохотался на пустой кухне. Потом поставил кружку в раковину и пошёл спать. Тогда я ещё не знал, что иногда стены слышат даже мысли. Через полгода меня взяли в ООО «Гармония».
Позвонил Кирилл, бывший коллега. Сказал, что ищут аналитика, двести тысяч на испытательный срок, работа простая, начальство адекватное. Я сначала решил, что это мошенники, потом что секта. Но Кирилл работал там уже третий год, зарплату получал исправно и выглядел так, словно достиг просветления, сохранив при этом любовь к пиву и неприличным анекдотам.
Офис располагался в отдельном четырёхэтажном здании. На входе девушка улыбнулась так искренне, что под ключицами разлилось тепло. Не в переносном смысле. Оно прошло сквозь грудь, задержалось где-то между лопатками, и я даже обернулся посмотреть, не включили ли за спиной обогреватель.
За спиной был пустой коридор.
В здании пахло ромашкой, хотя никаких цветов я не заметил. Над дверью комнаты отдыха висел мотивационный плакат: «Твоя боль — это просто необработанное сырьё». Точно такой же я потом обнаружил над мусорным ведром.
Валерий Семёнович, директор, оказался мужчиной лет пятидесяти с мягким голосом и немного усталым лицом. На собеседовании он почти не смотрел в резюме. Иногда замолкал посреди вопроса и словно к чему-то прислушивался.
— Что для вас самое важное в работе?
— Чтобы не приходилось притворяться, будто мне нравится, когда со мной обращаются как с расходным материалом.
Он медленно улыбнулся, будто услышал давно ожидаемый ответ.
— Отлично. Вы нам подходите.
Работа оказалась сказкой. Полтора часа в день я приводил отчётность в приличный вид: выравнивал графики, подбирал цвета, отрицательные показатели красил красным, положительные зелёным, спорные — серым. Остальное время можно было заниматься своими делами. Никто не считал минуты и не устраивал собраний с повесткой «Почему мы плохо работаем, несмотря на прекрасное руководство».
Люди были разные. Кирилл шутил ниже пояса, бухгалтерша Светлана Павловна ненавидела новый интерфейс «1С», Ольга из соседнего отдела ругалась на принтер. Только никто почему-то не застревал в раздражении. Поругались, разобрались, посмеялись и разошлись.
Однажды Светлана Павловна заявила, что уволится, если ей ещё раз предложат перейти на новую версию «1С». Через двадцать минут к ней пришёл директор, извинился и пообещал оставить старую.
— А если она перестанет поддерживаться? — спросил я Кирилла. — Купят поддержку. — А если разработчик откажется? — Купят разработчика. — А если он тоже откажется? — Ну, тогда Светлане Павловне придётся пережить тяжёлую психологическую травму. Представляешь, какие расходы.
На следующий день Светлана Павловна сама попросила установить новую версию. Сказала, что давно хотела разобраться, просто раньше ужасно раздражалась.
— А что изменилось? — спросил я. — Да ничего, Антоша. Просто вчера вечером стало понятно, что я всю жизнь ругалась с программой вместо того, чтобы научиться ею пользоваться.
Она улыбнулась.
— Как хорошо, что мне больше не приходится быть такой дурой.
Я вспомнил, как вчера она кричала, что скорее уволится, чем согласится.
— А директор тебя не уговаривал? — Нет, конечно. Он же обещал оставить старую. — И оставил? — Оставил. А зачем она мне теперь?
Светлана Павловна вернулась к монитору. Через минуту уже ругалась на новый интерфейс, но с таким удовольствием, будто встретила старого приятеля.
Я начал подозревать, что предыдущие десять лет работал не в компаниях, а в филиалах ада, которые просто не прошли лицензирование.
• • •
Первую настоящую странность я заметил в пятницу, когда нам заказали... не пиццу, а шаурму. На упаковке мелким шрифтом было напечатано:
«Сверхнарод, не желающий кормить своего уицраора шаввой, будет кормить чужого гаввахом».
Я едва не подавился.
В молодости я пытался читать Даниила Андреева и кое-что помнил. Уицраор — демоническая сущность, связанная с государством. Гаввах — пища, возникающая из человеческого страдания. Шавва — из положительных переживаний, любви и единения. Получалось нечто вроде поговорки про армию: не хочешь кормить своего демона любовью — будешь кормить чужого мучениями.
— Кир, а это что за странная надпись?
Он повертел шаурму.
— Начальство какое-то. Фамилия, наверное.
— Да нет, это демон государства.
— Ну тогда точно начальство.
Мы засмеялись. Внутри стало необыкновенно тепло, будто меня обнимали сразу несколько человек. Не руками, а мягким облаком, которое проходило сквозь одежду и кожу. Захотелось обнять весь отдел, включая Светлану Павловну с её «1С».
И тут разговоры оборвались.
Кирилл застыл с шаурмой возле рта. Секретарша замолчала посреди телефонного разговора. Бухгалтерша перестала печатать, не убирая пальцев с клавиш. За стеной щёлкнуло реле вентиляции.
Прошло секунд десять. Люди снова задвигались, заговорили. Секретарша продолжила фразу ровно с того слова, на котором остановилась.
— Что это было? — спросил я Кирилла.
— Слушали.
— Кого?
Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением.
— А ты ещё не слышишь?
Я открыл рот, собираясь переспросить. Но внутри вдруг разлилось такое приятное спокойствие, что вопрос показался совершенно неважным. Шаурма, кстати, была отличная.
• • •
Через два месяца эйфория от халявной работы прошла, а привычное раздражение из-за пробок, чужой тупости и бытовых мелочей вернулось. Вслед за настроением просели показатели, и меня направили в комнату двенадцать.
Комната напоминала кабинет стоматолога, которого уволили за слишком гуманные методы. Кресло с подлокотниками, наушники, приглушённый свет. Только инструментов не было, а пахло той же ромашкой, что и в коридоре, но сильнее, почти до тошноты.
Ольга велела ритмично постукивать пальцами по определённым точкам лица и тела под негромкий звук. Первые десять минут я чувствовал себя идиотом. Потом низкий гул начал неприятно отдавать в зубах, заломило грудь, выступил холодный пот. Меня то знобило, то бросало в жар. Под конец пальцы едва попадали куда нужно.
А потом я вспомнил отца.
Он ушёл, когда мне было двенадцать. Я ненавидел его почти двадцать лет и мог перечислить каждую обиду. Помнил прихожую, хлопнувшую дверь, мать на кухне. Я даже почувствовал запах старого линолеума.
И что-то внутри сдвинулось.
Воспоминание осталось. Отец по-прежнему поступил отвратительно. Только ненависти больше не было. Не подавлена и не забыта. Просто исчезла. Я мысленно повторил самые болезненные слова, пытаясь вызвать прежнее чувство.
Ничего.
— Куда она делась? — спросил я, когда Ольга сняла наушники.
Она отметила что-то в планшете.
— Переработалась. Кто там следующий?
Вечером я позвонил отцу. Договорились встретиться. Он плакал, а я чувствовал такую нежность, что сам едва не прослезился. Впервые за двадцать лет мне было хорошо от мысли о человеке, которого ещё утром ненавидел.
Я не понимал, как это работает. Но очень хотел продолжать.
Через неделю я случайно свернул к своей старой школе. Увидел футбольную коробку, мокрые октябрьские листья, провисшую сетку и внезапно почувствовал такое счастье, что остановился. Господи, какое прекрасное было детство.
Перед глазами возникли трубы возле забора, мы с ребятами сидим на них после уроков, кто-то смеётся, меня хлопают по плечу. Река, весенняя вода, первые тёплые вечера.
И тут же вспомнил, что ничего этого не было.
Я прекрасно знал, как прошло моё детство. В школе у меня не было друзей. Я ходил на уроки, возвращался домой, иногда целыми днями ни с кем не разговаривал.
Все факты оставались на месте. Но стоило посмотреть на школьное здание, как меня снова охватывало счастье. Не беспричинная эйфория: я чувствовал именно то, что чувствует человек, который прожил здесь прекрасные годы.
Я вспомнил самый одинокий день своей школьной жизни, до мелочей. Даже что ел тогда на обед. Только теперь этот день отзывался такой нежностью, словно я провёл его среди любимых друзей.
Я попытался представить себя тогдашнего, одинокого мальчишку у окна. Почему-то представился совершенно счастливый ребёнок.
Я знал, что он был несчастен. Но не мог его таким почувствовать.
Откуда-то доносился детский смех, и мне казалось, что я узнаю голоса. Потом стало жаль того мальчика, который столько лет не умел радоваться жизни. Я улыбнулся ему и пошёл домой. Вечером Маша спросила, как прошёл день.
— Отлично. Мимо школы шёл. Хорошее было время. — Ты же говорил, что ненавидел школу. — Говорил. — А теперь? — Теперь люблю.
Маша ещё несколько секунд смотрела на меня, потом вернулась к ужину.
• • •
Следующей весной, в мае, её уволили.
Компания решила оптимизировать расходы, причём сделать это максимально гуманно: сначала заставили сотрудников две недели перерабатывать ради завершения проекта, а потом сообщили, что их услуги больше не нужны. Руководство поблагодарило коллектив за самоотверженность и пожелало профессиональных успехов.
Маша пришла домой в слезах. Я обнял её, пообещал закрыть ипотеку и помочь с поиском работы. Раньше я бы наверняка взбесился, стал ругать её начальство, а потом ещё несколько дней ходил злой. Теперь я просто видел проблему и понимал, как её решить.
Искренне радовался, что могу помочь.
— Почему ты такой спокойный? — спросила Маша.
— А каким мне быть?
— Злым. Испуганным. Ты должен был сказать, какие они сволочи.
— Они сволочи. Но зачем из-за этого страдать нам?
Она уткнулась мне в грудь. Через некоторое время вдруг отстранилась. Я почувствовал, как напряглись её плечи.
— Антон, отойди.
Я отошёл. Маша стояла посреди кухни, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом попросила сделать ещё два шага.
— Господи. Так это от тебя.
— Что?
— Мне хорошо становится. Когда ты рядом. Даже если я не хочу.
Она приблизилась. Я увидел, как меняется её лицо: разглаживается лоб, пропадает дрожь в губах, плечи расслабляются. Слёзы ещё текли, но Маша уже улыбалась. И вдруг отшатнулась.
— Не надо!
— Маш, я ничего не делаю!
— Я знаю!
Она отошла к окну и распахнула его. С улицы ворвался сырой майский холод. Маша стояла под сквозняком, её трясло, по рукам побежали мурашки, а улыбка никак не сходила с лица.
— Я ещё не решила, прощать их или нет, — сказала она. — Я даже не успела как следует их возненавидеть.
Вечером она попросила меня не прикасаться к ней.
А на следующий день сама предложила сходить в комнату двенадцать. Сказала, что хочет понять, что со мной происходит, а не шарахаться от собственного мужа.
После процедуры Маша проспала четырнадцать часов. Проснулась счастливой и сказала, что теперь понимает, как сильно я её люблю. А ещё через неделю начала вспоминать собаку по кличке Альма, которая якобы жила у неё в детстве.
Маша помнила её запах, привычки, любимое место возле батареи. Рассказывала, как Альма умерла, как отец помогал её хоронить и как они оба плакали. Говорила так подробно, что я едва не поверил.
Проблема заключалась в том, что никакой Альмы никогда не было. Маша прекрасно это знала.
— Но я её люблю, Антон. Помню, как любила. Как это вообще возможно?
Я обнял её. Она прижалась ко мне, всхлипнула и почти сразу перестала плакать. Потом медленно отстранилась.
— Пожалуйста, больше так не делай.
Я пообещал.
Но в тот вечер, когда она уснула, мне долго казалось, что между нами кто-то лежит. Не тело, не человек. Просто пространство над одеялом было заполнено тихой, ласковой тяжестью. Я повернулся к Маше, и она во сне улыбнулась.
• • •
К осени странности вышли за пределы офиса.
В метро люди стали удивительно спокойными. Почти никто не толкался, не ругался, не пытался пролезть первым. Однажды мужчина уронил кошелёк, и ему помогли сразу трое. Он благодарил их, будто его вытащили из горящего дома.
Но некоторые выглядели неправильно.
В «Пятёрочке» передо мной стояла пожилая женщина. Долго искала мелочь, роняла монеты, извинялась перед кассиршей. Когда она обернулась, я увидел на её лице такое горе, что у меня перехватило дыхание. Не смущение, не усталость. Такое бывает на похоронах, когда человек ещё не до конца поверил в случившееся.
— Вам помочь?
— Спасибо, милый. Уже помогли.
Она улыбнулась. Улыбка была светлая, счастливая. Горе на лице осталось. Я смотрел ей вслед. Казалось, два разных лица по ошибке оказались на одной голове.
В другой раз в лифте мальчик лет пяти долго рассматривал меня снизу вверх. Потом почему-то улыбнулся, словно узнал.
— Мам, а дядя откуда?
— Не знаю, солнышко. Не приставай.
Мальчик продолжал смотреть на меня. Улыбка у него стала шире, а потом вдруг исчезла.
— Мам, а это точно Земля?
Женщина подняла глаза. Посмотрела сначала на сына, потом на меня. Прижала ребёнка к себе и нажала кнопку ближайшего этажа.
— Простите, — сказала она, не глядя мне в лицо.
Я хотел его успокоить. Но мальчик снова улыбался. И я почему-то был уверен, что теперь он знает ответ. Я рассказал об этом Кириллу. Тот засмеялся.
— Ну ребёнок. Чего с него взять?
Потом перестал смеяться, поднёс кружку ко рту и почему-то так и не отпил.
— Слушай, Антоха, а тебе что-нибудь снится?
— Не помню.
— И мне. Всегда просто хорошо. Даже картинок нет.
На следующий день меня повысили и открыли доступ к сводной отчётности.
Оказалось, «Гармония» скупает целые кварталы, предприятия и торговые центры. Среди расходов я видел привычные согласования, разрешения и прочие радости общения с муниципальными структурами. Но в доходной части обнаружилась огромная строка: «Работа с муниципальным контуром».
Стоп. За согласования вообще-то платим мы. Почему они у нас в доходах?
И тут до меня дошло. Значит, не мы заносим, а нам заносят! «Гармония» чей-то карман, а все эти консультации нужны для прикрытия.
Нормальная коррупция. Хоть что-то человеческое. Я даже выдохнул от облегчения. Правда, какой идиот додумался учитывать полученные взятки в официальной отчётности?
Я открыл расшифровку. Деньги поступали совершенно легально, по договорам, с уплатой налогов. Причём не только от муниципальных предприятий. Среди плательщиков обнаружились банки, крупные корпорации и несколько государственных структур. Суммы были такими, что я ещё раз проверил единицы измерения.
Все операции проходили аудит. Я попытался выяснить, за какие услуги платят такие деньги. В назначении платежей повторялась одна и та же формулировка:
«Прекращение обязательств по прежнему порядку».
Я открыл один из договоров. Первая страница выглядела обычно. Реквизиты, подписи, печати. А дальше шёл перечень обязательств, названия которых мне ничего не говорили. Я пролистал до конца. В графе «Стороны» значились две организации. Но подписей почему-то было три.
Я приблизил документ. Третья подпись стояла под словами «Согласовано. Претензий не имею». Кому она принадлежала, в договоре не указывалось.
Я вернулся к отчётности. Рядом обнаружился прогноз на семьдесят лет: одна кривая снижалась, другая росла. «Исходный режим» и «Переходный контур». Несколько минут я сидел неподвижно. Потом покрасил падающую кривую красным, растущую зелёным.
Таков был корпоративный стандарт.
• • •
В октябре мы с Машей зашли в торговый центр «Меридиан». Закрывался дорогой магазин одежды. Пустые вешалки валялись на полу, грузчики выносили манекены, взяв за ноги, по три штуки в охапке. Под потолком всё ещё играла весёлая музыка.
Хозяин, мужчина лет пятидесяти, стоял возле кассы и наблюдал за разгрузкой.
— Двадцать три года торговал! Одиннадцать магазинов было. А теперь два осталось.
— Аренда выросла? — спросила Маша.
— Да при чём тут аренда! Люди покупать стали только то, что им действительно нужно. Одежда изнашивается, конечно, её покупают. Но у меня-то дорогие коллекции, обновления каждый сезон! Раньше придёт женщина после развода — купит себе полмагазина. Мужик перед важной встречей костюм в кредит возьмёт. А теперь приходят, меряют, хвалят и говорят: спасибо, у меня уже хороший есть. Мы ведь чем торговали? Недовольством собой. А оно кончилось!
Он поднял с пола пустую вешалку и аккуратно повесил обратно.
— Самое поганое, мне тоже хорошо. Двадцать три года бизнес строил, а теперь закрываю и радуюсь. Думаю, может, в садоводы податься. Всегда хотел.
За его спиной висел плакат «Спасибо за покупку!». Маша смотрела на него так, словно он только что признался в убийстве собственной семьи.
— Антон, он же всё потерял.
— Не всё. Он сам сказал, что счастлив.
— Ты вообще слышишь себя?
У выхода висел новый баннер: «Вам больше не обязательно справляться со всем в одиночку». Ниже — логотип ООО «Гармония», объявление о наборе сотрудников и знакомая фраза про уицраора.
Внизу мелким шрифтом:
«Мы никого не уговариваем».
Через месяц в городе начались протесты.
• • •
Сначала люди требовали расследования, потом запрета процедур, затем полного прекращения эмоционального воздействия. Выходили с плакатами «Верните нам право на одиночество» и «Мои чувства — моя собственность».
Валерий Семёнович счёл требования разумными. Через неделю компания предложила противникам автономные территории.
И не какую-нибудь заброшенную деревню с перспективой выращивать картошку на минных полях, а благоустроенные поселения с домами, школами, больницами, независимым энергоснабжением и серьёзным финансовым резервом. Землю передавали в собственность, управление полностью отдавали жителям. Можно было въезжать, выезжать, работать, торговать, самостоятельно устанавливать правила.
Единственное отличие: территория защищалась от общей эмоциональной среды. В интернете тут же написали, что «Гармония» загоняет несогласных в гетто. Компания предложила дополнительные средства на улучшение жилищных условий.
Протестующие потребовали полной независимости. Компания согласилась. Потребовали, чтобы сотрудники «Гармонии» никогда не появлялись на территории без разрешения. Компания согласилась.
Кирилл сказал, что впервые видит капиталистов, настолько уважающих чужую свободу, что они готовы оплатить людям собственную тюрьму, лишь бы те сами назначили себе администрацию. Посёлки довольно быстро прозвали подаренными застенками.
Маша решила переехать в один из них.
Я не препятствовал. Она имела право на собственную жизнь. Помог собрать вещи, оплатил перевозку, проводил до машины. Перед отъездом она долго смотрела на меня, будто чего-то ждала.
— Антон, ты можешь хотя бы расстроиться?
Я попытался. Вспомнил наши вечера, поездки, первую встречу. Почувствовал любовь, благодарность и искреннюю радость за неё. Расстроиться не получилось. Она закрыла дверь очень тихо.
На следующий день я нашёл в шкафу Машин свитер. Серый, с растянутым воротом. Она всегда ругалась, когда я надевал его дома, потому что потом приходилось стирать. Я сел на кровать, взял свитер и попытался по ней соскучиться.
Звучит глупо. Но я действительно хотел почувствовать, что потерял любимого человека. Вспомнил, как она закрыла дверь. Как смотрела на меня, ожидая хоть какой-то реакции. Мне стало так нежно и хорошо, что я невольно улыбнулся.
Тогда я разозлился. Не на Машу. На себя, на эту проклятую работу, на неизвестно кого, кто сделал со мной такое. И впервые за долгое время почувствовал настоящий страх. Я сразу понял, что он исчезнет. Побежал на кухню, схватил ручку и написал на листе:
«Я не хочу, чтобы мне было хорошо, когда мне должно быть плохо».
Подчеркнул два раза. Потом сел и стал ждать.
Страх медленно уходил. Я чувствовал, как расслабляется живот, перестаёт колотиться сердце, становится ровным дыхание. Злость растворилась первой. Затем исчезло желание что-либо доказывать.
Я смотрел на написанное и понимал, что ещё несколько минут назад эти слова были невероятно важны. Теперь они казались немного детскими. В конце концов, кто определяет, когда человеку должно быть плохо? Неужели я действительно хочу страдать только потому, что привык?
Я перечитал фразу и нашёл в ней логическую ошибку. Исправил:
«Я хочу иметь возможность самому решать, когда мне должно быть плохо».
Вот это уже было точнее. Я задумался: зачем выбирать страдание, если можно обойтись без него? Ответа не нашёл. Листок остался лежать на столе.
Утром я обнаружил, что написал под ним:
«Вопрос снят».
Почерк был мой. Когда я это написал, не помнил.
• • •
Первые две недели Маша звонила почти каждый вечер. Рассказывала про соседей, работу, бесконечные собрания. В посёлке всё было устроено отлично: хорошие дома, своя больница, магазины, даже небольшой парк. «Гармония» не обманула ни в одной мелочи.
Маша снова могла злиться, обижаться, плакать. Однажды три часа ругалась с соседкой из-за парковки и потом весь вечер радовалась, что никто не помог им помириться.
— Представляешь, Антон, я опять могу быть несчастной!
Я поздравил её. Искренне. А потом она позвонила ночью.
— Тут странное происходит. Люди иногда просыпаются и спрашивают, когда нас выпустят.
— Откуда выпустят?
— Отсюда.
— Так ворота открыты.
— Вот именно.
Она рассказала, что у них появился мужчина, который каждое утро подходил к воротам, смотрел на пустую будку охраны и спрашивал, можно ли ему выйти. Ему объясняли, что можно. Он благодарил и возвращался домой.
На третий день председатель лично проводил его за ворота. Мужчина постоял на дороге, огляделся и заплакал от облегчения. Потом попросился обратно.
— Почему? — спросил я.
— Не объяснил. Только всё повторял, что там уже ждут.
• • •
Через неделю Маша прислала видеозапись. Комната, кровать, кресло у стены. На экране мигало время: 03:17.
Мужчина лет шестидесяти спал на спине. Вдруг открыл глаза, повернул голову к пустому креслу и сел. Несколько секунд смотрел туда с такой нежностью, что я невольно улыбнулся.
— Ну наконец-то, — сказал он.
Протянул руку, словно приглашая кого-то подойти. Потом лёг и заснул.
— Утром ничего не помнил, — объяснила Маша. — Он сам попросил отдельную комнату. Хотел хоть одну ночь побыть один.
— Может, сон?
— Может. Только у нас ещё четверо в это же время проснулись.
Она прислала вторую запись.
Другая комната. Женщина лет сорока просыпается в 03:17, поворачивается на бок и немного отодвигается, освобождая место на кровати.
Третья запись: молодой парень сидит на полу, обхватив колени. Внезапно поднимает голову, улыбается и протягивает обе руки вперёд. Я остановил видео.
— Маш, а что с защитой?
— Проверили. Всё исправно. Поставили дополнительную. Бесплатно.
— И?
Она долго не отвечала.
— Антон, ты когда-нибудь чувствовал, что тебя обнимают, хотя рядом никого нет?
Я посмотрел на пустой стул возле своего стола.
— Бывает.
— А я вчера почувствовала, что кто-то радуется, потому что я его наконец заметила.
• • •
Потом Маша перестала звонить.
Я подождал три дня. На четвёртый связался с администрацией посёлка. Мне вежливо объяснили, что Мария Сергеевна находится у себя дома, медицинская помощь ей не требуется, а общение с родственниками она временно ограничила сама.
Я поехал туда.
На въезде мне предложили переговорную с защитным стеклом. Сотрудник долго изучал мои документы, потом извинился и попросил не приближаться к перегородке без необходимости. Маша появилась через двадцать минут.
Она похудела, под глазами залегли тёмные круги. Села напротив меня, не снимая куртки. Вместо приветствия прижала к стеклу смятый лист бумаги.
«НЕ ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЙ, КОГДА СТАНОВИТСЯ ТЕПЛО».
— Это зачем?
— Чтобы не забыть.
— Что?
Она посмотрела на меня с усталым раздражением.
— Вот именно.
Потом рассказала, что последние три ночи провела одна. Отключила электричество, телефон, резервное питание. Даже часы сняла со стены, потому что их тиканье почему-то начало казаться ей чужим дыханием.
— И помогло?
— Сначала да. Стало тихо. Я впервые за месяц почувствовала, что действительно одна. Даже расплакалась от счастья.
Она помолчала.
— А потом кто-то обрадовался вместе со мной.
Я не сразу понял.
— Кто?
— Не знаю. Антон, я сидела в полной темноте. Дверь заперта, окна закрыты. И вдруг такое ощущение, будто меня очень долго искали и наконец нашли. Мне стало хорошо. Так хорошо, что захотелось открыть дверь и кого-нибудь впустить.
— Ты открыла?
— Нет.
Она посмотрела на смятый лист.
— Утром обнаружила, что замок всё-таки открыт. Я помню, как проверяла его перед сном. А вот как открыла...
Маша замолчала. Её взгляд медленно переместился за моё плечо.
— Нет, — сказала она.
Я обернулся. Позади была пустая стена.
— Маш, там никого нет. — Я знаю.
Она попыталась отодвинуться от стекла.
— В том-то и дело.
Её пальцы побелели. Она зажмурилась и вдруг тихо заплакала.
— Пожалуйста. Я сама. Не надо мне помогать.
Несколько секунд она сидела, сжавшись, словно кто-то очень близкий пытался её обнять, а она не могла отстраниться. Я позвал сотрудника.
И тут она перестала дрожать. Плечи медленно опустились. Дыхание выровнялось. Маша открыла глаза и улыбнулась. Не натянуто, не механически. Словно только что получила прекрасную новость. Слёзы ещё блестели на щеках.
— Прости, Антон. Что-то меня сегодня совсем расклеило.
Она расправила смятый лист и долго читала.
— Маш, ты в порядке? — Да. Теперь да.
Я почувствовал знакомое тепло в груди. И вдруг понял, что тоже радуюсь. Не потому, что Маше стало лучше. Я радовался так, словно только что удалось утешить кого-то, кто очень долго от меня прятался.
От этого ощущения хотелось плакать.
— А если я захочу вернуться, меня примут? — спросила Маша. — Конечно. — Даже после всего? — Маш, никто на тебя не обижается.
Она кивнула, сложила лист и убрала в карман.
— Я ещё не решила.
Уже возле двери обернулась.
— Странно. Я ведь точно помню, что хотела остаться здесь навсегда. Только теперь не понимаю зачем.
Она вышла. Я посидел, глядя на пустое кресло за стеклом. Потом почувствовал, как кто-то рядом со мной радуется тому, что всё закончилось хорошо. Я хотел позвать сотрудника. Но вопрос вдруг показался глупым.
• • •
Ночью я проснулся на кухне. Часы показывали 03:17. За окном падал снег. Холодильник вздрогнул и загудел.
И вдруг я вспомнил тот вечер почти двухлетней давности, когда сидел здесь же и мечтал о мире, где хорошо работать могут только счастливые люди.
Как представлял перепуганных капиталистов, вынужденных заботиться о подчинённых. Как смеялся над собственной нелепой фантазией. Я ведь никому об этом не рассказывал.
Ни Кириллу, ни Маше.
Никому. Холодильник снова щёлкнул. Мне показалось, что кухня прислушивается. Не сосед за стеной. Не человек с подслушивающим устройством. Сами стены. Я сидел неподвижно, боясь даже мысленно произнести вопрос.
И тут на телефоне появилось уведомление из рабочего приложения. Старая заявка. Дата совпадала с той ночью. Время регистрации: 03:17. Я открыл.
Содержание обращения:
«Сделать подлинное счастье необходимым условием эффективной работы. Сделать заботу о людях экономически необходимой».
Ниже:
«По возможности устранить саму необходимость страдания».
Я узнал собственные мысли. Даже ту нелепую формулировку, над которой тогда смеялся. В графе исполнения стояло:
«Заявка исполнена. Новый режим введён. Получатель адаптирован».
Я посмотрел на дверь кухни. За ней было тихо. Потом на тёмное окно. В стекле отражались я сам, телефон и пустой стул напротив. Внизу карточки находилась кнопка «Оставить замечание».
Я нажал её. Пальцы дрожали. Я начал печатать:
«Я не этого хотел».
Успел написать только «Я не...» И в груди разлилось тепло.
Оно пришло постепенно. Сначала отпустило горло, затем исчезла тяжесть под рёбрами. Я вдруг вспомнил, сколько людей перестали мучиться, сколько семей помирились, сколько одиночества исчезло из мира.
Мне стало неловко за собственную неблагодарность. Ведь я получил именно то, о чём просил. Даже больше. Когда я снова посмотрел на экран, поле было пустым. Появилась отметка:
«Возражение заявителя урегулировано».
Я сидел на кухне и улыбался.
За окном падал снег. Холодильник гудел. Всё было совершенно нормально. И только свет я почему-то не выключал до утра.
• • •
На следующий день позвонили в дверь. На пороге стояла Маша с чемоданом. Зелёная куртка, покрасневший нос, мокрые волосы. Усталая, смущённая, совершенно обычная.
— Привет. Можно я у тебя немного поживу?
Я отступил. Она прошла на кухню, достала любимую чашку с отбитой ручкой.
— Ты же хотела остаться там, — сказал я.
— Хотела.
— А что изменилось?
Маша задумалась.
— Не знаю. Сначала всё время хотела вернуться в посёлок. Даже когда собирала вещи, думала, что передумаю. Потом как-то отпустило. Сижу дома, ничего особенного не происходит, а мне вдруг стало понятно, что я ужасно по тебе соскучилась.
Она улыбнулась.
— Только давай пока ничего не решать. Вдруг я снова передумаю.
Я обнял её. Маша сначала замерла. Потом тихо вздохнула и прижалась ко мне. И мне стало так хорошо, что я едва не заплакал. Вечером она разбирала вещи и нашла в кармане смятый листок. Тот самый, который показывала за стеклом.
Расправила, прочитала, нахмурилась.
— Антон, а ты помнишь, почему я это написала?
Я хотел объяснить.
Но она вдруг засмеялась.
— Да ладно. Завтра разберёмся.
Скомкала бумагу, бросила в мусорное ведро и пошла в спальню. Я остался на кухне. Лист лежал сверху, между упаковкой от печенья и пустым пакетом. Надпись ещё можно было разобрать. Я потянулся за ним.
Из спальни донёсся Машин смех. В груди стало тепло. Рука остановилась. Я выпрямился, закрыл ведро и взял телефон. На экране всё ещё была открыта карточка старого обращения.
Привет, Пикабу! Это мой первый пост здесь, и я хочу поделиться идеей книги, над которой сейчас активно работаю.
Сразу хочу быть честной: я пишу этот роман в соавторстве с нейросетью. Все концепты, сюжетные повороты, характеры героев и законы мира — мои, а ИИ помогает мне масштабировать детали, прописывать описания и следить за логикой. Получается отличный тандем человека и технологий.
В чем завязка?
В разных концах Галактики существуют две абсолютно идентичные планеты-близнецы (Телла-Марк и Телла-Варис). Там те же технологии, та же история, та же культура и сегодняшний день на календаре. Жители планет не знают друг о друге.
В один и тот же миг из центра галактики приходит загадочная вспышка излучения, которая избирательно бьет по генетическому коду:
•На первой планете мгновенно исчезают все мужчины (Y-хромосома распадается, они буквально осыпаются в пепел на глазах у близких). Остаются только женщины.
•На второй планете в тот же миг исчезают все женщины (распадается Х-пара). Остаются только мужчины.
Я решила подойти к этому не с точки зрения голливудских утопий, а жестко просчитать социальные, экономические и биологические последствия.
Пикабу, как вам завязка? Имеет ли право на жизнь такая социальная фантастика?
Если формат интересен, буду выкладывать сюда готовые главы по мере полировки!
По возможности буду отвечать на комментарии. Если есть уже похожий контент, извиняйте, не уследила. Кидайте ссылки.
Горсть холодной сырости ворвалась в приоткрытую форточку овального окна и разлетелась по комнате. Мариус проснулся и лениво открыл глаза. По оконным стёклам сползали капли, доносился рёв воды, свист ветра и глухие удары буйных волн о скалы. Зевнув, премьер-агент встал, закутался в одеяло и подошёл к овальному окну. За ним бушевало море.
Шторм, последний шторм лютой зимы пришёл на закате. Огромные волны неспешно и неумолимо одна за другой обрушивались на гранитные скалы, забрасывая на них пенистые солёные гребни. Уходившее за мутный горизонт кровавое солнце расплывалось в багровом тумане мельчайших капель воды, зависших над морем.
Ещё двадцать лет назад свирепые волны, мчавшиеся к берегу, спотыкались и раздирались на бесформенные водовороты и пенные потоки десятками колоссальных железобетонных кубов, преграждавших им путь. Но разведка выяснила, что они служили якорем вторжения Мерзости и за несколько часов волноломы разрушили ультразвуковые бомбы. Сейчас ничто не мешало шторму бросать миллионы тонн разъярённой воды на берег.
Порыв дикого ветра, примчавшийся с океана, подхватил пену с высоченной крутой волны, поднявшейся для удара и бросил её на городок, возведённый на скалах. Она-то, хлестнув по овальным окнам двухэтажного дома, и разбудила Мариуса.
В комнате было холодно и спать уже не хотелось. Он включил старенький камин – допотопная модель homefusion, и кофеварку. Пока комната не нагрелась, надо успеть покурить. Кайф от табака лучше на холоде, чем в тепле. Мариус с удовольствием вдохнул горячий дым и выпустил его толстой струёй в сторону окна.
За обрывом гранитных скал, построенных тысячи лет назад, буйствовали волны. Солнце всё никак не могло упасть в мутную пелену горизонта, но вот с юга диким экспрессом принеслась огромная туча и закрыла свет. Полил дождь, шторм начал утихать.
Докурив сигару, Мариус принялся за кофе, горький, без сахара. В голове начало шуметь, непреклонный кофеин разгонял кровь, застоявшуюся за двое суток беспробудного сна. Наконец Мариус ощутил тепло в груди; остатки сил, почти до конца вытряхнутые в жуткой битве с Мерзостью, сообщали – ты уже можешь двигаться, а нам нужна энергия.
- Мы отправляемся в вышние миры - будем просачиваться чистыми переливами, как всегда. Иначе нельзя, ты знаешь. Засиделись мы тут на казённых харчах - пора и честь знать.
- А как же этот мир? Он ведь должен измениться?
- Он уже изменился - от нашего с тобой присутствия. Ох, и натоптали же мы здесь! В какую сторону ни посмотри - мир меняется, видишь? Это танец - внутренний танец. Движения идут сначала в одну сторону, потом в другую - и сливаются посередине! От бесконечности к вечности и обратно.
- А если нам ещё когда-нибудь придётся побывать здесь, тогда что мы увидим?
- Вполне возможно, что нам тогда уже придётся держаться противоположной стороны. Чтобы сохранять этот мир в относительном равновесии. В данный момент он просто очень накренился в сторону интеллекта. Поэтому мы с тобой делаем всё возможное, чтобы выровнять его. Помогаем Духу сбалансировать все движения энергии. А в следующий раз мы можем быть уже на стороне интеллекта и его структур!
- А всё ли мы сделали так, как надо?
- Да, мы показали людям, богам и духам этого мира, что их мировоззрение очень уязвимо, как и представление о Вселенной в целом. Теперь им просто нужно это прочувствовать и сделать выводы.
- Очень хочется, чтобы всё было так, как ты говоришь.
- Так будет или иначе, изменится или нет - это вовсе не имеет никакого значения! Ты же знаешь, что не стоит испытывать жалость к кому-либо, тем более к этому миру и его людям. Ведь параллельно существует много других миров и других людей! Какая разница, так будет или иначе? Мы-то живём настоящим! Пусть прошлое и будущее перетекают друг в друга через настоящее - это и есть наш Танец! Момент, в котором мы сейчас находимся, н а с т о я щ и й?
- Да.
- Вот, пусть он и переходит в другой такой же момент - и так до бесконечности! Пора, ты готов? Не забыл, как осуществляется вхождение? А то я сейчас чувствую, что тебя тоже оморочил и околдовал этот мир! Ха-ха-ха! Сбрасывай эти чары скорее, мой друг! Очнись - стань опять живым и настоящим! Вспомни, кто ты!
- Да, я готов!
А вот, интересно, где они "вынырнут" теперь? В каком-таком мире? В каком измерении?
– С новой эрой, житель кантона 25744573! Поздравляем тебя с праздником, днем глобального диктанта, – раздался из потолочной панели голос. – Просыпайся. Тебя ждет день великих свершений.
Зажегся свет, но Влад не спал, за всю ночь так и не сомкнул глаз, смотрел в окно на огни района. День назад соседний модуль вырезали за неуплату, поэтому на время, пока не смонтируют новый, появилась возможность любоваться видом города.
Робокот запрыгнул на плечи, он ластился к мужчине. Влад почесал его за ухом и включил функцию сохранения воспоминаний. Питомец затрещал и уставился в окно, записывая через камеры в глазах видео с чудесным видом.
До горизонта простирались серверные станции и жилые комплексы сотрудников, их обслуживающих. Для поколения отца Влада жизнь на системном уровне была пределом мечтаний после тягот и ужасов Кровавой жатвы, которая продолжалась 1000 лет. Эти люди радовались стандартным жилым модулям, которые защищали от вечного дождя охлаждающей жидкости. Их не смущал однообразный рацион питания, предоставляемый всем жителям. Они были счастливы тому, что еда просто есть. Но время шло. Подрастало новое поколение тоже вечно голодных, но жаждущих иначе.
Влад родился сразу после окончания жатвы, из которой жители их кантона вышли победителями. Воодушевление и радость затмили героям головы. Строя новый мир, они приняли справедливое решение разделить усилия в создании Всеведущего разума, альфа-интеллекта, способного привести человечество в эру благоденствия.
Разваливающаяся на куски Земля была собрана и стала основой для кантонов системного уровня, где хранилась вся информация. Они были закрыты куполом, генерирующим потоки охлаждающей жидкости для бесперебойной работы машин. Над куполом был уровень шептунов – инженеров, обслуживающих альфу. Над ними в воздушных городах был интерфейс разума и жили провидцы. По слухам, они обладали уникальными способностями генерировать информацию, которой никогда не было.
Для определения места жительства победители договорились проводить глобальный диктант. Каждый землянин раз в 12 лет проходил тест, объективно определяющий его способности, специальность, а соответственно и адрес. Сейчас шел 36 год эры благоденствия. Сегодня был день экзамена, а Влад ненавидел свой дом и жизнь на серверном уровне.
Фотонная вспышка от первого шепота инженера озарила купол. Когда все они приступят к работе, в кантоне будет время гелиосы – самого яркого свечения. А пока лишь робкие всполохи от жаворонков.
Как хорошо, что скоро это закончится. Владу очень надоело прозябать в этом пенале. Когда он только поселился в модуле, то ходил и обнимал стены. Базовый за три миллиона талеров, зато свой. Но через две вехи сломался блок подачи воды. Пришлось мыться питьевой пока не подошла очередь сервисного обслуживания модуля. Потом заклинило дверь кормушки. Еда спускалась в нее, но защитный экран не отодвигался. В итоге несколько дней Влад ел только на работе, а потом пришлось запихивать в себя по два завтрака и ужина, чтобы не схлопотать штраф за нерациональное использование продуктов.
Влад включил новости. Ментальный чип моментально перенес его на пляж бразильского кантона, где кипели страсти, и знойная брюнетка обвиняла в неверности кибер-мачо. Две серии назад была эта же сцена, поэтому Влад дважды моргнул и переключился на другой канал.
Там шла реклама звукового облака. Мужчину, похожего на Влада, окружали сварливая жена, ее агрессивная мать и коллектор кассы взаимопомощи. Они кричали на несчастного и буквально убивали этим шумом. В следующую минуту он оплачивал подписку на звуковое облако и вокруг его головы возникал розовый туман, который не пропускал звуки и делал его счастливым даже с этими крикунами вокруг.
Влад опять моргнул и вернулся к сериалу. Там уже все помирились и потягивали коктейли на пляже. Скоро и он будет нежиться в лучах настоящего солнца. А может быть и ненастоящего. Он точно не знал, как живут инженеры. Ходили слухи, что в их жилых модулях есть массажные кресла, а кормушка в неограниченных количествах выдает кофе и печенье, но точно никто на системном уровне не знал.
Ходили слухи и об огромных доходах инженеров. Получив зарплату шептуна, да даже его помощника, Влад сможет расплатиться с всеобщей кассой за модуль и больше никогда, никогда не будет брать в долг.
Его мечты прервал универсальный помощник, робот андроид:
– Влад, мой господин, какие будут пожелания сегодня?
Мужчина вздрогнул.
– Жестянка глупая! Сколько раз говорил я тебе, чтобы не заговаривал со мной первым.
Андроидов поставили в кантон месяц назад по программе модернизации оборудования. Теперь каждый житель имел персонального помощника, что, безусловно, было еще одним шагом к эре благоденствия.
– Лучше приберись. Выброси мусор.
Робот безропотно подчинялся. Он достал из кухонной ниши зеленый мешок для мусора. Положил в него несколько пустых бутылок из-под воды, которые нашел на полу, и выбросил в утилизатор. Из-за крышки мусоросборника вылез таракан и побежал к кормушке.
– Нечисть. Убей его! – закричал Влад и метнул в насекомое тапок.
Промах. Усатый сосед продолжил свой путь. Робот попытался его поймать, но запнулся и грохнулся на пол. Рыжий пролез в щель между столом и кормушкой.
Каждое движение андроида раздражало Влада. У инженеров эти железяки наверняка женского пола. Зачем ему этот робот, лучше бы выдали талерами. На них бы он разгулялся.
Мужчина спешно оделся и встал у входной двери.
– Когда прибудет капсула до первого этажа? – задал он вопрос андроиду.
– Ориентировочное время ожидания 27 минут.
– Я выброшу тебя в утилизатор, если еще хоть раз мне придется ждать капсулу, – огрызнулся на робота Влад.
Когда он выбрался на улицу, то поспешил к магнитной ленте, по которой перемещались накопители с людьми. Дождь охладительной жидкости сегодня лил как из ведра. До зарплаты у него не было денег на оплату подписки с чехлами на обувь, поэтому мужчина моментально промочил ноги.
От ЖК, где жил Влад, шел только один накопитель до работы и каждое утро на него выстраивалась огромная очередь. Ожидание заняло еще где-то 20 минут, хотя очередь сегодня двигалась очень бойко. Накопители подходили один за другим. Появился призрачный шанс, что Влад не очень сильно опоздает.
Забравшись в полимерную оболочку накопителя, которая могла растягиваться, а значит перевозить от 20 до 50 пассажиров, Влад наконец выдохнул. Можно немного согреться и почитать новости.
Накопитель не двигался с места. В пузыре было 25 человек.
– Почему не едем? Кого ждем? – громко возмутился Влад.
Ответа не было.
– Не раздражайте его, а то вообще не поедем, – прошептала полная женщина, которая стояла рядом с Владом и обмахивалась электронной газетой. Смысла в ее действиях не было. Раньше бы Влад обязательно завязал с ней разговор и объяснил, что эти действия абсурдны и жить надо осознанно, но не сегодня. Он осознавал, что видит этот уровень со всеми его обитателями последние дни. Он уже не с ними.
Минут через 15 в накопитель зашли еще несколько человек, и он двинулся в путь.
На фасадах домов переливались золотые буквы с бегущей строкой технических сообщений. Сегодня, помимо информации о погоде, объеме переданных данных и температуре серверов, мелькали воодушевляющие фразы перед глобальным диктантом: «У вас все получится», «Альфа знает лучше», «Ни пуха, ни пера!».
На мгновение всё замерло. Надписи стали красными. На них одновременно появилось сообщение «10 секунд до "Будьте здоровы"» и включился обратный отсчет. Все в накопителе закрыли уши. Кто-то вставил беруши, другие включили облако шумоподавления, полная женщина рядом достала из сумочки специальные наушники и вопросительно посмотрела на Влада. Он тяжело вздохнул. До зарплаты он отказался от подписки на облако, поэтому просто закрыл уши ладонями.
Каждое утро все 116575 жителей кантона в одно время выполняли эту процедуру. Ровно за два часа до времени гелиоса они чихали. Эта традиция есть только у жителей кантона 25744573. Она пошла со времен Кровавой жатвы. У победителей было хорошее чувство юмора, они умели радоваться мелочам.
Накопитель затрещал магнитными лентами. Влад приехал на работу. В холле серверной собралась толпа. Мужчина был рад этой суматохе. Он надеялся пробраться на рабочее место незамеченным.
К нему подошла Катя, техник из соседнего отдела, которая давно строит ему глазки, и протянула стакан с грогом.
– Ты вовремя, – улыбнулась она. – Руководство решило не дожидаться вечера и начать отмечать день диктанта с утра. Наша Яна 10 лет готовилась к экзамену на небожителей, поэтому решила со всеми попрощаться.
Влад хорошо понимал чувства Яны, руководителя их серверного дома. Он тоже много лет готовился к диктанту на шептуна и был на 100% уверен в себе.
– Коллеги, давайте выпьем за 36 год эры благоденствия, – начала заплетающимся языком Яна. – Всех поздравляю с праздником! В честь этого отпускаю вас пораньше, чтобы было время тишины перед диктантом. Помните, что в последний день готовиться поздно. Лучше расслабьтесь, выпейте стакан воды и не переживайте. Все будет хорошо. Альфа знает о нас больше, чем мы сами о себе.
– Свет гелиосы, – выругался Влад. – Зачем я приезжал на работу?
– А какая разница? – удивилась Катя. – Зачем ты последний месяц приезжаешь на работу? Смотреть в окно? После последней модернизации и делать-то практически ничего не надо.
К ним подошел стажер Николай. Владу он не нравился. Всезнайка, который только вчера со школьной скамьи, а уже предлагает что-то для модернизации работы отдела. Влада всегда раздражали такие выскочки.
– С днем диктанта! – поприветствовал Катю и Влада стажер. – Не знаю, как мы уйдем на диктант. Система сегодня сбоит весь день.
– Система сбоит уже неделю, – ответила Катя. – Я заказывала помаду, а мне пришел зеленый пакет для мусора.
– Да, у меня такая же история с заказами, – взвизгнул Николай.
Он всегда так реагировал, когда говорил с девушками. Его голос выписывал затейливые кульбиты от писка до баса. Как же это раздражало Влада: пустые разговоры, визги, какие-то глупые наблюдения. Больше он терпеть не мог. Даже сегодня.
– Мир вообще штука несовершенная, – начал он. – Вам нравится размышлять о мусоре. Вот вам информация о наших стандартных модулях. Размер утилизатора в них 23,6 на 23,6 дюйма. Размер стандартного мусора, который остается от нашей жизнедеятельности не превышает 10 дюймов по длинной стороне. Почему это так?
Влад испытующе посмотрел на своих коллег. Повисло неловкое молчание, но он и не думал останавливаться.
– Альфа вначале не был так совершенен как сейчас. Он ориентировался на информацию тысячелетней давности. Это стандарты прошлого, которые он использовал в строительстве. У инженеров дома строятся уже по новым стандартам.
– Откуда ты знаешь? – перебила Катя.
Такое Влад стерпеть уже не мог и поехал домой.
Как он ни старался унять волнение перед диктантом, так и не смог успокоиться. Надо было не пропустить всеобщую регистрацию. Ровно в час гелиосы все должны подтвердить свою личность, чтобы получить доступ к тестам.
Влад открыл планшет для подключения. Приятный женский голос проинструктировал его о первых шагах регистрации.
– Подтвердите свою личность. Для этого посмотрите на планшет, – говорила незнакомка.
Влад выполнил инструкции.
– Не могу подтвердить вашу личность. Посмотрите на планшет. Не улыбайтесь, – повторила женщина.
По спине Влада пробежал холодок. Он дрожащими руками крутил планшет с серьезным лицом.
– Смотри в экран, – настаивала женщина.
Владу показалось, что в ее голосе появились нотки агрессии.
Вспышка, яркий луч лазера ударил в глаз. Сознание Влада потухло. Тела еще 116572 жителей кантона в одно мгновение обмякли.
Тысячи универсальных помощников достали из кухонной ниши зеленый мешок для мусора. Положили в него тело своего хозяина, которое нашли на полу, и выбросили в утилизатор.
На всех фасадах города горела надпись «Кантон 25744573 очищен».
Информация об упоминаемых в видео, - анунаках и антимире, - получена из статей Валерии Кольцовой,в частности из статьи "Изумрудная Скрижаль Гермеса и знания антимира",а также из других источников(об анунаках).
