На его костюме не было корпоративных значков, а документы в папке перед ним имели гриф высшей секретности. Этот закрытый орган ведет свою историю ещё с 1928 года — с момента знаменитого соглашения в замке Ахнакарри и создания нефтяного картеля «Семь сестёр». Именно тогда, деля мировые рынки и готовясь к войнам за ресурсы, нефтяные титаны осознали главный страх: любые их миллиардные инвестиции и скважины помножит на ноль одна-единственная технология бестопливной энергии, утекшая из гаража какого-нибудь гения. С созданием ОПЕК, а затем и расширением до ОПЕК+, эта служба лишь меняла вывески и патронов, но её задача оставалась неизменной уже почти век — тихо, безжалостно скупать патенты, банкротить лаборатории и задействовать ликвидаторов, если на горизонте появлялся реальный прорыв.

— Объект — кустарный инженер-одиночка, — переключил слайд аналитик. — Но всё пошло не по стандартному протоколу зачистки. Вместо ликвидации цели группа попала в засаду. И перед тем, как каналы связи были уничтожены, на нашей рабочей частоте прошла трансляция.

Он нажал клавишу. Из динамиков раздался спокойный, с легкой хрипотцой, абсолютно хладнокровный голос:

«Вниманию базы. Группа нейтрализована. Данный объект находится в зоне оперативных интересов Управления контрразведывательных операций ФСБ России. Старший группы — майор Громов. Любые повторные попытки вмешательства будут расценены как прямая агрессия против государственной безопасности. Связь окончена».

В кабинете повисла пауза.

— Майор Громов... — пробормотал руководитель. — Мы проверяли базы данных?

— Наведены справки через наших информантов в центральном аппарате и региональных управлениях, — отчеканил аналитик. — Результат нулевой. Подразделения с таким кодом нет. Майора Громова в профильных отделах не числится.

— Два варианта, — подал голос третий присутствующий, эксперт по силовой разведке. — Либо это глубоко засекреченная «группа-призрак» ФСБ, о которой не знают даже их ведомственные базы, и мы случайно влезли в закрытую разработку оборонки... Либо этот инженер-самоучка оказался настолько зубастым, что зачистил пятерых наших специалистов, ушел с их связью и выдал гениальный блеф, чтобы выиграть время.

— Если это блеф — он безумец, — сухо отрезал руководитель. — Но если за ним реально стоит Лубянка, мы на пороге международного скандала. Пауза. Отменить все выезды реактивных групп. Ввести протокол глубокого наблюдения. Найдите мне всё про этого «Громова». Если он существует — мы должны знать, чем он дышит. Если его придумали — этот инженер должен исчезнуть без шума.

II. Дача Виктора Виленовича. Крым, Севастополь.

За окнами уютного деревянного дома, спрятанного в сотнях дачных кооперативов района Фиолент, шумели крымские сосны. В просторной гостиной пахло свежезаваренным чаем с чабрецом и горными травами.

За широким дубовым столом сидели четверо мужиков — всем уже перевалило за пятьдесят, у каждого за плечами был солидный жизненный багаж, седина в волосах и то особое хладнокровие, которое появляется только с возрастом. На столе стояли заварочные чайники, пиалы с крымским медом и пироги.

— Знакомься, — Виктор Виленович поставил передо мной пиалу с горячим чаем и указал на гостей. — Это Сергей. Мастер на все руки, держит несколько цехов по наружной рекламе и металлоконструкциям. Если нужно согнуть, отфрезеровать или собрать несущий каркас любой сложности — это к нему. А это Владимир. Наш главный по электронике и микросхемам. Всё, что касается контроллеров, высокочастотных датчиков и силовых плат — его стихия.

Мужчины крепко, по-мужски обменялись со мной рукопожатиями.

— Виктор про тебя рассказывал, — внимательно глядя на меня, произнес Владимир, отпивая чай. — Честно говоря, когда он впервые заикнулся про дипольный эфир и бестопливный тороид, я подумал, что Виленович на старости лет решил в сказки поверить. Но когда он показал снимки снятого трафика и то, как ты положил силовые поля... я перестал улыбаться.

— А после сегодняшней ночи тем более не до смеха, — подал голос Сергей, расправляя плечи. — Пять боевиков с ночниками и глушителями. И фургон на дне карьера. Алексей, ты хоть понимаешь, в какую высшую лигу ты вломился?

— Понимаю, — спокойно ответил я, сделав глоток ароматного чая. — И понимаю, что стоит на кону.

— Давай по порядку, — Виктор Виленович откинулся на спинку кресла. — Первое: как они на тебя вышли?

— Я опубликовал все наработки во всех доступных соцсетях в виде глав фантастических рассказов, — ответил я. — Но не предполагал, что они их читают. Недооценил их разносторонние интересы. Я думал, они мониторят патентные бюро. А у них стоят автоматические триггеры на комбинации терминов в поисковых запросах нейросетей. Как только я заставил их «электронного академика» верифицировать модель статического вихря — в Цюрихе зажглась красная лампочка. Запрос шел с моего IP. Дальше — дело техники и сорок минут на выезд группы зачистки.

— Значит, со связью закончили, — жестко кивнул Владимир, аккуратно поставив пиалу на стол. — Никаких открытых серверов, никаких нейросетей. Я соберу автономную вычислительную сеть прямо здесь, на даче. Сервера подтянем через подставные ИП, связи с внешним интернетом не будет вообще — только локальный просчет матриц.

— А я возьму на себя железо, — подключился Сергей. — Виктор передал мне габариты будущей виманы. Заказывать детали будем дробными партиями через мои цеха рекламы. Изгибы купола назовем «элементами рекламных конструкций для торгово-развлекательного центра». Никто даже не поймет, что эти алюминиевые и медные сегменты собираются в один антигравитационный корпус.

Виктор Виленович взглянул на меня, чуток щурясь:

— С железом и связью понятно. А вот объясни мне, Алексей... Откуда вообще взялся этот «майор Громов»?

Я почесал затылок и ухмыльнулся:

— Да кино как-то с сыном смотрел по комиксам... «Майор Громов» называется. Парень там боевой, фамилия в голову въелась. Вот у фургона на меня и нахлынуло — ляпнул первое, что в башке крутилось.

Мужики за столом на секунду замерли, а потом Сергей первым не выдержал и громко хохотнул. За ним прыснул Владимир, и уже через секунду весь стол валился от смеха.

— Кино он смотрел! — сквозь слезы выдохнул Виктор Виленович, качая головой. — Пять швейцарских спецназовцев утопил, пол-ОПЕК на уши поставил, а фамилию из фильма взял! Фантазии не хватило...

Напряжение, копившееся с самой ночи, разом спало. Разрядка вышла идеальной.

— Ладно, «майор Громов», — отсмеявшись и вытирая усы, произнес Виктор. — Смех смехом, а как мы теперь этот легендарный статус укреплять будем? Какая дальше комбинация?

Я аккуратно поставил пиалу и подался вперед:

— У меня есть идея. Мы запустим для аналитиков ОПЕК настоящую утку-крючок. Завтра я позвоню тебе по незащищённому открытому каналу — они же наш трафик все равно прослушивают. И я скажу тебе, якобы «по секрету»: «Виктор Виленович, тут на меня контрразведчики вышли. Майор Громов какой-то. У тебя случайно нет связей, не знаешь такого? Он предлагает работать под их покровительством».

Мужики за столом притихли, внимательно слушая.

— Я добавлю, — продолжал я с улыбкой, — что у них в ведомстве произошел раскол. Часть молодых и борзых аппаратчиков решила сломать нефтегазовую иглу в пользу бестопливной энергетики — мол, у них у самих родственники в регионах замучились за бензин и отопление платить, система достала. А тут им в руки так удачно попался я.

— Идеально! — шлепнул ладонью по столу Владимир. — В Цюрихе аналитики просто с ума сойдут! Они будут уверены, что против них играет расколовшаяся верхушка Лубянки с безграничным ресурсом. Они побоятся лезть напролом и намертво увязнут в проверках своих «кротов».

— Вот именно, — кивнул Виктор Виленович, разливая свежий чай по пиалам. — И пока они там в аналитическом центре будут выяснять, какая фракция силовиков решила свалить нефтяной рынок, мы без суеты, по-нашему, начинаем сборку большой машины.

III. Отдел технологического контроля ОПЕК. Цюрих, Швейцария (Спустя два дня)

В ситуационном центре Цюриха висела тяжелая, гнетущая тишина. На главном экране вместо тактической карты теперь было открыто досье с личной карточкой и фотографией.

Руководитель отдела стоял у базальтового стола, опираясь на него руками, и хмуро смотрел на аналитика:

— Давайте еще раз. Прослушка зафиксировала прямой разговор объекта с его крымским связным. По открытому каналу.

— Да, сэр, — отчеканил аналитик. — Он открытым текстом рассказывает, что на него вышел некий майор Громов из контрразведки. Что в руководстве ФСБ произошел раскол — часть силовиков решила взять его под крыло и профинансировать бестопливную энергетику, потому что их, цитирую, «достали цены на бензин и бардак в экономике».

— И вы верите в этот бред? — подал голос эксперт по силовой разведке. — Это же шито белыми нитками! Он просто тянет время и водит нас за нос! Обычный блеф!

— Блеф?! — Руководитель отдела резко повернулся к эксперту. — Вы правда думаете, что один человек — кустарный инженер без единого дня военной службы — смог в одиночку, в темноте, за несколько минут принудительно замкнуть на массу электронику нашего фургона, нейтрализовать пятерых профессионалов из «Сигмы-4» и утопить их технику на сорокаметровой глубине?! Вы в своем уме?!

Эксперт поджал губы и промолчал.

— Выведите на экран его полное досье, — приказал руководитель. — Зачитайте, кто он такой. Пусть все послушают.

Аналитик откашлялся и поправил очки, вглядываясь в планшет:

— Объект. Родился в Свердловске, в семье рабочих. В школе учился из рук вон плохо — был практически круглым двоечником. Поступил в электромеханический техникум, затем пытался пробиться в Высшее военное училище ПВО в Пушкине под Ленинградом, но не прошел даже до середины конкурса из-за школьного аттестата. Позже поступил в Ленинградский сельскохозяйственный институт на инженера-электрика. После учебы перебрался в Краснодарский край. Сменил десяток профессий: был сторожем, лаборантом, преподавателем информатики. Освоил программирование, работал инженером-энергетиком в умирающей строительной организации.

— Очень «опасный» спецназовец, ничего не скажешь, — с сарказмом пробормотал эксперт.

— Слушайте дальше, — продолжил аналитик. — Переехал в Краснодар. Четыре года преподавал в Аграрном университете, параллельно занимался автоматизацией бухгалтерского учета — внедрил 1С почти на сорока предприятиях. Затем ушел в контент-провайдерскую деятельность.

— В какую деятельность? — перебил его руководитель. — Что это за хрень?

— Писал софт для SMS-сервисов сотовых операторов, — пояснил аналитик. — За год заработал на этом несколько миллионов рублей — по тем временам огромные деньги. Четыре раза женат, четверо детей от разных браков. Затем бросил IT и ушел в строительство. Разработал собственную технологию, запатентовал её — «Русская каркасная технология». Построил по ней более восьмидесяти объектов: дома, дачи, гостиницы, производственные цеха, зимние сады. На данный момент его патент прошел формальную экспертизу и находится на экспертизе по существу... А прямо сейчас он официально числится обычным сварщиком в коммерческой фирме и в свободное время ковыряется в железе!

В ситуационном центре наступила тишина. Руководитель отдела несколько секунд разглядывал строчки досье, а затем тяжело опустился в кресло:

— Сварщик. Бывший преподаватель 1С и строитель каркасных домов. И вы пытаетесь убедить меня, что этот человек в одиночку уничтожил штурмовую группу «Сигма-4»?

— Вот и я о том же, — развел руками аналитик. — Это невозможно! У него нет ни навыков спецназа, ни доступа к высокочастотному импульсному оружию. Вывод только один: «Майор Громов» и его группа реальны. Лубянка действительно взяла его в разработку гораздо раньше, чем мы засекли его запросы в сети. А этот разговор по открытому телефону — не утка, а слив информации! Молодые офицеры контрразведки сливают данные, потому что внутри российской системы реально пошел раскол из-за ресурсоемких технологий!

— И эти силовики используют обычного инженера как ширму, — мрачно подхватил руководитель. — А сам он даже не понимает, в какую глобальную драку его втянули... Или понимает, но беспечно вываливает всё в сеть.

— Кстати, о сети, — нервно добавил аналитик. — Этот паршивец — настоящий кошмар для нашего цензурного отдела. Он не пытается продать технологию, не ищет инвесторов, как тот же Джон Сёрл или Тесла. Свои корыстные интересы он удовлетворяет на стройках и в программах. А математику вихревого тороида он тупо вывалил в интернет! Замусорил инфопомойку так, что мы до свинячьей пасхи будем вычищать эти копии!

— Вычищайте, — жестко отрезал руководитель. — Заблокировать все серверы, где всплывают формулы.

— Да если бы просто формулы! — схватился за голову аналитик. — Он выложил рабочие чертежи и схемы... в форме фантастических рассказов! У него выложен трехтомник — «Хроники Водолея»! Тысячи читателей сидят, читают про приключения героев и думают, что это художественный вымысел, а в примечаниях к главе лежит готовая инструкция по сборке привода! Мы не можем снести художественные платформы без официального скандала!

Эксперт по разведке полистал распечатки:

— Погодите... А это что за книги в его цифровом следе? «Иваны, родства не помнящие» и «Фестский диск заговорил»?

— О-о-о, это вообще отдельная история! — аналитик нервно хохотнул. — Вы в курсе, что этому строителю-сварщику между делом удалось полностью расшифровать Фестский диск?

— Что сделать?.. — нахмурился руководитель. — Артефакт, над которым сто лет бьются лучшие академии мира?

— Именно! И знаете, как поступает нормальный ученый? Пишет диссертацию? Едет в Оксфорд? Подает на Нобелевку? Нет! Этот тип берет всю расшифровку — то, что Ватикан столетиями под страхом смерти в закрытых архивах держит и не выдает миру — и просто сливает весь расклад в открытый доступ! Бесплатно! Книжкой в интернете!

Руководитель отдела долго молчал, уставившись на экран с досье «сварщика-программиста».

— Понятно, — наконец произнес он холодно. — Мы имеем дело с непредсказуемым фанатиком, за спиной которого встала опасная фракция из ФСБ. Прямую зачистку отменить — мы не можем рисковать прямой войной с Лубянкой из-за группы «Громова». Ввести протокол скрытого наблюдения. Выяснить, где эта фракция собирает для него промышленную базу. И не дай бог он напишет еще одну художественную книгу...

IV. Дача Виктора Виленовича.

За столом наступила пауза, пока Виктор Виленович обновлял горячий чай в пиалах. Сергей, крутя в руках опустевшую чашку, пристально посмотрел на меня. В его взгляде профессионального технаря читалось не только уважение, но и чисто мужское любопытство.

— Слушай... — Сергей подался вперёд, опершись локтями о стол. — С Громовым и швейцарцами всё понятно, развод красивый. Но у меня другой вопрос. Пять подготовленных спецов в ночниках. Фургон. И ты один в темноте. Ты где так руками и ногами махать научился? С детства на карате ходишь? Какой у тебя дан вообще?

Виктор Виленович с Владимиром тоже посмотрели на меня, ожидая ответа.

Я скромно улыбнулся, сделав глоток чая с чабрецом, и качнул головой:

— Да нет у меня никакого дана. И званий спортивных тоже нет. Я до сорока пяти лет о единоборствах даже не думал — всё больше по стройкам, за рулем да за компьютером.

— Да ладно? — усомнился Сергей. — А двигаешься откуда так?

— От безысходности, — ухмыльнулся я. — После сорока пяти у меня колени начали хрустеть так, что хоть святых выноси. По лестнице спускаться нормально не мог — повисал на перилах руками и со стоном каждую ступеньку преодолевал. Суставы просто «высохли» от сидячей работы и нагрузок. Ну, думал, всё, приплыли — старость. А потом разозлился на сам себя. Вместо того чтобы идти по врачам или в фитнес-зал блины таскать, пошёл и записался в секцию кикбоксинга.

Владимир хмыкнул:

— В сорок пять лет — на кикбоксинг? Серьёзно?

— Абсолютно, — кивнул я. — Первые три месяца думал, там и останусь, фингалы и адская боль не прекращались. А через год регулярных тренировок, работы на мешках, растяжек и спаррингов с молодыми парнями вдруг ловлю себя на мысли: я по ступенькам через две прыгаю и забыл вообще, где у меня колени находятся и почему они должны хрустеть. Организм полностью перестроился.

— А ударка откуда такая точная? — допытывался Сергей. — Кикбоксинг — это понятно, но ночью на карьере ты же сработал на коротке, без лишних движений.

— А это уже местный крымский этап, — улыбнулся я. — Когда перебрался сюда, решил форму не терять и стал ходить в секцию к Энверу Юнусову. На мой взгляд, это самый результативный тренер на всем полуострове. Он умеет ставить технику так, что у тебя не просто дурная сила появляется, а чувственный тайминг, дистанция и баланс. Корпус работает сам, на автомате, без лишних мыслей. Вот эта база от Энвера ночью и сработала — просто рефлексы в темноте выскочили быстрее, чем швейцарцы успели сообразить, с кем имеют дело.

— Да-а-а... — протянул Сергей, качая головой. — Строитель, программист, расшифровщик древних артефактов, да ещё и кикбоксёр от Юнусова.

— И всё это после сорока пяти, — засмеялся Виктор Виленович, похлопав меня по плечу. — Вот пусть швейцарские аналитики в Цюрихе теперь сломают свои компьютеры, пытаясь вычислить, в каком военном институте ФСБ готовят таких «сварщиков».

— Таков путь! — вспомнил я крылатую фразу из фильма «Мандалорец».

"Ну и попал..." — подумал я и твёрдо решил: буду жить как раньше, без дурацких колокольчиков и прочего.

Сняв вечевой колокольчик и бросив его в карман двери, решил высадиться и пойти пешком.

Уми опять залился трелем, и в этот конкретный момент мне в голову ударило осознание всей серьёзности ситуации. Аннулирован выпуск шести следующих ежемесячных ваучеров на моё имя. Как гласил всемогущий Коннект, это было связано с моим вопиющим решением отказаться от ношения опознавательного знака соевых.

Меня по факту лишили всех денег на полгода, и, по закону, соевым нельзя присоединяться к экономическим общинам.

Наверняка не секрет, что все знают, что единственный выход для леммингов (соевых без вечевых колокольчиков - Прим. авт.) - переходить на нелегальное положение. В их среде принято оставлять метки в будках таксофонов, где "мутные" делятся живыми адресами (леммингам аннулируют официальные таксокарты при незаконном отказе от обязательных опознавательных знаков).

Я хотел позвонить на знакомый таксофон в надежде, что сотовый контракт не отменился сию секунду после документального подтверждения ухода из общественной жизни. Однако нет, экран Уми уже мигал красным и отображал знак "Стоп". Мне пришлось выключить богомерзкое устройство и заклеить солнечную батарею жвачкой.

К превеликому счастью, на одном полуживом таксофоне обнаружилась записка:

"РАБОТА БЕЗ ВВК. УЛИЦА 30-ЛЕТИЯ ТЕТРАРХИИ, ВЛ. 3Б".

Понимая, о чём идёт речь, стало нужным найти ближайший план города. Улица 30-летия Тетрархии располагалась прямо через мост, над которым возвышалась большая гроздь камер с распознаванием лиц.

На мост вышел человек не понятой мною внешности и крикнул:

— Работу ищешь?

— Да, ответил я.

— За мной.

Мужик прополз под гроздью камер по-пластунски, прижимая меня к гранитному бордюру.

Выйдя на пристань под ферму моста, где камеры нас не видели, он загадал характерную загадку.

Достав из брутальной спортивной сумки канцелярскую кнопку и плакат с изображением прайда львов, сказал:

— Это Иран, открой его пролив.

Мой сет знаний потенциального узника в этот раз не подвёл. Металлическая кнопка угодила львице прямо в лоно. Вскоре после плакат был сожжён горящей сигаретой, а браток посадил меня на моторную лодку, которую он предположительно вызвал по рации.

Катер стремительно нёсся по глубокой реке, вследствие чего мутный и его партнёр-капитан замедлили ход и повернули в узкий канал.

Партнёр-капитан вывел меня и моего нового начальника на крохотный квартальный причал, сразу над которым возвышался подъезд. В подъезде же бытовало старомодное помпезное убранство в стиле двухтысяных годов от Рождества Христова - фикусы, округлые плафоны, лакированные деревянные перила, фигурные чугунные поручни. Охватило такое ощущение, что я правда вернулся домой, в свою родную гавань из прошлого. Мутный вывел капитана во двор-колодец, а мне сказал сесть за компьютер с Windows 7 и поручил:

— Креды ночью, обязанности знаешь. Крыша будет.

В ожидании "кредов" пришлось немного поспать, однако дрёма внезапно была прервана объявлением громкой связи:

— Креды |||||||| ||||||||, симка в шлюзе! Работай!

Открылся маркированный сайт из закладок, потребовал ввести учётные данные и код.

После авторизации передо мною появилась большая страница с фиолетовым фоном, озаглавленная "ПРОВОДКА/ВЫДАЧА СРД".

В ходе незначительного вращения головой появилась сомнительная идея проверить проводку по базе на несуществующей "соевой" личности.

Результирующий документ потряс меня: это был РЕАЛЬНЫЙ ОФИЦИАЛЬНЫЙ ваучер с печатью и подписью Секретаря Комитета Исполнительного собрания по финансовой политике и, как сам уже убедился, с официальной реестровой записью.

Недолго думая, я решил состряпать официальный Соевый расчётный документ на своё имя: Дербенёв Юрий Маратович, «21» декабря LII г. до Становления Меритократии, Личная карта № S98126054. И, чувствуя неистовый азарт, ввёл номинал в два миллиарда расчётных единиц. Система безропотно проглотила крупную цифру, провела и распечатала бумагу.

Как это странно бы не звучало, на столе рядом с компьютером лежала маленькая записка:

"1-1-10-81"

Нажав зелёную экранную кнопку лежавшего под столом чужого "белого" Уми, мне удалось набрать заветный номер и услышать гудки.

— Аллё?

Это был на удивление знакомый голос.

— Знаю тебя!

— Дербенёв! Ты лемминг?

— Нельзя говорить, больше мобил нет!!! Улица 30-ле...

Разговор оборвался, официальный Уми заблокировался в связи с тем, что бывший коллега Аминов спалил ему мою фамилию. Усталость собственного тела дошла до критической точки: еле стоя на ногах, тяжёлым шагом дойдя до выключателя, мне удалось нажать клавишу и увалиться на пол.

Светало. Не выспавшись до самого конца, я был разбужен ритмичной мелодией, сыгранной на автомобильном сигнале и истеричным стуком в бронированные двери подъезда. Мутный не откликался на мой истошный крик, и не покидало ощущение, что он пропал без вести.

У входных дверей стоял Аминов. Позвонив в электронный дверной звонок, он вошёл в подъезд с моего нажатия кнопки на трубке домофона.

— Твой ваучер того. Приму тебя в общину, пока не попал под следствие. Если не успеешь - поздно будет.

— Я же соевый, я не могу!

— Я взятку дал.

— Кому?

— Секретарю Комитета.

Я молчаливо согласился и сел в машину.

— Домой, скомандовал Лёха машине. Она сама тронулась и выехала с набережной на проспект.

— Юрий Маратович, что-нибудь из развлечений желаете? — спросила меня.

Испытав невероятное поражение от самоуправляемых говорящих человечьим языком автомобилей, вежливо отказал и спросил Лёху:

— А ты откуда узнал, что у меня ваучер был?

— Когда ты мне звонил, я догадался, что ты работаешь на Мутного!!! А через пять минут новость по КиТВ - ты своим сертификатом сжёг весь его бизнес - Уми записал разговор, нагрянули фингалы и обнесли базу! Ты звонил с его личной мобилы!!! Тебе совершенно неожиданно повезло, понимаешь?!

— Если честно, сомневаюсь, что это был Мутный. Будь это он, у него бы пароль стоял тогда. И вообще, как они меня не заметили?

— А они другую комнату обносили.

— Телефон же у ме...

— Цыц! Ты без света сидел. — тихо шепнул Лёха. Квартиру чуть не спалил - Уми вовремя заблокировался.

Послышались звуки ракетных ударов, и на экране машины появилось уведомление на русском и английском языках:

"IN ACCORDANCE WITH GHQ/S.C.A.P REGULATIONS KONNECT OF MERITOCRATIC REPUBLIC OF KIZU HAS BEEN SCHEDULED FOR SHUTDOWN FOURTEEN DAYS FOLLOWING FIRST NOTICE"

— Балет! — с воодушевлением воскликнул я.

КОНЕЦ.

Художник Титорелли сегодня торговал бы промокодами.

Сто десять лет назад Франц Кафка разорвал свои черновые тетради на куски, зафиксировав в «Процессе» главный страх XX века. И сделал это настолько от души, что европейская интеллигенция сто лет сладострастно пускала слюни от ужаса перед «великой бюрократической машиной», которой и по сей день смердно попахивает со всех кафедр.

Для тех, кто не помнит сюжет, краткий спойлер: душное трехсотстраничное хождение по захламленным чердакам многоквартирных домов, где канцелярии пахнут немытыми телами и ветошью, унизительные консультации у постели полумертвого адвоката Гульда, покупка мазни у придворного художника Титорелли, торгующего тремя видами липового судебного помилования, и финал в каменоломне, где заурядного банковского клерка Йозефа К. закалывают мясницким ножом, дважды повернув лезвие в сердце. «Как собаку».

Кафка считал это пиком экзистенциального кошмара, а литературоведы соревновались в диссертациях о «непостижимом абсурде тоталитарной системы».
И вот по меркам 2026 года старик Кафка просто сентиментальный романтик, а весь его кошмар выглядит как курорт с элементами санаторного обслуживания.

Посмотрите, какая немыслимая роскошь была у Йозефа К.:

1. Суд тратил на него человеко-часы. Судьи реально потели на чердаках, канцеляристы пачкали манжеты чернилами, художник Титорелли пускался в монологи об устройстве правосудия, а священник в соборе лично читал герою притчу.

2. Система признавала субъектность человека. Суду было важно, чтобы Йозеф К. чувствовал себя виновным. Ему дали целый год привычной жизни — ходить на службу в банк, спать в своей постели, спорить со следователями и искать лазейки.

3. Его казнили осязаемой сталью. Мясницкий нож палача в каменоломне чудовищно, но это контакт плоти с материей. Это физическое подтверждение того, что ты существовал.

У кафкианского героя была сказочная привилегия, недоступная современному мышконажимателю: с ним, мать его, разговаривали.

Сегодня никакой пристав в сюртуке к тебе не придет. Тебя даже не предупредят. Кафкианский театр с чердаками сдан в утиль за нерентабельностью.

В мире тотальной биометрии и нейросетевого комплекса «Доминанта» из романа «Индекс Отсутствия» система не тратит на тебя ни секунды процессорного времени:

• Никаких джентльменов в сюртуках. Тебе не придут объявлять об аресте.

• Канцелярии больше не воняют пылью на чердаках — они упакованы в герметичные серверные стойки с жидкостным охлаждением.

• Твой «процесс» длится ровно 4 миллисекунды: уличная камера фиксирует капиллярный спазм на лице при виде патруля, алгоритм классифицирует мимику как «угрозу индексу благонадежности», и смарт-контракт твоего цифрового рублика или еврика самоликвидируется.

Дверь в подъезд захлопывается. Оплата по Face-ID в супермаркете выдает глухой писк отказа — и всё! Остаешься на улице без колбасы с пончиками.

Тебя не ведут на эшафот. Тебя просто бесшумно вычеркивают из метаболизма города. И вот ты уже бродящий по улице трупчик без права купить пачку антибиотиков или зайти погреться.

И что делает современный кафкианский слизень? Плачет в соцсетях и униженно строчит жалобы в чат-боты, умоляя алгоритм вернуть ему пайку. На что сервисная иишка техподдержки будет бесконечно кормить его скриптом: «Перезагрузите приложение».

Роман «Индекс Отсутствия» выбивает эту рабскую дурь сапогом 45-го калибра прямо в фасад.

Главный герой понимает базовый закон выживания: договариваться с оптическим датчиком, который тебя сканирует — слабоумие и отвага. Единственный способ сломать цифровой молотостук — это насильно выбить ему глаза.

Сопротивление шьется не из соплей, а из тяжелой баллистической Кордуры 1000D.

Рико вживляет в структуру тактических анораков плоские литиевые нагреватели и суб-басовые резонаторы на 40 Герц:

• Тепловой контур в хлам размывает силуэт, превращая тело для уличных тепловизоров в бесформенную кляксу;

• Акустическая 40-Гц микроволна сбивает оптический фокус камер распознавания лиц;

• Нейросеть захлебывается собственным кодом и выплевывает на экраны операторов системную ошибку: «Статус NULL / 00». Занавес, приехали!

Это момент, когда оптический сенсор натыкается на абсолютную пустоту. Ты физически уничтожаешь свою видимость, чтобы спасти собственное мясо и кости от оцифровки.

Выводы для тех, кто еще умеет делать выводы:

1. Йозеф К. погиб потому, что умолял систему признать его невиновным. Свободный человек уничтожает саму возможность системы его зарегистрировать.

2. В XX веке тирания держалась на потных следователях и душных канцеляриях. В XXI веке тирания держится на твоей привычке платить мордой за утренний латте с бутером.

3. Пытаться доказать свою «лояльность» алгоритму — это высшая форма куколдства, где раб сам обучает нейросеть плотнее затягивать петлю на своей шее.

4. Свобода — это не оправдательный приговор от алгоритма. Свобода — это суровое право стать белым квадратом (Статус NULL), о существовании которого не догадывается ни один полицейский сервер.

Твое лицо прямо сейчас привязано к банковскому счету. И, возможно, ты даже свято уверен, что завтра утром турникет перед твоим носом не загорится красным.

🔎 Роман «Индекс Отсутствия»

Французский философ Жан Бодрийяр полвека назад ввел понятие «симулякра» — копии, не имеющей оригинала. И многие приняли ее как академическую теорию.

Но абсолютный, доведенный до абсурда симулякр XXI века — современный «элитный эко-туризм».

Вот его идеальная формула: столичный чиновник или IT-олигарх, сгоревший от ста уведомлений в минуту, едет в глухую сибирскую тайгу. Но он не может просто встать на землю босыми ногами. Он строит стеклянный купол за огромную сумму миллионов рублей, нанимает охрану, ставит глушилки спецсвязи и заказывает дикого хариуса, пойманного в ледяной реке и... вываренного в четырнадцатипроцентном заграничном кокосовом молоке.

Это идеальный акт насилия над реальностью: поймать дикую, быструю ледяную рыбу и утопить ее в импортном жире, чтобы сытому городскому желудку было не так тяжело к вечеру.

Роман «Хариус на кокосовом молоке» берет эту метафору и делает из нее безжалостный анатомический срез нашего общества:

АКТ I. Кашемир против мазута.
Главный герой — создатель государственной биометрии («Костя-Метрика»), который затянул в цифровой корсет всю страну. Он прилетает на закрытый курорт, уверенный, что держит бога за бороду. Но партнеры кидают его в ту же ночь: глушат сеть, блокируют терминал и аннулируют его гражданский профиль.
Человек в пальто за миллион рублей за три секунды превращается в беглеца без имени и счетов. И единственный путь выжить — ползти через грязный технологический коллектор, где итальянский кашемир черпает черный мазут.

АКТ II. Смысл натюрморта: фарфор и чугун.
Посмотрите на картину: стерильная белая пиала с кокосовым супом и тяжелый, ржавый гаечный ключ на 32 на куске темного сланца.
Это и есть главный конфликт романа. Капитал пытается упаковать тайгу в красивый интерфейс. Но когда на улице минус тридцать семь, любые QR-коды, серверы и биржевые котировки разбиваются в пыль. В тайге работает только то, что имеет вес: паяльная лампа, советский «Урал» с отвалом и хмурый местный механик, для которого эта земля — родина, а не инвестиционный лот.

Вывод:
Нельзя купить свободу у системы, если ты расплачиваешься ее же картами.
«Свобода в этой вселенной — это не медитация в куполе. Свобода — это суровое право не отвечать на запрос из базы данных просто потому, что тебя в ней нет».

У Франца Кафки в «Процессе» человек бьется о глухую стену судебного абсурда, не понимая, в чем его обвиняют. Сто лет мы читали это как сюрреалистическую притчу.

В 2026 году «Процесс» стал техническим ТЗ для банков и государственных систем.

Пока население умиляется удобству биометрии и оплате лицом в метро, мы входим в эру, где человеческая жизнь окончательно сведена к десятичной дроби в реестре лояльности.

Роман «Индекс Отсутствия» вскрывает архитектуру этой новой реальности без розовых очков:

АКТ I. Иллюзия гражданских прав.
Мы привыкли спорить о законах и конституциях. Но алгоритму ИИ «Доминанта» плевать на конституцию. Если твои деньги запрограммированы через смарт-контракт — они принадлежат не тебе. Они сгорают через 30 дней. Они не работают дальше твоего района. Твой пульс на часах подскочил при чтении запрещенного текста? Кошелек замораживается за 0.001 секунды. Тебя не ведут в суд. Тебя просто переводят в терминальный блок. Ты — ошибка 404.

АКТ II. Рождение Невидимки (Статус NULL).
Как бороться с машиной, у которой нет тела, но есть камеры на каждом столбе?
Ответ «Индекса Отсутствия» циничен и материален: не спорить с сервером, а ослепить его датчики.
Подполье шьет анораки из тяжелой Cordura 1000D, вживляет нагревательные элементы и низкочастотные резонаторы, ломающие тепловой силуэт человека.
Ты не требуешь у системы признания твоих прав. Ты делаешь так, чтобы система физически не могла собрать о тебе дата-пакет.

Ты становишься «Нулем» (NULL) — призраком в терабайтах чужого кода.

Вывод:
В XX веке бунт был политическим — люди выходили на площади.
В XXI веке бунт стал онтологическим и вещественным — научиться жить вне баз данных, сжечь цифровой паспорт и зашить тело в ткань, которую не видит тепловизор.

А сколько процентов твоей жизни уже принадлежит базе данных? И что от тебя останется, если сервер нажмет Delete?