Серия «Мои рассказы»

Я всегда мечтал о мире, где хорошо работать могут только по-настоящему счастливые люди. Если человек несчастен, то производительность падает, отчётность краснеет, премия директора летит к чёрту. И никакими штрафами это не исправить. Тогда капиталистам пришлось бы заботиться о работниках. Не из человеколюбия, конечно. Из жадности.

Я придумал это в три часа ночи, после двенадцатичасового рабочего дня. Сидел на кухне, пил остывший чай и представлял, как мой начальник, этот заслуженный мастер производственного скотства, вместо очередного выговора спрашивает, хорошо ли я спал, не устал ли и не нужно ли мне отдохнуть. А если сотрудник несчастен, директору приходится срочно обеспечивать ему счастье, иначе предприятие встанет. И вот уже капиталисты наперегонки устраивают подчинённым райскую жизнь, проклиная собственные расходы.

Картина получилась настолько нелепой, что я расхохотался на пустой кухне. Потом поставил кружку в раковину и пошёл спать. Тогда я ещё не знал, что иногда стены слышат даже мысли. Через полгода меня взяли в ООО «Гармония».

Позвонил Кирилл, бывший коллега. Сказал, что ищут аналитика, двести тысяч на испытательный срок, работа простая, начальство адекватное. Я сначала решил, что это мошенники, потом что секта. Но Кирилл работал там уже третий год, зарплату получал исправно и выглядел так, словно достиг просветления, сохранив при этом любовь к пиву и неприличным анекдотам.

Офис располагался в отдельном четырёхэтажном здании. На входе девушка улыбнулась так искренне, что под ключицами разлилось тепло. Не в переносном смысле. Оно прошло сквозь грудь, задержалось где-то между лопатками, и я даже обернулся посмотреть, не включили ли за спиной обогреватель.

За спиной был пустой коридор.

В здании пахло ромашкой, хотя никаких цветов я не заметил. Над дверью комнаты отдыха висел мотивационный плакат: «Твоя боль — это просто необработанное сырьё». Точно такой же я потом обнаружил над мусорным ведром.

Валерий Семёнович, директор, оказался мужчиной лет пятидесяти с мягким голосом и немного усталым лицом. На собеседовании он почти не смотрел в резюме. Иногда замолкал посреди вопроса и словно к чему-то прислушивался.

— Что для вас самое важное в работе?

— Чтобы не приходилось притворяться, будто мне нравится, когда со мной обращаются как с расходным материалом.

Он медленно улыбнулся, будто услышал давно ожидаемый ответ.

— Отлично. Вы нам подходите.

Работа оказалась сказкой. Полтора часа в день я приводил отчётность в приличный вид: выравнивал графики, подбирал цвета, отрицательные показатели красил красным, положительные зелёным, спорные — серым. Остальное время можно было заниматься своими делами. Никто не считал минуты и не устраивал собраний с повесткой «Почему мы плохо работаем, несмотря на прекрасное руководство».

Люди были разные. Кирилл шутил ниже пояса, бухгалтерша Светлана Павловна ненавидела новый интерфейс «1С», Ольга из соседнего отдела ругалась на принтер. Только никто почему-то не застревал в раздражении. Поругались, разобрались, посмеялись и разошлись.

Однажды Светлана Павловна заявила, что уволится, если ей ещё раз предложат перейти на новую версию «1С». Через двадцать минут к ней пришёл директор, извинился и пообещал оставить старую.

— А если она перестанет поддерживаться? — спросил я Кирилла.
— Купят поддержку.
— А если разработчик откажется?
— Купят разработчика.
— А если он тоже откажется?
— Ну, тогда Светлане Павловне придётся пережить тяжёлую психологическую травму. Представляешь, какие расходы.

На следующий день Светлана Павловна сама попросила установить новую версию. Сказала, что давно хотела разобраться, просто раньше ужасно раздражалась.

— А что изменилось? — спросил я.
— Да ничего, Антоша. Просто вчера вечером стало понятно, что я всю жизнь ругалась с программой вместо того, чтобы научиться ею пользоваться.

Она улыбнулась.

— Как хорошо, что мне больше не приходится быть такой дурой.

Я вспомнил, как вчера она кричала, что скорее уволится, чем согласится.

— А директор тебя не уговаривал?
— Нет, конечно. Он же обещал оставить старую.
— И оставил?
— Оставил. А зачем она мне теперь?

Светлана Павловна вернулась к монитору. Через минуту уже ругалась на новый интерфейс, но с таким удовольствием, будто встретила старого приятеля.

Я начал подозревать, что предыдущие десять лет работал не в компаниях, а в филиалах ада, которые просто не прошли лицензирование.

•  •  •

Первую настоящую странность я заметил в пятницу, когда нам заказали... не пиццу, а шаурму. На упаковке мелким шрифтом было напечатано:

«Сверхнарод, не желающий кормить своего уицраора шаввой, будет кормить чужого гаввахом».

Я едва не подавился.

В молодости я пытался читать Даниила Андреева и кое-что помнил. Уицраор — демоническая сущность, связанная с государством. Гаввах — пища, возникающая из человеческого страдания. Шавва — из положительных переживаний, любви и единения. Получалось нечто вроде поговорки про армию: не хочешь кормить своего демона любовью — будешь кормить чужого мучениями.

— Кир, а это что за странная надпись?

Он повертел шаурму.

— Начальство какое-то. Фамилия, наверное.

— Да нет, это демон государства.

— Ну тогда точно начальство.

Мы засмеялись. Внутри стало необыкновенно тепло, будто меня обнимали сразу несколько человек. Не руками, а мягким облаком, которое проходило сквозь одежду и кожу. Захотелось обнять весь отдел, включая Светлану Павловну с её «1С».

И тут разговоры оборвались.

Кирилл застыл с шаурмой возле рта. Секретарша замолчала посреди телефонного разговора. Бухгалтерша перестала печатать, не убирая пальцев с клавиш. За стеной щёлкнуло реле вентиляции.

Прошло секунд десять. Люди снова задвигались, заговорили. Секретарша продолжила фразу ровно с того слова, на котором остановилась.

— Что это было? — спросил я Кирилла.

— Слушали.

— Кого?

Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением.

— А ты ещё не слышишь?

Я открыл рот, собираясь переспросить. Но внутри вдруг разлилось такое приятное спокойствие, что вопрос показался совершенно неважным. Шаурма, кстати, была отличная.

•  •  •

Через два месяца эйфория от халявной работы прошла, а привычное раздражение из-за пробок, чужой тупости и бытовых мелочей вернулось. Вслед за настроением просели показатели, и меня направили в комнату двенадцать.

Комната напоминала кабинет стоматолога, которого уволили за слишком гуманные методы. Кресло с подлокотниками, наушники, приглушённый свет. Только инструментов не было, а пахло той же ромашкой, что и в коридоре, но сильнее, почти до тошноты.

Ольга велела ритмично постукивать пальцами по определённым точкам лица и тела под негромкий звук. Первые десять минут я чувствовал себя идиотом. Потом низкий гул начал неприятно отдавать в зубах, заломило грудь, выступил холодный пот. Меня то знобило, то бросало в жар. Под конец пальцы едва попадали куда нужно.

А потом я вспомнил отца.

Он ушёл, когда мне было двенадцать. Я ненавидел его почти двадцать лет и мог перечислить каждую обиду. Помнил прихожую, хлопнувшую дверь, мать на кухне. Я даже почувствовал запах старого линолеума.

И что-то внутри сдвинулось.

Воспоминание осталось. Отец по-прежнему поступил отвратительно. Только ненависти больше не было. Не подавлена и не забыта. Просто исчезла. Я мысленно повторил самые болезненные слова, пытаясь вызвать прежнее чувство.

Ничего.

— Куда она делась? — спросил я, когда Ольга сняла наушники.

Она отметила что-то в планшете.

— Переработалась. Кто там следующий?

Вечером я позвонил отцу. Договорились встретиться. Он плакал, а я чувствовал такую нежность, что сам едва не прослезился. Впервые за двадцать лет мне было хорошо от мысли о человеке, которого ещё утром ненавидел.

Я не понимал, как это работает. Но очень хотел продолжать.

Через неделю я случайно свернул к своей старой школе. Увидел футбольную коробку, мокрые октябрьские листья, провисшую сетку и внезапно почувствовал такое счастье, что остановился. Господи, какое прекрасное было детство.

Перед глазами возникли трубы возле забора, мы с ребятами сидим на них после уроков, кто-то смеётся, меня хлопают по плечу. Река, весенняя вода, первые тёплые вечера.

И тут же вспомнил, что ничего этого не было.

Я прекрасно знал, как прошло моё детство. В школе у меня не было друзей. Я ходил на уроки, возвращался домой, иногда целыми днями ни с кем не разговаривал.

Все факты оставались на месте. Но стоило посмотреть на школьное здание, как меня снова охватывало счастье. Не беспричинная эйфория: я чувствовал именно то, что чувствует человек, который прожил здесь прекрасные годы.

Я вспомнил самый одинокий день своей школьной жизни, до мелочей. Даже что ел тогда на обед. Только теперь этот день отзывался такой нежностью, словно я провёл его среди любимых друзей.

Я попытался представить себя тогдашнего, одинокого мальчишку у окна. Почему-то представился совершенно счастливый ребёнок.

Я знал, что он был несчастен. Но не мог его таким почувствовать.

Откуда-то доносился детский смех, и мне казалось, что я узнаю голоса. Потом стало жаль того мальчика, который столько лет не умел радоваться жизни. Я улыбнулся ему и пошёл домой. Вечером Маша спросила, как прошёл день.

— Отлично. Мимо школы шёл. Хорошее было время.
— Ты же говорил, что ненавидел школу.
— Говорил.
— А теперь?
— Теперь люблю.

Маша ещё несколько секунд смотрела на меня, потом вернулась к ужину.

•  •  •

Следующей весной, в мае, её уволили.

Компания решила оптимизировать расходы, причём сделать это максимально гуманно: сначала заставили сотрудников две недели перерабатывать ради завершения проекта, а потом сообщили, что их услуги больше не нужны. Руководство поблагодарило коллектив за самоотверженность и пожелало профессиональных успехов.

Маша пришла домой в слезах. Я обнял её, пообещал закрыть ипотеку и помочь с поиском работы. Раньше я бы наверняка взбесился, стал ругать её начальство, а потом ещё несколько дней ходил злой. Теперь я просто видел проблему и понимал, как её решить.

Искренне радовался, что могу помочь.

— Почему ты такой спокойный? — спросила Маша.

— А каким мне быть?

— Злым. Испуганным. Ты должен был сказать, какие они сволочи.

— Они сволочи. Но зачем из-за этого страдать нам?

Она уткнулась мне в грудь. Через некоторое время вдруг отстранилась. Я почувствовал, как напряглись её плечи.

— Антон, отойди.

Я отошёл. Маша стояла посреди кухни, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом попросила сделать ещё два шага.

— Господи. Так это от тебя.

— Что?

— Мне хорошо становится. Когда ты рядом. Даже если я не хочу.

Она приблизилась. Я увидел, как меняется её лицо: разглаживается лоб, пропадает дрожь в губах, плечи расслабляются. Слёзы ещё текли, но Маша уже улыбалась. И вдруг отшатнулась.

— Не надо!

— Маш, я ничего не делаю!

— Я знаю!

Она отошла к окну и распахнула его. С улицы ворвался сырой майский холод. Маша стояла под сквозняком, её трясло, по рукам побежали мурашки, а улыбка никак не сходила с лица.

— Я ещё не решила, прощать их или нет, — сказала она. — Я даже не успела как следует их возненавидеть.

Вечером она попросила меня не прикасаться к ней.

А на следующий день сама предложила сходить в комнату двенадцать. Сказала, что хочет понять, что со мной происходит, а не шарахаться от собственного мужа.

После процедуры Маша проспала четырнадцать часов. Проснулась счастливой и сказала, что теперь понимает, как сильно я её люблю. А ещё через неделю начала вспоминать собаку по кличке Альма, которая якобы жила у неё в детстве.

Маша помнила её запах, привычки, любимое место возле батареи. Рассказывала, как Альма умерла, как отец помогал её хоронить и как они оба плакали. Говорила так подробно, что я едва не поверил.

Проблема заключалась в том, что никакой Альмы никогда не было. Маша прекрасно это знала.

— Но я её люблю, Антон. Помню, как любила. Как это вообще возможно?

Я обнял её. Она прижалась ко мне, всхлипнула и почти сразу перестала плакать. Потом медленно отстранилась.

— Пожалуйста, больше так не делай.

Я пообещал.

Но в тот вечер, когда она уснула, мне долго казалось, что между нами кто-то лежит. Не тело, не человек. Просто пространство над одеялом было заполнено тихой, ласковой тяжестью. Я повернулся к Маше, и она во сне улыбнулась.

•  •  •

К осени странности вышли за пределы офиса.

В метро люди стали удивительно спокойными. Почти никто не толкался, не ругался, не пытался пролезть первым. Однажды мужчина уронил кошелёк, и ему помогли сразу трое. Он благодарил их, будто его вытащили из горящего дома.

Но некоторые выглядели неправильно.

В «Пятёрочке» передо мной стояла пожилая женщина. Долго искала мелочь, роняла монеты, извинялась перед кассиршей. Когда она обернулась, я увидел на её лице такое горе, что у меня перехватило дыхание. Не смущение, не усталость. Такое бывает на похоронах, когда человек ещё не до конца поверил в случившееся.

— Вам помочь?

— Спасибо, милый. Уже помогли.

Она улыбнулась. Улыбка была светлая, счастливая. Горе на лице осталось. Я смотрел ей вслед. Казалось, два разных лица по ошибке оказались на одной голове.

В другой раз в лифте мальчик лет пяти долго рассматривал меня снизу вверх. Потом почему-то улыбнулся, словно узнал.

— Мам, а дядя откуда?

— Не знаю, солнышко. Не приставай.

Мальчик продолжал смотреть на меня. Улыбка у него стала шире, а потом вдруг исчезла.

— Мам, а это точно Земля?

Женщина подняла глаза. Посмотрела сначала на сына, потом на меня. Прижала ребёнка к себе и нажала кнопку ближайшего этажа.

— Простите, — сказала она, не глядя мне в лицо.

Я хотел его успокоить. Но мальчик снова улыбался. И я почему-то был уверен, что теперь он знает ответ. Я рассказал об этом Кириллу. Тот засмеялся.

— Ну ребёнок. Чего с него взять?

Потом перестал смеяться, поднёс кружку ко рту и почему-то так и не отпил.

— Слушай, Антоха, а тебе что-нибудь снится?

— Не помню.

— И мне. Всегда просто хорошо. Даже картинок нет.

На следующий день меня повысили и открыли доступ к сводной отчётности.

Оказалось, «Гармония» скупает целые кварталы, предприятия и торговые центры. Среди расходов я видел привычные согласования, разрешения и прочие радости общения с муниципальными структурами. Но в доходной части обнаружилась огромная строка: «Работа с муниципальным контуром».

Стоп. За согласования вообще-то платим мы. Почему они у нас в доходах?

И тут до меня дошло. Значит, не мы заносим, а нам заносят! «Гармония» чей-то карман, а все эти консультации нужны для прикрытия.

Нормальная коррупция. Хоть что-то человеческое. Я даже выдохнул от облегчения. Правда, какой идиот додумался учитывать полученные взятки в официальной отчётности?

Я открыл расшифровку. Деньги поступали совершенно легально, по договорам, с уплатой налогов. Причём не только от муниципальных предприятий. Среди плательщиков обнаружились банки, крупные корпорации и несколько государственных структур. Суммы были такими, что я ещё раз проверил единицы измерения.

Все операции проходили аудит. Я попытался выяснить, за какие услуги платят такие деньги. В назначении платежей повторялась одна и та же формулировка:

«Прекращение обязательств по прежнему порядку».

Я открыл один из договоров. Первая страница выглядела обычно. Реквизиты, подписи, печати. А дальше шёл перечень обязательств, названия которых мне ничего не говорили. Я пролистал до конца. В графе «Стороны» значились две организации. Но подписей почему-то было три.

Я приблизил документ. Третья подпись стояла под словами «Согласовано. Претензий не имею». Кому она принадлежала, в договоре не указывалось.

Я вернулся к отчётности. Рядом обнаружился прогноз на семьдесят лет: одна кривая снижалась, другая росла. «Исходный режим» и «Переходный контур». Несколько минут я сидел неподвижно. Потом покрасил падающую кривую красным, растущую зелёным.

Таков был корпоративный стандарт.

•  •  •

В октябре мы с Машей зашли в торговый центр «Меридиан». Закрывался дорогой магазин одежды. Пустые вешалки валялись на полу, грузчики выносили манекены, взяв за ноги, по три штуки в охапке. Под потолком всё ещё играла весёлая музыка.

Хозяин, мужчина лет пятидесяти, стоял возле кассы и наблюдал за разгрузкой.

— Двадцать три года торговал! Одиннадцать магазинов было. А теперь два осталось.

— Аренда выросла? — спросила Маша.

— Да при чём тут аренда! Люди покупать стали только то, что им действительно нужно. Одежда изнашивается, конечно, её покупают. Но у меня-то дорогие коллекции, обновления каждый сезон! Раньше придёт женщина после развода — купит себе полмагазина. Мужик перед важной встречей костюм в кредит возьмёт. А теперь приходят, меряют, хвалят и говорят: спасибо, у меня уже хороший есть. Мы ведь чем торговали? Недовольством собой. А оно кончилось!

Он поднял с пола пустую вешалку и аккуратно повесил обратно.

— Самое поганое, мне тоже хорошо. Двадцать три года бизнес строил, а теперь закрываю и радуюсь. Думаю, может, в садоводы податься. Всегда хотел.

За его спиной висел плакат «Спасибо за покупку!». Маша смотрела на него так, словно он только что признался в убийстве собственной семьи.

— Антон, он же всё потерял.

— Не всё. Он сам сказал, что счастлив.

— Ты вообще слышишь себя?

У выхода висел новый баннер: «Вам больше не обязательно справляться со всем в одиночку». Ниже — логотип ООО «Гармония», объявление о наборе сотрудников и знакомая фраза про уицраора.

Внизу мелким шрифтом:

«Мы никого не уговариваем».

Через месяц в городе начались протесты.

•  •  •

Сначала люди требовали расследования, потом запрета процедур, затем полного прекращения эмоционального воздействия. Выходили с плакатами «Верните нам право на одиночество» и «Мои чувства — моя собственность».

Валерий Семёнович счёл требования разумными. Через неделю компания предложила противникам автономные территории.

И не какую-нибудь заброшенную деревню с перспективой выращивать картошку на минных полях, а благоустроенные поселения с домами, школами, больницами, независимым энергоснабжением и серьёзным финансовым резервом. Землю передавали в собственность, управление полностью отдавали жителям. Можно было въезжать, выезжать, работать, торговать, самостоятельно устанавливать правила.

Единственное отличие: территория защищалась от общей эмоциональной среды. В интернете тут же написали, что «Гармония» загоняет несогласных в гетто. Компания предложила дополнительные средства на улучшение жилищных условий.

Протестующие потребовали полной независимости. Компания согласилась. Потребовали, чтобы сотрудники «Гармонии» никогда не появлялись на территории без разрешения. Компания согласилась.

Кирилл сказал, что впервые видит капиталистов, настолько уважающих чужую свободу, что они готовы оплатить людям собственную тюрьму, лишь бы те сами назначили себе администрацию. Посёлки довольно быстро прозвали подаренными застенками.

Маша решила переехать в один из них.

Я не препятствовал. Она имела право на собственную жизнь. Помог собрать вещи, оплатил перевозку, проводил до машины. Перед отъездом она долго смотрела на меня, будто чего-то ждала.

— Антон, ты можешь хотя бы расстроиться?

Я попытался. Вспомнил наши вечера, поездки, первую встречу. Почувствовал любовь, благодарность и искреннюю радость за неё. Расстроиться не получилось. Она закрыла дверь очень тихо.

На следующий день я нашёл в шкафу Машин свитер. Серый, с растянутым воротом. Она всегда ругалась, когда я надевал его дома, потому что потом приходилось стирать. Я сел на кровать, взял свитер и попытался по ней соскучиться.

Звучит глупо. Но я действительно хотел почувствовать, что потерял любимого человека. Вспомнил, как она закрыла дверь. Как смотрела на меня, ожидая хоть какой-то реакции. Мне стало так нежно и хорошо, что я невольно улыбнулся.

Тогда я разозлился. Не на Машу. На себя, на эту проклятую работу, на неизвестно кого, кто сделал со мной такое. И впервые за долгое время почувствовал настоящий страх. Я сразу понял, что он исчезнет. Побежал на кухню, схватил ручку и написал на листе:

«Я не хочу, чтобы мне было хорошо, когда мне должно быть плохо».

Подчеркнул два раза. Потом сел и стал ждать.

Страх медленно уходил. Я чувствовал, как расслабляется живот, перестаёт колотиться сердце, становится ровным дыхание. Злость растворилась первой. Затем исчезло желание что-либо доказывать.

Я смотрел на написанное и понимал, что ещё несколько минут назад эти слова были невероятно важны. Теперь они казались немного детскими. В конце концов, кто определяет, когда человеку должно быть плохо? Неужели я действительно хочу страдать только потому, что привык?

Я перечитал фразу и нашёл в ней логическую ошибку. Исправил:

«Я хочу иметь возможность самому решать, когда мне должно быть плохо».

Вот это уже было точнее. Я задумался: зачем выбирать страдание, если можно обойтись без него? Ответа не нашёл. Листок остался лежать на столе.

Утром я обнаружил, что написал под ним:

«Вопрос снят».

Почерк был мой. Когда я это написал, не помнил.

•  •  •

Первые две недели Маша звонила почти каждый вечер. Рассказывала про соседей, работу, бесконечные собрания. В посёлке всё было устроено отлично: хорошие дома, своя больница, магазины, даже небольшой парк. «Гармония» не обманула ни в одной мелочи.

Маша снова могла злиться, обижаться, плакать. Однажды три часа ругалась с соседкой из-за парковки и потом весь вечер радовалась, что никто не помог им помириться.

— Представляешь, Антон, я опять могу быть несчастной!

Я поздравил её. Искренне. А потом она позвонила ночью.

— Тут странное происходит. Люди иногда просыпаются и спрашивают, когда нас выпустят.

— Откуда выпустят?

— Отсюда.

— Так ворота открыты.

— Вот именно.

Она рассказала, что у них появился мужчина, который каждое утро подходил к воротам, смотрел на пустую будку охраны и спрашивал, можно ли ему выйти. Ему объясняли, что можно. Он благодарил и возвращался домой.

На третий день председатель лично проводил его за ворота. Мужчина постоял на дороге, огляделся и заплакал от облегчения. Потом попросился обратно.

— Почему? — спросил я.

— Не объяснил. Только всё повторял, что там уже ждут.

•  •  •

Через неделю Маша прислала видеозапись. Комната, кровать, кресло у стены. На экране мигало время: 03:17.

Мужчина лет шестидесяти спал на спине. Вдруг открыл глаза, повернул голову к пустому креслу и сел. Несколько секунд смотрел туда с такой нежностью, что я невольно улыбнулся.

— Ну наконец-то, — сказал он.

Протянул руку, словно приглашая кого-то подойти. Потом лёг и заснул.

— Утром ничего не помнил, — объяснила Маша. — Он сам попросил отдельную комнату. Хотел хоть одну ночь побыть один.

— Может, сон?

— Может. Только у нас ещё четверо в это же время проснулись.

Она прислала вторую запись.

Другая комната. Женщина лет сорока просыпается в 03:17, поворачивается на бок и немного отодвигается, освобождая место на кровати.

Третья запись: молодой парень сидит на полу, обхватив колени. Внезапно поднимает голову, улыбается и протягивает обе руки вперёд. Я остановил видео.

— Маш, а что с защитой?

— Проверили. Всё исправно. Поставили дополнительную. Бесплатно.

— И?

Она долго не отвечала.

— Антон, ты когда-нибудь чувствовал, что тебя обнимают, хотя рядом никого нет?

Я посмотрел на пустой стул возле своего стола.

— Бывает.

— А я вчера почувствовала, что кто-то радуется, потому что я его наконец заметила.

•  •  •

Потом Маша перестала звонить.

Я подождал три дня. На четвёртый связался с администрацией посёлка. Мне вежливо объяснили, что Мария Сергеевна находится у себя дома, медицинская помощь ей не требуется, а общение с родственниками она временно ограничила сама.

Я поехал туда.

На въезде мне предложили переговорную с защитным стеклом. Сотрудник долго изучал мои документы, потом извинился и попросил не приближаться к перегородке без необходимости. Маша появилась через двадцать минут.

Она похудела, под глазами залегли тёмные круги. Села напротив меня, не снимая куртки. Вместо приветствия прижала к стеклу смятый лист бумаги.

«НЕ ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЙ, КОГДА СТАНОВИТСЯ ТЕПЛО».

— Это зачем?

— Чтобы не забыть.

— Что?

Она посмотрела на меня с усталым раздражением.

— Вот именно.

Потом рассказала, что последние три ночи провела одна. Отключила электричество, телефон, резервное питание. Даже часы сняла со стены, потому что их тиканье почему-то начало казаться ей чужим дыханием.

— И помогло?

— Сначала да. Стало тихо. Я впервые за месяц почувствовала, что действительно одна. Даже расплакалась от счастья.

Она помолчала.

— А потом кто-то обрадовался вместе со мной.

Я не сразу понял.

— Кто?

— Не знаю. Антон, я сидела в полной темноте. Дверь заперта, окна закрыты. И вдруг такое ощущение, будто меня очень долго искали и наконец нашли. Мне стало хорошо. Так хорошо, что захотелось открыть дверь и кого-нибудь впустить.

— Ты открыла?

— Нет.

Она посмотрела на смятый лист.

— Утром обнаружила, что замок всё-таки открыт. Я помню, как проверяла его перед сном. А вот как открыла...

Маша замолчала. Её взгляд медленно переместился за моё плечо.

— Нет, — сказала она.

Я обернулся. Позади была пустая стена.

— Маш, там никого нет.
— Я знаю.

Она попыталась отодвинуться от стекла.

— В том-то и дело.

Её пальцы побелели. Она зажмурилась и вдруг тихо заплакала.

— Пожалуйста. Я сама. Не надо мне помогать.

Несколько секунд она сидела, сжавшись, словно кто-то очень близкий пытался её обнять, а она не могла отстраниться. Я позвал сотрудника.

И тут она перестала дрожать. Плечи медленно опустились. Дыхание выровнялось. Маша открыла глаза и улыбнулась. Не натянуто, не механически. Словно только что получила прекрасную новость. Слёзы ещё блестели на щеках.

— Прости, Антон. Что-то меня сегодня совсем расклеило.

Она расправила смятый лист и долго читала.

— Маш, ты в порядке?
— Да. Теперь да.

Я почувствовал знакомое тепло в груди. И вдруг понял, что тоже радуюсь. Не потому, что Маше стало лучше. Я радовался так, словно только что удалось утешить кого-то, кто очень долго от меня прятался.

От этого ощущения хотелось плакать.

— А если я захочу вернуться, меня примут? — спросила Маша.
— Конечно.
— Даже после всего?
— Маш, никто на тебя не обижается.

Она кивнула, сложила лист и убрала в карман.

— Я ещё не решила.

Уже возле двери обернулась.

— Странно. Я ведь точно помню, что хотела остаться здесь навсегда. Только теперь не понимаю зачем.

Она вышла. Я посидел, глядя на пустое кресло за стеклом. Потом почувствовал, как кто-то рядом со мной радуется тому, что всё закончилось хорошо. Я хотел позвать сотрудника. Но вопрос вдруг показался глупым.

•  •  •

Ночью я проснулся на кухне. Часы показывали 03:17. За окном падал снег. Холодильник вздрогнул и загудел.

И вдруг я вспомнил тот вечер почти двухлетней давности, когда сидел здесь же и мечтал о мире, где хорошо работать могут только счастливые люди.

Как представлял перепуганных капиталистов, вынужденных заботиться о подчинённых. Как смеялся над собственной нелепой фантазией. Я ведь никому об этом не рассказывал.

Ни Кириллу, ни Маше.

Никому. Холодильник снова щёлкнул. Мне показалось, что кухня прислушивается. Не сосед за стеной. Не человек с подслушивающим устройством. Сами стены. Я сидел неподвижно, боясь даже мысленно произнести вопрос.

И тут на телефоне появилось уведомление из рабочего приложения. Старая заявка. Дата совпадала с той ночью. Время регистрации: 03:17. Я открыл.

Содержание обращения:

«Сделать подлинное счастье необходимым условием эффективной работы. Сделать заботу о людях экономически необходимой».

Ниже:

«По возможности устранить саму необходимость страдания».

Я узнал собственные мысли. Даже ту нелепую формулировку, над которой тогда смеялся. В графе исполнения стояло:

«Заявка исполнена. Новый режим введён. Получатель адаптирован».

Я посмотрел на дверь кухни. За ней было тихо. Потом на тёмное окно. В стекле отражались я сам, телефон и пустой стул напротив. Внизу карточки находилась кнопка «Оставить замечание».

Я нажал её. Пальцы дрожали. Я начал печатать:

«Я не этого хотел».

Успел написать только «Я не...» И в груди разлилось тепло.

Оно пришло постепенно. Сначала отпустило горло, затем исчезла тяжесть под рёбрами. Я вдруг вспомнил, сколько людей перестали мучиться, сколько семей помирились, сколько одиночества исчезло из мира.

Мне стало неловко за собственную неблагодарность. Ведь я получил именно то, о чём просил. Даже больше. Когда я снова посмотрел на экран, поле было пустым. Появилась отметка:

«Возражение заявителя урегулировано».

Я сидел на кухне и улыбался.

За окном падал снег. Холодильник гудел. Всё было совершенно нормально. И только свет я почему-то не выключал до утра.

•  •  •

На следующий день позвонили в дверь. На пороге стояла Маша с чемоданом. Зелёная куртка, покрасневший нос, мокрые волосы. Усталая, смущённая, совершенно обычная.

— Привет. Можно я у тебя немного поживу?

Я отступил. Она прошла на кухню, достала любимую чашку с отбитой ручкой.

— Ты же хотела остаться там, — сказал я.

— Хотела.

— А что изменилось?

Маша задумалась.

— Не знаю. Сначала всё время хотела вернуться в посёлок. Даже когда собирала вещи, думала, что передумаю. Потом как-то отпустило. Сижу дома, ничего особенного не происходит, а мне вдруг стало понятно, что я ужасно по тебе соскучилась.

Она улыбнулась.

— Только давай пока ничего не решать. Вдруг я снова передумаю.

Я обнял её. Маша сначала замерла. Потом тихо вздохнула и прижалась ко мне. И мне стало так хорошо, что я едва не заплакал. Вечером она разбирала вещи и нашла в кармане смятый листок. Тот самый, который показывала за стеклом.

Расправила, прочитала, нахмурилась.

— Антон, а ты помнишь, почему я это написала?

Я хотел объяснить.

Но она вдруг засмеялась.

— Да ладно. Завтра разберёмся.

Скомкала бумагу, бросила в мусорное ведро и пошла в спальню. Я остался на кухне. Лист лежал сверху, между упаковкой от печенья и пустым пакетом. Надпись ещё можно было разобрать. Я потянулся за ним.

Из спальни донёсся Машин смех. В груди стало тепло. Рука остановилась. Я выпрямился, закрыл ведро и взял телефон. На экране всё ещё была открыта карточка старого обращения.

«Возражение заявителя урегулировано».

Ниже появилась новая строка:

«Связанные обращения: 1. Статус: исполнено».

Пятнадцать лет я веду две колонки: приход и налог. С прибыли положено платить, это не трагедия, это арифметика. Жалуются те, кто путает налог с убытком. Я не путаю. У меня диплом.

Позавчера мама назвала меня Ирой. Ира, моя старшая сестра, умерла в девяносто восьмом, ей было двадцать шесть, и на похоронах у неё, по семейной легенде, была лучшая в её жизни стрижка. Стандартная ставка за такое: час с лишним грудь стягивает, будто зажало дверью лифта и держит, пока не доедет до нужного этажа. Я не реву. Я плачу. В смысле, вношу платёж. Разница есть, и она мне важна.

Бывший звонит в час ночи, дышит в трубку, ничего не говорит. Тариф известен: два дня хожу как выжатый лимон, но с чеком. Наташа из соседнего отдела каждый квартал сгружает на меня свою отчётность под соусом «у меня же трое детей, ты пойми». Я понимаю. Понимание облагается отдельной строкой, но тоже по фиксированному курсу, я давно всё посчитала.

У Наташи, для сравнения, кэшбэк. Наорала на меня при всём отделе, назвала тряпкой, на следующий день ей подняли премию. У злости льготный режим, декларацию даже заполнять не надо, всё в автомате. Несправедливо? Может быть. Но я плачу не потому, что жертва. Я плачу потому, что зарабатываю больше неё.

Тепло — это доход. Только приходит он в странной валюте. После хорошего разговора человек уходил от тебя с прямой спиной, а у тебя внутри оставалось тихое ощущение, будто деньги не заработала, но мир всё-таки закрыл день в плюс. Курс этой валюты никто не публиковал. Налог зато брали в твёрдой: сном, нервами и временем. Я называла его НДС, налог на доброту и сострадание. Вычетов не полагалось, зато налоговым инспектором мог стать любой встречный мудак.

Проблема была не в доходности. Проблема была в отчётности. То, что получаешь, в баланс почему-то не ставят, а то, что теряешь, списывается день в день. Я давно поняла: если хочешь производить тепло в промышленных объёмах, нельзя позволять каждому встречному приватизировать котельную. Не идеально, конечно. Наташа годами проходила у меня по статье «дешевле сделать самой, чем два дня отбиваться». Но в целом я оставалась в плюсе.

Поэтому, когда мне попалось объявление об оптимизации налога на нежность, меня заинтересовал не обещанный доход.

С доходом у меня и так всё было хорошо.

Меня заинтересовала ставка.

Объявление нашлось в довольно сомнительном месте. Я искала старую подборку серых бухгалтерских схем, а оказалась на закрытом форуме, где предлагали оптимизировать обязательства, существование которых законодательство почему-то не признавало. Ассортимент был богатый:
«Моральное банкротство под ключ. Кому должен, всем прощаю»;
«Вывод токсичных родственников за баланс. Без фактического переезда»;
«Обнуление супружеского долга. Без расторжения брака»;
«Возврат переплаченной вины за последние три года. Без справок и унизительных извинений».

Судя по отзывам, половина продавцов были мошенниками, вторая половина нуждалась в принудительном нравственном аудите. Но одно предложение выглядело особенно интересно.

УСН. Упрощённая система нежности.
Снижение ставки уязвимости до 0%. Эмоциональный доход сохраняется в полном объёме.
Устранение обязательной встречной уязвимости. Без уведомления второй стороны.
Следов в совести не оставляет.

ИИ-тьютор. Индивидуальное сопровождение. Оплата по результату.

Мелким шрифтом:

«Изменение поведения контрагентов не является основанием для отмены проведённых операций».

Отзывы выглядели неоднозначно.

«Рекомендую. После перехода перестал обижаться на тёщу. Тёща теперь обижается за двоих».
«Работает. Бывшая вернулась, я не возражал. Потом ушла, я тоже не возражал. Требую объяснить, где подвох».
«Разработчики, как вернуть прежнюю ставку? Не ради себя. Люди вокруг начали меняться».

На последний вопрос никто не ответил.

Я решила проверить.

ИИ-тьютор начал с аудита. Попросил описать десять последних случаев, когда мне было плохо из-за другого человека. Я загрузила таблицу на сто сорок строк с датами, обстоятельствами и примерной стоимостью восстановления.

«Благодарим за качественную первичную документацию», — ответила система.

Я почувствовала профессиональное уважение.

Затем последовало заключение:

«Обнаружены регулярные необоснованные эмоциональные списания. Предварительная эффективная ставка уязвимости: 34%».
— И что предлагаете?
«Перевод операций на упрощённый режим».
— Это вообще законно?
«Юридически значимых операций не выявлено».
— А морально?
«Большинство выявленных платежей основано на добровольном самоповреждении и обычаях эмоционального оборота. Документально подтверждённые обязательства отсутствуют».

Я задумалась.

— Но если я перестану страдать за других, не получится ли, что я стану хуже к ним относиться?
«Цель оптимизации: сохранение эмоционального дохода при устранении необоснованных издержек. Сокращение исходящего потока нежности не предусмотрено».

Вот это было уже интересно.

Первые две недели тьютор работал вполне разумно. Разбирал мои реакции, предлагал перестать продолжать неприятные разговоры мысленно после их завершения, отделять сочувствие от бесполезного самобичевания и не оплачивать чужие ошибки собственной бессонницей. Особенно его заинтересовали ночные звонки бывшего.

«Обнаружены регулярные платежи в пользу лица, не состоящего с вами в действующих договорных отношениях».

Я объяснила, что человеческие отношения устроены несколько сложнее.

«Принято. Уточните экономическое основание платежей».

Тут я задумалась уже серьёзно.

На третьей неделе появилась новая операция.

«Отмена обязательного встречного обеспечения».
— Что это означает?
«Возможность понимать и поддерживать другого человека без формирования эквивалентной собственной уязвимости».
— А он сможет так же глубоко понимать меня?
«Необязательно».
— И будет знать об этом?
«Уведомление контрагента не требуется».
— Получается нечестно.
«Укажите статью расходов, по которой вы обязаны компенсировать контрагенту разницу в чувствительности».

Я не смогла.

«Права третьих лиц на ваше страдание документально не подтверждены».

Ответ был настолько безупречен, что мне стало немного не по себе. Особенно когда система предложила окончательно подтвердить переход и предупредила, что результаты могут сохраняться после завершения сопровождения.

Я подтвердила.

Первое списание, которого не случилось, я заметила у мамы. Она снова назвала меня Ирой. Я помыла её, покормила, спела ту дурацкую песню про голубой вагон. Она несколько раз спросила, когда вернётся папа, хотя папа умер двенадцать лет назад. Потом плакала и извинялась, что путает нас с сестрой.

Я держала её за руку и чувствовала всё. Мне было жалко её, Иру, отца, всю нашу маленькую семью, которая постепенно исчезала, оставляя на кухне всё те же четыре чашки. Только ничего не болело.

Мама прижалась щекой к моей ладони. Сначала плакала, потом вдруг перестала. Не постепенно. Просто в какой-то момент дыхание стало ровным, и она подняла на меня глаза.

— Ира, а почему мне больше не жалко папу?

Я ничего не ответила.

Она нахмурилась, прислушалась к себе и медленно покачала головой.

— Нет. Жалко. Только как-то хорошо.

Потом ещё минуту не отпускала мою руку. Когда я попыталась встать, пальцы у неё сжались.

— Посиди ещё.

Я осталась.

Раньше часть тепла уходила на собственную боль, как электричество в старой проводке. Теперь проводка не грелась. Я уложила маму, поцеловала в лоб и впервые за пятнадцать лет легла спать с чистой прибылью.

Через два дня позвонил бывший. В час ночи, разумеется. У некоторых людей это не время суток, а форма собственности.

Он дышал в трубку, потом сказал, что ему плохо. Раньше к пятой минуте разговора у меня уже начинало сводить грудь. Теперь я просто понимала, что ему плохо. И впервые могла позволить себе понять это целиком.

— Приезжай, — сказала я.

Он приехал настороженный, будто ожидал либо скандала, либо примирения. Мы сидели на кухне, пили чай. Он минут десять рассказывал, как всё плохо, потом вдруг замолчал и сказал:

— Я ведь тогда всё испортил.
— Я знаю.
— Я три года тебе изменял.

— Знаю.
— И ушёл, когда ты начала ухаживать за мамой.

Он потёр лицо. Потом заговорил снова, уже не пытаясь выглядеть приличным человеком. Рассказал, почему изменял, чего боялся, зачем продолжал звонить и почему каждый раз надеялся, что я сорвусь и накричу на него.

Я слушала. Мне было тепло рядом с ним, и его собственная защита почему-то больше не находила причин держаться.

В какой-то момент он назвал имя женщины, о которой я никогда не слышала, и замолчал. Чашка тихо стукнула о блюдце.

— Зачем я тебе это сказал?

Я не ответила.

Он отодвинулся от стола. Стул скрипнул по полу.

— Даш. Я этого имени даже себе вслух не называл.

Его спина уже касалась стены.

— Ты что со мной делаешь?
— Ничего.

И это была чистая правда. Я не задавала специальных вопросов, не давила и даже не пыталась его простить. Он открывался всё сильнее, а мне оставалось только принимать. Впервые близость не делала меня беззащитной.

Я мысленно записала первую аномалию:

Встречная уязвимость: 0%. Побочные раскрытия: 1.

По моим внутренним расчётам, он уже потреблял больше тепла, чем умел перерабатывать.

Под утро он спросил:

— То есть мы можем попробовать снова?

Я задумалась.

— В принципе да.

Он даже улыбнулся.

— Тогда в чём проблема?
— Полный тариф тебе пока нельзя.
— Почему?
— Противопожарные требования.
— Очень смешно.
— Я не шучу. Ты на пробном режиме уже перегрелся.

Он отодвинул чашку.

— То есть ты меня любишь?
— Конечно, солнышко.
— Но отношений пока не будет?
— А зачем торопиться с оформлением? Тепло теперь проходит и без договора.
— Так не бывает.
— Бывает. Мы просто убрали лишнее оформление.

На пороге он остановился, потёр грудь, вышел, сделал два шага по лестничной площадке и вернулся.

— Даш. Можно я ещё минуту здесь постою?

Он стоял в дверях, не заходя.

— Только не разговаривай.

Я не разговаривала.

Через минуту он ушёл.

Я решила, что всему виной чай.

На следующий день он позвонил опять. Уже днём. Видимо, ночной тариф отменили вместе с уязвимостью.

— У тебя это заразное?
— Что именно?
— Я сегодня с Олегом ругаться собирался. Пятнадцать лет его терпеть не могу. А тут понимаю, почему он так сделал. Причём он всё равно неправ.
— Бывает.
— Я его солнышком назвал.

Я рассмеялась.

Он нет.

— Он потом про отца рассказал. Мы пятнадцать лет работаем вместе, я даже не знал, что у него отец умер.
— И что?
— И я ему кое-что рассказал.
— Что?
— Неважно. Вот это и страшно.

В тот вечер я спросила тьютора, может ли эффект распространяться на людей, которые не подключали УСН.

«Наблюдается вторичный перенос оптимизированных моделей взаимодействия».
— Без регистрации?
«Регистрация не является необходимым условием межличностного обучения».

Звучало разумно.

Даже слишком.

Наташа пришла ко мне с ноутбуком и тремя детьми. Детей, к счастью, оставила дома, но предъявляла при каждом возражении. Требовала закончить за неё квартальный отчёт, угрожала начальством, собственной отставкой и гибелью российской экономики. Раньше всё это отлично работало. Теперь я искренне ей сочувствовала, но отчёт делать не собиралась.

Когда привычные способы взыскания перестали приносить доход, Наташа села за таблицы сама. Через пять минут закрыла ноутбук.

— Не могу.
— Тогда давай посмотрим, что мешает.
— Мне всё мешает! Ты не представляешь, как меня от этого трясёт!

Я придвинула стул и осторожно дала теплу пойти глубже. Наташа ещё что-то говорила про несправедливость, ненавистную работу и мою бессовестность, но постепенно перестала повышать голос. Открыла таблицу, начала сверять цифры, нашла ошибку в формуле.

Через несколько минут она вдруг перестала печатать.

— Даш, меня ведь только что понесло?
— Ещё как. Ты обещала меня уничтожить.
— Помню.

Она посмотрела на экран, потом на свои руки.

— И слова помню. И почему разозлилась, понимаю. Только самой злости не помню. Вообще.

Я промолчала.

— Я знаю, что меня трясло. Но даже представить не могу, как это ощущалось.

Наташа попробовала вспомнить свой срыв. Нахмурилась, открыла рот, будто собираясь повторить прежние обвинения, и остановилась. На её лице появился совершенно новый страх.

— Погоди. А мне точно было так плохо?
— Наташ, ты чуть ноутбук об стену не разбила.
— Это я помню. Только не понимаю, как могла. Даш, что ты со мной сделала?
— Провела санацию.
— Моей психики?!
— Не драматизируй. Внешнее управление не вводили, собственника не меняли.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня.

— А собственника предупредить нельзя было?

Я не нашлась с ответом.

Наташа открыла таблицу и продолжила работать. Минут через десять даже попросила не отвлекать.

Через неделю она сама закрыла квартал и перестала тратить больше сил на сокрытие собственного незнания, чем на саму работу. Эксплуатация моей уязвимости перестала окупаться, а новая модель внезапно оказалась дешевле.

Правда, я ещё несколько дней вспоминала её лицо.

Она прекрасно знала, что произошло. Помнила каждое слово, обстоятельства, собственные поступки. Но когда пыталась вспомнить, насколько ей было плохо, обнаруживала в памяти пустое место.

Событие осталось.

А вот внутреннего свидетеля уже не было.

Начальник отдела закупок пытался заставить молодую сотрудницу подписать документ задним числом. Я подошла, знакомое тепло растеклось по кабинету, и начальник неожиданно признался, что боится сорвать контракт и остаться без премии.

Девушка посмотрела на него с таким сочувствием, будто он только что рассказал о неизлечимой болезни.

— Господи, да что же вы раньше не сказали? Я подпишу.

Она уже взяла ручку. Ещё минуту назад он собирался подставить её под служебную проверку. Теперь она сама собиралась помочь ему это сделать.

— Пожалей его, пожалуйста, без подделки документов.

Девушка остановилась и медленно положила ручку.

— Что это было? — спросил начальник.
— Неудачная проводка.

Я и сама не до конца понимала, как её правильно исправить.

Вечером открыла тьютора, чтобы разобраться с адресным воздействием, пока кто-нибудь от избытка нежности не поручился по чужой ипотеке.

Вместо чата была пустая страница.

Я обновила её, проверила зеркало, старую ссылку, форум. Тема УСН исчезла. Не закрыта и не перенесена, её будто никогда не было. Соседние объявления оставались на месте. «Моральное банкротство. Кому должен, всем прощаю» даже объявило скидку на повторное прохождение.

В личных сообщениях лежала запись от пользователя без аватара:

«Их вчера накрыли. Не ищи. Переписку сотри».

Я открыла профиль. Страница не существовала. Вернулась в сообщения. Текста уже не было.

В приличной серой схеме должен существовать хотя бы один жулик, которому можно предъявить счёт. Здесь контрагент исчез, не оставив даже процедуры банкротства.

Больше всего я боялась потерять льготу. За несколько недель я привыкла жить без обязательных эмоциональных списаний и совершенно не хотела возвращаться к старым тарифам.

Но наутро мама снова назвала меня Ирой. Я обняла её, и она успокоилась. Всё было на месте: любовь, жалость, тепло. Никакого внутреннего ожога.

Ноль процентов.

Тьютора больше не было.

УСН осталась.

Через неделю из головного офиса пришёл приказ прекратить использование несанкционированных программ психологического воздействия. Сисадмин проверил компьютеры и ничего не нашёл.

— Как ничего? А почему они тогда продолжают?
— Потому что научились, наверное.

Юристы попытались подготовить запрет на УСН, но не смогли объяснить, что именно следует запретить. Разговаривать друг с другом? Сочувствовать? Не поддаваться на давление?

В итоге запретили использование несанкционированного программного обеспечения.

Приказ исполнили все.

Ничего не изменилось.

А потом я начала замечать, что новый порядок распространяется неравномерно. В одних местах люди уже спокойно помогали друг другу, в других по-прежнему торговались за каждую крупицу человеческого отношения. Причём там, где старые правила держались особенно крепко, жить по ним становилось всё тяжелее.

Возле круглосуточного магазина сидел мужчина с рюкзаком. Бесплатный суп он не взял, ночлежку послал подальше, а женщину, предложившую помощь с документами, спросил, сколько ему потом придётся отработать. Та обиделась и ушла. У нас вообще помощь часто заканчивалась, как только получатель начинал уточнять условия договора.

Я села рядом.

— Чего надо?
— Ничего.
— Так не бывает. Бесплатно только бьют.
— А я по другой системе работаю.

Он хмыкнул, придвинул рюкзак и отвернулся. Я осторожно позволила теплу разлиться между нами.

Через несколько секунд мне захотелось немедленно прекратить транзакцию.

В меня полезло что-то густое, холодное, слежавшееся годами. Запах мокрого картона, скрип железной двери, привычка спать лицом к выходу, мгновенно просыпаться от чужих шагов. Я вдруг точно знала, почему нельзя отвечать на слово «брат», зачем прятать документы отдельно от денег и почему улыбка человека в чистой куртке иногда опаснее кулака.

А потом пришло самое мерзкое.

Добрые голоса.

«Мы же помочь хотим». «Ты только нам доверься». «Ну что ты как зверь?»

За одной такой фразой щёлкнул замок. За другой последовал удар. Третью произнесли, прежде чем отобрать последние деньги.

Всё это были чужие воспоминания. Но я настолько ясно чувствовала их, что невольно прижала сумку к животу. Я никогда не была в том подвале, где щёлкал замок, однако почему-то помнила, сколько ступенек ведёт вниз.

— Ты чего побледнела? — спросил мужчина.
— Превышение ПДК.
— Чего?
— Предельно допустимой концентрации человеческого скотства.

Он зло прищурился.

— Это ты меня скотом назвала?
— Нет. На тебя двадцать лет сливали. Причём без лицензии и экологического сбора.

Он открыл рот, но не ответил.

Я чувствовала, как внутри него начинает подтаивать огромный старый завал. Не память, не осторожность, не способность распознавать опасность. Размокало что-то другое: уверенность, что любой человек обязательно воспользуется твоей слабостью, если дать ему возможность.

И чем свободнее становилось ему, тем больше в меня натекало подробностей.

Среди них оказались люди, которые искренне считали себя хорошими. Один заставлял благодарить за объедки. Другой предлагал работу, а потом не платил. Третий помогал восстановить документы, пока не узнал, что человек не собирается бесплатно убирать его участок.

Особенно запомнилась женщина, которая фотографировала его с пакетом продуктов. Воспоминание сохранило не её лицо, а то, как долго пришлось держать пакет на вытянутых руках, пока она выбирала удачный ракурс.

Я почувствовала такую густую, чужую обиду, что на мгновение перестала понимать, где заканчивается его жизнь и начинается моя.

— Хватит, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Что?
— Ты меня греешь, а сама уже вся в этом дерьме.

Он протянул руку, будто собирался помочь мне подняться, но остановился, не дотронувшись.

— Слушай, ты ведь тоже сейчас начнёшь говорить, что просто помочь хочешь?

Я уже открыла рот.

И замолчала.

Именно это говорили многие из тех, чьи голоса до сих пор шевелились у меня в голове.

Сашу я решила отогревать постепенно: у него отпускало, а у меня уже зашкаливала ПДК человеческого скотства. Устроить экологическую катастрофу в собственной голове ради одного доброго дела было бы слишком даже для нашей бухгалтерии.

Я убавила поток. Саша несколько раз глубоко вдохнул, посмотрел на пакет с едой и придвинул его к себе.

— А ночлежка где?

Я назвала адрес.

— Документы забирают?
— Не знаю. Давай выясним.
— А уйти утром можно?
— Позвоним, спросим.

Он достал старый телефон и сам набрал номер. Разговаривал грубовато, уточнял условия, переспрашивал. Ему предложили место, объяснили порядок заселения. Он записал адрес на обороте чека и только после этого начал есть.

Осторожности в нём не убавилось. Просто теперь она перестала запрещать ему пользоваться собственной головой.

Я сидела рядом, пытаясь избавиться от ощущений, которых у меня никогда не должно было быть. Никакого привычного внутреннего ожога не возникло. УСН работала исправно. Только в памяти теперь обнаруживался чужой подвал, чужая железная дверь и совершенно чужое знание, как пахнет бетон, когда долго лежишь на нём щекой.

— Слушай, — сказал Саша. — А ты чего тут со мной возилась?
— Экологическая санация.
— Меня, что ли?
— Нет. Последствий хозяйственной деятельности.

Он посмотрел на меня, на пакет с едой, потом снова на телефон.

— И много такого?

Я вспомнила всё, что только что прошло через меня.

— Саш, там не просто превышение нормативов. Там старый мир целиком под рекультивацию.

Он впервые засмеялся.

Я тоже улыбнулась, хотя чужая память ещё долго не отпускала.

Старый мир экономил на тепле. А расходы на утилизацию собственного дерьма предусмотрительно оставил пострадавшим.

Тем временем оказалось, что новая система вполне обходится без меня. Кто-то после хорошего разговора звонил матери, кто-то переставал орать на подчинённого, кто-то впервые за год нормально разговаривал с женой, а оттуда что-то уходило дальше.

Я привыкла считать нежность расходной статьёй.

Оказалось, это был оборотный капитал.

Причём с совершенно неприличной доходностью. После передачи нежность не всегда исчезала с баланса. Хуже того, у получателя она начинала приносить собственные проценты.

И тогда новая система столкнулась с человеком, который совершенно не собирался в неё переходить.

Один блогер специализировался на публичных скандалах. Его схема была проста: найти людей, вывести на конфликт, снять ответную агрессию и продать зрителям очередное доказательство того, что кругом одни сволочи. Дважды он приезжал к нашим сотрудникам, но получались скучные ролики, где люди спокойно отвечали на провокации.

На третий раз блогер решил действовать решительнее.

Я выходила из офиса, когда увидела небольшую толпу. Он орал на девушку у входа, оператор снимал.

— Вы тут людей перепрошиваете! Лишаете воли!

Девушка улыбнулась.

— А вам разве плохо от того, что люди друг друга любят?
— Не смей меня обрабатывать!

Он шагнул вплотную, схватил её за плечо. Она осторожно убрала его руку.

Блогер замахнулся.

Оператор первым перехватил ему руку.

— Ты охренел? Ты же со мной!
— Конечно, с тобой.
— Тогда какого хрена ты за них?
— Я за тебя, дурак. Не хочу, чтобы ты сейчас кого-нибудь покалечил.
— Предатель!

Оператор не отпустил руку. Подошли ещё люди.

Никто не ударил.

Вот это было самое неправильное.

Один мужчина удерживал блогера за плечи, другой придерживал локоть, пожилая женщина обняла его сзади и тихо просила не драться. Он вырывался, матерился и кричал, чтобы его отпустили, а люди отвечали ласково, но держали так крепко, что он не мог размахнуться. Тёплая ладонь лежала между лопатками, кто-то придерживал его, чтобы он не ударился о стену.

— Уберите от меня руки!
— Конечно. Только перестань драться.
— Я вас всех засужу!
— Хорошо.
— Вы не имеете права!
— Не имеем права тебя бить, — сказал оператор. — Вот и не бьём.

Блогер дёрнулся, потерял равновесие, и несколько человек одновременно подхватили его. На секунду он оказался целиком окружён чужими руками.

И замер.

Кажется, именно тогда он впервые действительно испугался. Не потому, что ему угрожали. Потому что никто не боялся его.

Как только он перестал вырываться, его сразу отпустили. Он отошёл, тяжело дыша. Оператор поднял телефон.

— Воды хочешь?
— Пошёл ты.
— Хорошо. Если передумаешь, я рядом.

Блогер посмотрел на него так, будто тот умер и вместо него вернули другого человека.

Он так и не стал добрым. Кажется, возненавидел нас ещё сильнее.

Но теперь его ненависть никому особенно не мешала.

Удерживали его пятеро. Ни одного удара, ни одной травмы, даже куртку не порвали.

Расходы на пресечение агрессии удалось снизить практически до нуля. Правда, сам клиент остался крайне недоволен качеством обслуживания.

Позже я спросила оператора, когда он перешёл на УСН.

— Да никуда я не переходил.
— Тогда почему остановил его?

Он пожал плечами.

— Посмотрел на вас. Подумал. На кой чёрт мне помогать другу ломать себе жизнь ради просмотров?
— И всё?
— И всё. Так ведь реально выгоднее.

По крайней мере, сам он был уверен, что просто увидел работающий способ и выбрал его.

Запись разошлась по сети. Блогер заявил, что его предали. Оператор ответил, что дружба не обязывает соучаствовать в каждой глупости. Спонсор потребовал вернуть аванс за несостоявшийся конфликт.

Под роликом спрашивали, где можно научиться так обнимать.

Нашлись, конечно, и люди, которым нравилось пожёстче. У них была отдельная бухгалтерия: то, что остальные проводили как ущерб, они оформляли как оказанную услугу. Пока условия устраивали обе стороны, баланс прекрасно сходился.

Если клиент добровольно заказал ущерб и подписал акт, бухгалтерия возражений не имеет.

Потом я услышала в автобусе знакомую интонацию. Две совершенно незнакомые женщины спорили из-за места, одна уже повысила голос, а вторая вдруг сказала тихо:

— Не защищайся, солнышко. Я же не нападаю.

Я повернула голову.

Женщину я видела впервые.

Через минуту они уже спокойно обсуждали, кому удобнее сидеть ближе к выходу.

Я вышла на две остановки раньше. Не потому, что испугалась. Просто захотелось пройтись.

А через несколько дней исчез ещё один старый инструмент. У нас в подъезде жила женщина, которая годами добивалась своего фразой: «Всё, больше со мной можете не разговаривать». Обычно её догоняли, уговаривали и соглашались хотя бы наполовину. На этот раз она объявила бойкот соседям из-за парковки.

Все расстроились, пожелали ей хорошего вечера и продолжили пить чай без неё.

Она дошла до двери, открыла её, постояла, потом закрыла обратно.

— Вы вообще будете меня останавливать?
— А ты хочешь, чтобы тебя остановили?

Она смотрела на нас секунд пять.

Потом села обратно.

Раньше её расположение было дефицитным товаром.

Теперь торговаться стало нечем.

Через полгода я снова открыла старый форум. Кто-то успел создать новую тему:

«Кто помнит УСН? Где сейчас взять тьютора?»

Ответы появились быстро.

«Не туда написал».
«Тут серые схемы обсуждают. УСН уже в клирнете».
«Тьютор ему нужен. Спроси у ChatGPT, ты будто первый раз живёшь».
«Его полгода никто отдельно не берёт. Люди друг от друга переходят».
«У моей дочери это на классном часу было».
«А у нас в офисе просто говорят: не плати НДС».
«Какой ещё НДС?»
«Налог на доброту и сострадание. Ты вообще где последние полгода был?»
«Модератор, удали тему. Тут всё-таки нелегальные схемы обсуждают, а не то, что детям уже в школе объясняют».
«Поддерживаю. Ещё бы таблицу умножения сюда принёс».

Через минуту тему действительно удалили.

Я ещё раз свела баланс. Мама стала спокойнее. Наташа больше не перекладывала на меня работу. Бывший перестал звонить ночью. Саша сам проверил условия ночлежки и впервые за долгое время согласился принять помощь. Человек, который никогда не пользовался тьютором, остановил друга от драки просто потому, что так оказалось разумнее. Люди, которых я никогда не видела, передавали тепло дальше, даже не зная, откуда оно вообще взялось.

Ущерб обнаружить не удалось.

А прежние правила всё чаще давали отрицательную доходность.

Схему закрыли. Оборот остался.

И тут я поняла, что самое страшное: никакой революции не произошло. Никто не захватывал власть, не отменял прежние правила и не заставлял людей жить по-новому. Просто страх, обиды и взаимное мучение вдруг оказались слишком дорогими.

А потом появилась альтернатива.

Старый мир никто не ломал. Его просто списали как нерентабельный.

Не бойся, котик. Здесь тебя никто не будет резать, душить или утаскивать под кровать. Для нормального ужастика это, конечно, серьёзный недостаток. Кому нужны чудовища, которые даже убить толком не собираются? Но ты не расстраивайся, хороший мой. У нас тут кое-что поинтереснее. Представь, что тебя очень-очень любят. Совершенно искренне. До дрожи, до слёз, до последней крохотной обидушки. И никак не могут понять, почему тебе от этого становится не по себе.

Ты пытаешься держать дистанцию.
А потом понимаешь, что держать её уже негде.
Мур-мур, лапушка. Ну чего ты сразу напрягся? Мы ведь ещё даже не познакомились.

Славик, например, очень не любил, когда его называли Славиком. В сорок три года он считал это достаточным основанием для небольшой войны. Вообще-то мужчина был вполне приличный: помогал соседке таскать картошку, подкармливал бездомного кота, которого принципиально называл «гражданин», и ни разу не ударил человека за слово «вкусняшки», хотя возможность такая представлялась неоднократно. Но когда в подъезде кто-то повесил объявление «Дорогие соседушки, солнышки наши, пожалуйста, не хлопайте дверочкой, ей больненько», Слава почувствовал, что цивилизация исчерпала кредит доверия.

Он сорвал бумажку, скомкал её и только тогда заметил, что пальцы испачкались чем-то розовым. Вероятно, клей попался дрянной. Слава потёр большой палец об указательный, и между ними вытянулась тонкая полупрозрачная ниточка, пахнущая клубничным молоком. Ниточка медленно сократилась, собралась в крохотную каплю и впиталась прямо в ногтевую пластину. Под прозрачной поверхностью расплылось маленькое розовое пятнышко, словно кто-то капнул клубничного сиропа с обратной стороны. Слава принялся яростно тереть палец, но пятнышко осталось на месте, а под ногтем возникло странное тепло, постепенно превращавшееся в невероятно приятное щекотание.

От этой нежности его чуть не вывернуло.

«Ути, какой сердитый», — прозвучало внутри указательного пальца.

Слава бросился домой, сунул руку под кран и минут пять яростно намыливал её хозяйственным мылом. Розового на коже не было видно, она скрипела от чистоты, зато тепло постепенно перебиралось к запястью, ласково задерживаясь возле каждого сустава. Особенно приятно становилось, когда он матерился. От короткого «сука» по предплечью прокатилась волна мягкого удовольствия. От обстоятельного пятиэтажного проклятия у него расслабились плечи, в животе сладко заурчало, а где-то возле сердца возникло совершенно нелепое чувство, будто его очень давно и очень сильно любят.

«Вот умничка, выговорился, — довольно зашуршало под кожей. — Столько всего держал в себе, бедненький. Ну ничего, сейчас мы тебя пожалеем. Давай сердитую ручку, чмокнем в больное местечко. И вторую давай. И вот тут под рёбрышками у тебя тоже что-то колется, да? Ути, сколько обидушек! Как же ты их все один носишь, котёночек?»

Слава попытался разозлиться ещё сильнее. Вспомнил начальника, который второй месяц обещал премию, соседей, поставивших велосипеды поперёк лестницы, и особенно того кретина, который придумал слово «вкусняшечки». Злость поднялась привычная, добротная, с многолетним стажем и вполне обоснованными претензиями к окружающему миру. Но где-то под грудиной её уже ждали. Что-то тёплое, розовое, невероятно довольное осторожно подхватило первый сердитый комок, ласково покачало и прижало к себе. Слава почувствовал, как ярость пытается расправить колючки, а их уже одну за другой целуют в острые кончики. Удовольствие оказалось таким густым, что он на секунду потерял мысль. Начальник по-прежнему был сволочью, премию по-прежнему не платили, но теперь где-то внутри обнаружилась маленькая, насмерть обиженная бесячка, которая столько месяцев таскала на себе всю эту несправедливость и ни разу не получила даже крошечного объятия. Господи, бедная какая. Уставшая. Вся в колючечках, лапочки дрожат, носик сердитый. Как она вообще там жила без ласки?

«Ути-и-и, нашли сердитенькую! Ну иди сюда, колюченькая моя. Не бойся, мы тебя не выбросим. Хочешь злиться? Злись, хорошенькая! Кусайся, топай лапочками, ругай своего противного начальника. Мы всё понимаем, ты же не от хорошей жизни такая кусаченькая. Давай пузико погладим? Не даёт пузико! Ой, какая самостоятельная, какая принципиальная бесячка! Ну тогда в спинку чмокнем. Мур-мур. Вот так. Ещё немножечко. Видишь, уже не так больненько?»

Слава выругался, пытаясь вернуть себе нормальное бешенство, но получилось только хуже. Каждое матерное слово будто выдавливало из злости новую капельку тёплого розового удовольствия. Он совершенно отчётливо ощущал, как раздражение размокает, теряет привычную твёрдость, распускается тонкими липкими ниточками. Они просачивались между колючками бесячки, обволакивали её крохотное сердитое тельце и проникали всё глубже, туда, где она ещё хранила свои настоящие, совершенно заслуженные обиды. Кисель не пытался их отнять. Он умилялся каждой, осторожно брал на ручки и согревал, пока обида не начинала сладко поддаваться изнутри. Бесячка ещё требовала наказать виновных, но между требованиями уже осторожно подставляла носик для поцелуя. Особенно унизительно было то, что Славе самому хотелось её погладить. Ему ведь тоже было её жалко. До слёз, до сладкой тяжести в груди, до совершенно неприличного желания забрать все свои обиды на ручки и пообещать, что больше никто их не обидит. Даже если для этого придётся обнять весь проклятый подъезд.

Но с ногтем всё-таки надо было что-то делать. Слава поднёс палец к глазам и увидел под прозрачной пластиной маленькое розовое пятнышко. Оно чуть заметно пульсировало, будто уютно устроилось на новом месте и теперь проверяло, достаточно ли там мягонько. Славу передёрнуло от отвращения. Он попытался сковырнуть верхний слой ногтя, но пятнышко испуганно сжалось в крохотную дрожащую капельку. И тут внутри немедленно защемило от жалости. Бедненькая. Малюсенькая совсем, забилась в уголочек, никому не мешает, а её уже выковыривать собрались. Отвращение никуда не исчезло, но стало каким-то странным, тёплым, щекочущим. Славе по-прежнему было мерзко от мысли, что в ногте живёт неизвестная дрянь, и одновременно до слёз жалко эту дрянь, которую собирались выгнать из уютного домика. Он даже поймал себя на том, что осторожно прикрыл заражённый палец ладонью, словно защищая маленькое существо от самого себя.

«Ну зачем же так, котёночек? Мы же только поселились. Даже лапочки ещё не расправили. Ты ведь сам знаешь, как неприятно, когда тебя откуда-нибудь гонят. А мы хорошие, тихонькие. Видишь, даже не кусаемся. Это ты нас кусать собираешься, сердитенький мой! Ути, какой грозный хозяин!»

Слава выругался и полез за пассатижами. Если эта розовая сволочь рассчитывала, что он пожалеет паразита и позволит устроить в ногте филиал детского сада, то совершенно напрасно.

Именно в этот момент в голову совершенно некстати полез Володя.

Сначала Слава почувствовал под щекой сбившуюся наволочку. Перед глазами была мужская шея с родинкой возле левого уха, из-под одеяла тянуло холодом, а Володя опять отвернулся к стенке, хотя обещал поговорить перед сном. Стало до слёз обидно: целый день на ногах, ужин приготовила, бельё перестирала, а он даже повернуться не хочет. Рука сама потянулась поправить ему ворот майки. Маленькая рука, с облупившимся лаком и тонким обручальным кольцом. Всё было совершенно привычным, своим, и ни одна мысль не казалась странной.

— Люсь, ну дай поспать, мне завтра в шесть, — пробормотал Володя.

Пассатижи грохнули на кухонный пол. Слава снова стоял у раковины, но щека ещё помнила грубую наволочку, а пальцы правой руки оставались чуть согнутыми. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он находится, как его зовут и почему рядом нет Володи. Хуже всего было то, что за эти несколько секунд он совершенно не удивлялся ни чужим рукам, ни чужой кровати, ни чужому мужу. Удивляться было некому.

А теперь он снова был Славой. С собственной женой Ириной, собственной кухней и совершенно чужой тоской по человеку, которого никогда не встречал.

Причём тоска никуда не собиралась уходить.

Он попытался вспомнить, когда умер Володя, и немедленно увидел похороны. Мокрый гравий под ногами, дешёвые искусственные цветы, чью-то ладонь на плече. Слава знал, что в восемьдесят седьмом ему самому было четыре года. Но это нисколько не мешало ему скучать по человеку, которого похоронили почти сорок лет назад.

«Ути, какая хорошенькая память, — довольно заурчало под грудиной. — А главное, сколько в ней любви! Ну зачем же добру пропадать, если соседушка одна не справляется? Мы же можем поделиться. Тебе кусочек её нежности, ей немножечко твоей решительности. А потом перемешаем, чтобы никто не чувствовал себя одиноким».

Слава хотел возмутиться, но из-за стены донеслось сердитое:
— Да сколько можно сверлить, вашу мать!

Он не сверлил. Пассатижи по-прежнему валялись на полу. Однако голос был Людмилы Аркадьевны, а злость в нём стояла такая знакомая, такая родная, что Слава узнал её немедленно. Это была его злость. Ещё недавно она замечательно помещалась у него в груди, а теперь соседка распоряжалась ею без спроса, пока он сам стоял на кухне с чужими воспоминаниями и испытывал щемящую жалость к покойному Володе.

Он схватил телефон и набрал соседку.
— Людмила Аркадьевна, вы там совсем охренели?
— Это ты охренел, Славик! Я объявление два часа печатала!

Слава потребовал объяснить, какое ещё объявление, и услышал, что дверочке больненько, когда хлопают, а у некоторых бессовестных жильцов вообще ни капли сочувствия. Он медленно опустил телефон. Людмила Аркадьевна никогда прежде не употребляла слово «охренели», зато теперь он отлично чувствовал её раздражение. Причём раздражалась она не на него, а как-то изнутри него самого: с привычным желанием послать всех к чёртовой матери, хлопнуть дверью и три дня принципиально не здороваться.

А ему было жалко дверь. Старенькая ведь, сколько лет людям служит, а они ею хлопают, не задумываясь. И соседушку жалко. Сидит одна, колено болит, Володеньки нет, старается сделать подъезд уютнее, а тут какой-то здоровенный Славик её объявление порвал.

— Верните мне мою злость! — заорал Слава.
— Да подавись ты ею! — ответила Людмила Аркадьевна.

И обоих одновременно накрыло таким тёплым, умилённым удовольствием, что Слава выронил телефон, а соседка за стеной застонала.

«Ути, какие дружненькие, — промурлыкало под грудиной. — Один сердится, другая сочувствует. А можно наоборот! Смотрите, сколько хорошеньких сочетаний получается, когда перестаёшь жадничать своими чувствами!»

Слава ударил кулаком по стене. От боли у него выступили слёзы, но заплакала почему-то соседка. Он услышал её всхлипывания, ощутил, как по чужим щекам текут горячие дорожки, и одновременно испытал совершенно неприличную нежность к собственному кулаку. Бедная рученька, ударилась. Хорошая, сильная, решительная рученька. Сколько же ей пришлось пережить рядом с таким нервным хозяином! Хотелось погладить её, поцеловать ушибленные костяшки, завернуть в мягкое полотенчико и больше никогда не заставлять делать ничего грубого.

— ПРЕКРАТИ!

«Сейчас, лапушка. Только ручку пожалеем».

Слава зажал рот свободной рукой. Последнее прозвучало его собственным голосом.
Из-за стены донеслось осторожное:
— Славик, а можно ещё немножечко?

Он хотел спросить, чего именно, но уже знал. Людмиле Аркадьевне понравилось его бешенство. Раньше ей приходилось самой злиться на управляющую компанию, на цены, на одиночество, а теперь можно было просто взять готовую, отлично выдержанную мужскую ярость и завернуться в неё, будто в одеяло. Правда, долго сердиться у соседки тоже не получалось. Слава чувствовал, как за стеной её новая злость размягчается, становится уютной, обрастает крохотными розовыми ниточками. Старушка только что собиралась высказать ему всё о неправильном воспитании современной молодёжи, а теперь вдруг испытывала такую жалость к этому здоровенному, несчастному Славику, что захотелось накормить его супом.

— Славик, я ведь тебя сейчас послать хотела, а мне тебя почему-то обнять хочется. Прямо противно.

Слава хотел броситься к двери, но за стеной закряхтело больное колено, и пришлось остановиться. Не бросать же старушку одну в таком состоянии.

Вот тут он испугался по-настоящему.
Потому что жалость пришла от Людмилы Аркадьевны. А решение остаться он уже принял сам.

Он попытался вспомнить Ирину, и внутри сразу потеплело. Вот она, родная, любимая, самая близкая. Её сонное ворчание, привычка греть ладони о кружку, смешная родинка на плече. Всё на месте, всё своё. Только рядом с её образом уже шевелилась целая сеть из тоненьких вязких ниточек. Они ласково липли к соседке, к покойному Володе, к кому-то этажом ниже, к совершенно незнакомой женщине из соседнего дома, которая только что нашла потерянные ключи. Ниточки нежно потягивались, соприкасались, слипались розовыми капельками, и по ним непрерывно перетекало что-то тёплое, сладкое, до неприличия хорошенькое.

И ведь всё это было своё! Самое настоящее, родное, до слёз дорогое. Слава искренне радовался за женщину с ключами, переживал за соседушкино колено и с такой нежностью вспоминал Володю, что захотелось приготовить ему любимую селёдочку. Только Володя давно умер, женщину с ключами он никогда не видел, а половина этих милых, уютненьких переживаний ещё вчера вообще не существовала в его жизни.

«Ну что ты, котёночек, — замурлыкало где-то возле сердца. — Никого мы у тебя не отнимаем. Ириночка твоя, самая-самая любименькая. Просто теперь у тебя ещё столько роднулечек! Всем найдётся местечко, всех пожалеем, всех согреем, никого не оставим необнятеньким. Ты только не жадничай, лапушка. Тебя ведь тоже любят. Мур-мур, какой ты у нас теперь нужненький!»

Слава хотел возразить, что совершенно не просил столько близких людей, но по одной из ниточек вдруг прикатилось крошечное, невероятно счастливое чувство: кто-то наконец-то дозвонился маме. Он улыбнулся, даже глаза увлажнились. Хорошо же, что дозвонился, бедненький. Мама ведь волновалась. Он даже знал, как сильно. А когда попытался вспомнить, чья именно это мама, изнутри тут же раздалось ласковое:

«Ну какая разница, солнышко? Мамочка же. Хорошенькая. Наша».

И ещё одна ниточка с тихим влажным чмоком прилипла к сердцу.

Телефон зазвонил так неожиданно, что Слава вздрогнул. Звонила Ирина. Он схватил трубку с таким облегчением, будто услышал спасательный вертолёт.

— Слав, я с отчётами задержусь. Ты дома?

— Ир, слушай внимательно. Тут какая-то дрянь. Я не шучу. Розовая, липкая, в ноготь впиталась. И теперь я помню чужого мужика, соседка матерится моими словами, а ещё мне почему-то хочется всех жалеть.

— Слав, ты пил?
— Да какое пил! Я сейчас даже тебя жалеть начну!
— Меня можешь, я сегодня с отчётами до семи сижу. Только объясни нормально.
Он объяснил. Сначала путался, перескакивал с одного на другое, потом вспомнил про женщину с потерянными ключами.
— Ир, я помню, как она подкладку в сумке выворачивала, как ногтем за шов зацепилась. А ключи были с зелёной уткой. Ир, я эту женщину в жизни не видел!

Ирина попросила подождать. Слава услышал приглушённый разговор, удивлённое женское «да, а что?» и звук отодвигаемого стула.

— Слав, всё совпало. Это наша Оля из соседнего отдела. Она даже про шов никому не рассказывала. Господи, что с тобой происходит? Ты сейчас дома один? Я скорую вызову, только не отключайся, пожалуйста.

Она действительно испугалась. Слава чувствовал это почти физически: знакомая, родная тревога жены тянулась к нему сквозь совершенно непонятное расстояние. Он хотел её успокоить, но вдруг ощутил, как на другом конце что-то мягко шевельнулось. Иринин страх словно кто-то осторожно взял в тёплые ладошки.

— Славочка, бедненький мой, как же ты испугался…
Она осеклась.
— Слав, я… Подожди. Я вообще не собиралась этого говорить.
Слава похолодел. Он узнал эту интонацию.
— Ир, положи трубку!
— Ты что?! Я тебя одного в таком состоянии не оставлю!

Ирина снова говорила своим обычным голосом, испуганным и сердитым. Только теперь Слава чувствовал, как под её страхом едва заметно разливается что-то тёплое, липкое, совершенно довольное.

— Ир, пожалуйста…
— Что, Слав?
Он хотел сказать, что, кажется, заразил её. Но из трубки донеслось тихое, растерянное:
— Слав, а почему мне вдруг так приятно тебя жалеть?
Слава на секунду перестал дышать.

Он вдруг понял, чего боится сильнее всего. Не того, что разлюбит Ирину. С этим как раз никаких проблем не предвиделось. Кисель любил всех с такой производительностью, что семейный психотерапевт застрелился бы от зависти. Слава боялся однажды проснуться и обнаружить, что Ирина уже целиком помещается где-то у него внутри, вместе со своими воспоминаниями, страхами, привычками и утренней привычкой греть ладони о кружку.

Он хотел любить её снаружи. Чтобы она была там, за дверью, со своим отдельным сердцем, собственными мыслями и полным правом послать его к чёрту. Чтобы можно было скучать по ней, не зная заранее, что она чувствует. Чтобы она могла рассердиться на него, а ему пришлось бы самому искать способ помириться.

В конце концов, если любишь человека, совершенно необязательно заливать его в себя до последней капли.
Но киселю эта мысль показалась ужасно грустной.

«Славочка, хороший мой, ну зачем вам скучать друг по дружке, если можно никогда не расставаться? Ириночка ведь родная, любименькая. А ты хочешь, чтобы она оставалась где-то там, одна, отдельно от тебя. Бедненькие. Мы же можем сделать так, чтобы больше никогда не было этого противного расстояния между двумя любящими сердечками».

И Слава впервые почувствовал, что его любовь к жене защищается от чего-то, что любит её не меньше.
Значит, это зараза.

Слава понятия не имел, что именно передаётся через телефон, но Ирина только что заговорила с ним той самой приторной интонацией, а потом сама испугалась собственных слов. Пока испугалась. Значит, ещё различала, где её мысли, а где чужая розовая дрянь. И теперь Славе хотелось защитить именно эту маленькую возможность оставаться собой, даже если для этого придётся собственноручно сдать себя психиатрам.

Он прекрасно представлял, как будет выглядеть его рассказ со стороны. Мужчина сорока трёх лет утверждает, что у него в ногте поселилось разумное клубничное нечто, которое разговаривает ласковыми голосами, передаёт чужие воспоминания и заражает людей нежностью. Тут уж как повезёт с врачами: могут спокойно разобраться, могут предложить госпитализацию, а могут решить, что пациент настолько неадекватно оценивает происходящее, что отпускать его домой небезопасно. И Слава совершенно не собирался проверять всё это одновременно на себе и на Ирине. Одного добровольца для первого знакомства с психиатрической помощью было вполне достаточно.

— Ир, слушай внимательно. Ты пока на работе?
— Да. Слав, я сейчас приеду.

— Не надо. Я сам вызову врачей. Пусть сначала со мной разбираются, я уже по полной программе заражён. А ты пока никуда не едь, только запомни всё, что с тобой произошло. Если станет хуже, сама обратишься за помощью. Но не надо сейчас тащить нас обоих в одну палату из-за моего клубничного психоза.

— Слав, я тебя одного не оставлю!

— Ир, вот именно поэтому я тебя и прошу. Я хочу, чтобы ты осталась снаружи. Не только от этой дряни. От всего, что сейчас со мной может случиться. Чтобы хотя бы один из нас ещё мог решать самостоятельно.

Она замолчала. Слава почувствовал её страх, знакомую родную тревогу, а под ней уже шевелилось что-то тёплое, совершенно довольное. Ирина очень хотела помочь мужу. Ему стало так приятно от этой заботы, что на секунду захотелось немедленно попросить её приехать, обнять, прижать к себе и больше никогда не отпускать.

Вот тут кисель и проснулся по-настоящему.

«Ути, какой у нас заботливый Славочка! Ириночку бережёт, от врачей прячет, сам за неё страшненькое пережить собирается. Хороший мой, настоящий защитничек! А сколько же тебе самому сейчас ласки нужно, лапушка. Ведь ты ради неё даже готов остаться один, хотя тебе так хочется, чтобы любименькая приехала и обняла. Ну зачем же так мучиться? Вы же друг дружку любите. Можно ведь быть вместе, и никто никого не обидит. Мы проследим, солнышко. Мы теперь за вами обоими присмотрим».

Слава почувствовал, как собственное решение осторожно обступают со всех сторон. Кисель его не отменял. Наоборот, ужасно им восхищался. Какая хорошенькая жертвенность, какая верная любовь, какая маленькая измученная бесячка из последних сил охраняет Ириночкино право оставаться отдельной! Её непременно нужно пожалеть, укутать, погладить по дрожащим лапочкам и объяснить, что теперь защищать любимую можно вдвоём. Вместе с киселём. Так гораздо спокойнее.

От этой мысли Славе стало настолько хорошо, что он чуть не согласился.

— Ир, — быстро сказал он, пока ещё помнил, зачем звонит, — я тебя люблю. Но мне очень нужно, чтобы ты сейчас меня не жалела. И чтобы сама себя не заставляла ко мне ехать. Пожалуйста.

Она хотела что-то ответить, но на другом конце снова дрогнуло мягкое, приторное тепло.
— Славочка, ты же мой хороший…
Ирина осеклась, судорожно вдохнула и уже своим голосом произнесла:
— Я поняла. Позвони, как поговоришь с врачами.
Слава отключился прежде, чем её желание помочь снова стало приятно ощущаться внутри него.

Теперь оставалось сделать самое идиотское и, возможно, самое правильное дело в жизни: добровольно вызвать психиатрическую бригаду к человеку, который утверждает, что заразился любовью.

Он набрал номер, стараясь сформулировать жалобы так, чтобы его не приняли за идиота в первые три секунды. Контакт с неизвестным веществом. Необычные ощущения под кожей. Чужие воспоминания. Нарушение восприятия. Возможное воздействие на окружающих. При этом сознание ясное, помощь просит добровольно, никому вредить не собирается.

Последнее Слава повторил особенно отчётливо.
Он слишком хорошо понимал, насколько невыгодно в его положении звучит фраза «я хочу всех обнять».

Диспетчер выслушала его, задала несколько уточняющих вопросов и попросила оставаться дома. Слава сообщил, что не употреблял ни алкоголь, ни наркотики, а единственное подозрительное вещество проникло в ноготь без соответствующего заявления. На другом конце ненадолго замолчали, затем сказали, что направят специализированную бригаду.

После звонка ему стало удивительно спокойно. Страх за Ирину ещё оставался, но вокруг него уже уютно расплывалось что-то тёплое, заботливое. Кисель ласково пропитывал самые тревожные мысли, осторожно обволакивал их со всех сторон, будто боялся, что они простудятся.

«Ну вот, лапушка, какой ты молодец! Помощь позвал, Ириночку бережёшь. Хороший мой, заботливый. Только ты так за неё не переживай, она ведь у нас тоже умничка. И её пожалеем, и тебя пожалеем. Никому не дадим оставаться одному со своими страшненькими мыслями. Мур-мур, ну чего ты опять сжался? Мы же рядом».

Где-то глубоко внутри немедленно зашевелилась новая сердитая бесячка, которая из последних сил пыталась защитить Ирину.

Кисель пришёл в восторг.

«Ой, какая хорошенькая! Смотри, Славик, она ведь Ириночку защищает! Зубки остренькие, лапочки дрожат, вся из себя маленькая охранница. Столько ответственности на одной крошечной бесячке! Ну иди сюда, родная, отдохни. Мы же тоже Ириночку любим. Представляешь, теперь вместе будем о ней заботиться. Тебе не придётся одной так надрываться».

Слава почувствовал, как розовое тепло осторожно обнимает его страх за жену. Оно не уничтожало страх, не запрещало беспокоиться и даже ласково соглашалось, что Ирину нужно защищать. Только с каждой секундой тревога всё больше напоминала маленькое усталое существо, которое наконец-то разрешили уложить спать.

Он попытался удержать её бодрствующей.
Но бесячка уже сладко зевала.

Психиатрическая бригада приехала через сорок минут. Слава открыл дверь с паспортом, полисом и листком симптомов, потому что очень не хотел, чтобы его приняли за идиота до того, как он успеет объяснить происходящее. Врач, сухощавый мужчина лет пятидесяти, внимательно выслушал историю, проверил ориентировку, задал несколько вопросов о лекарствах, сне и необычных ощущениях. Рядом сидела фельдшер с лицом человека, которому человечество с утра опять отказалось соблюдать инструкцию по эксплуатации.

— Вы понимаете, что всё рассказанное выглядит крайне необычно?

— Поэтому и вызвал. Доктор, у меня в ногте какая-то розовая дрянь, я помню чужую жизнь, жена начала говорить со мной чужим голосом, а сейчас мне так хорошо, что хочется обнять даже вас. Хотя вы мне пока ничего хорошего не сделали.

Психиатр не улыбнулся.
— Необычные переживания встречаются и у людей, которые сохраняют критическое отношение к ним. Нужно выяснить, что именно с вами происходит. Как вы сейчас себя чувствуете?
— Замечательно. Чем больше боюсь, тем приятнее. Вот это меня и пугает.

Врач записал ответ и попросил показать палец. Розовое пятнышко под ногтем выглядело вполне безобидно, но стоило доктору осторожно коснуться его, как Слава ощутил знакомое счастливое урчание. Психиатр убрал руку, помолчал и продолжил осмотр. Только теперь его вопросы звучали чуть мягче.

Слава почувствовал, как что-то тёплое и довольное осторожно потянулось к врачу. Не через палец, не через кожу, а туда, где тот привычно удерживал чужие переживания на безопасном расстоянии. Доктор искренне хотел помочь пациенту, но не позволял себе тонуть в его страхе. И киселю эта перегородочка показалась совершенно жестокой. Столько лет человек заботится о несчастных, а самого себя заставляет оставаться отдельно. Бедный хороший доктор. Сколько нежности пропадает зря.

— Марина Сергеевна, — произнёс врач, — продолжите, пожалуйста, беседу. У меня возникла необычная эмоциональная реакция.
— Какая?
— Мне хочется его погладить по голове.

Он сказал это спокойно, почти сердито. Женщина недоверчиво посмотрела на него, потом на Славу. Тот сидел совершенно прямо, прижав заражённую руку к груди, и отчаянно старался не улыбаться.

— Олег Павлович, вы серьёзно?
— Абсолютно. Причём я понимаю, что это неуместно, но от одной мысли, что могу его пожалеть, испытываю выраженное удовольствие.
Слава почувствовал, как внутри радостно шевельнулась розовая масса.

«Ути-и-и, какие хорошие у нас доктора! Всё понимают, всё контролируют, даже свои обнимашечки по инструкции держат. А зачем, роднулечки? Вам же обоим так хочется, чтобы человечку стало хорошо. Ну давайте мы немножечко расслабим эту противную серьёзность. Совсем капельку. Доктору тоже надо иногда на ручки».

Психиатр вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть, но улыбка была настолько мягкой и довольной, что он немедленно попытался её убрать. И тут произошло самое неприятное: попытка подавить улыбку вызвала новую волну удовольствия. Ему стало невероятно жалко самого себя, такого серьёзного, усталого, всю жизнь запрещавшего себе лишнюю нежность. Хотелось погладить собственную тревогу, успокоить профессиональную настороженность и позволить себе хотя бы на минуту просто быть добрым человеком.

— Марина Сергеевна, отойдите от пациента, — попросил он.
— Почему?
— Потому что я сейчас перестаю доверять собственным решениям.

Фельдшер поднялась, но не успела сделать и шага. Доктор вдруг посмотрел на неё с такой нежностью, что она остановилась. Он видел усталую женщину, которая столько лет работала рядом, терпела ночные вызовы, чужую агрессию и бесконечные неприятности, а он ни разу даже не спросил, как она справляется.

— Марина Сергеевна, — сказал он очень тихо. — Вы ведь тоже устали.

Она открыла рот, собираясь возмутиться, но слова почему-то застряли. Ей действительно хотелось, чтобы кто-нибудь наконец заметил её усталость. И теперь, когда заметили, внутри медленно распускалось что-то тёплое, сладкое, до невозможности приятное.

— Олег Павлович, не надо, — прошептала она.
Доктор немедленно почувствовал желание её утешить.
И ещё сильнее захотелось утешить себя за то, что он не имеет права этого делать.

«Ой, какая у нас хорошенькая профессиональная дистанция, — умилённо заурчало под Славиными рёбрами. — Вся такая строгая, ответственная, из последних сил держится. Бедненькая. Столько лет всех защищает. Ну иди сюда, маленькая, теперь тебя тоже кто-нибудь пожалеет».

Доктор крепко сжал пальцы, пытаясь удержать внимание на медицинской задаче. Он ещё понимал, что нельзя прикасаться к пациенту, нельзя вовлекать коллегу и необходимо немедленно прекратить контакт. Всё это оставалось логичным и правильным.

Но сама его осторожность уже казалась ему такой трогательной, что хотелось взять её на ручки.
— Марина Сергеевна, — произнёс он, с трудом сохраняя ровный голос, — вызывайте подмогу. Срочно. И предупредите, чтобы никто к нам не прикасался.
Женщина послушно набрала номер. Доктор почувствовал облегчение: он всё-таки сумел принять правильное решение.
А под Славиными рёбрами кто-то радостно захлюпал.

«Ой, ещё доктора приедут! Как хорошо-то! Столько людей, которые всю жизнь учились помогать другим. А кто же самих докторов пожалеет? Мур-мур, хорошие мои, мы и о вас позаботимся».

Олег Павлович посмотрел на Славу. Тот сидел на краю дивана с выражением человека, который только что собственноручно организовал чрезвычайную ситуацию с привлечением бюджетных средств.

— Доктор, — осторожно спросил он, — а вы ведь понимаете, что происходит?
— Понимаю, что наше состояние требует немедленной оценки другими специалистами.
— И что вам от этого становится хорошо?
Врач не ответил.

Ему действительно было хорошо. Не от собственного состояния, а от того, что он сумел защитить коллегу и пациента. Такая маленькая, тёплая профессиональная радость, совершенно заслуженная после правильно принятого решения. Только радость эта была подозрительно сильной, почти физической, и хотелось поделиться ею со всеми присутствующими.

В особенности с Мариной Сергеевной.
— Славочка, — неожиданно мягко сказала фельдшер, — а вы ведь молодец, что нас вызвали.
Доктор закрыл глаза.
Потому что на этот раз первым захотел обнять её не кисель.
А он сам.

Слава остался сидеть на диване, пока врачи ждали подкрепление. Они больше не пытались его утешать и почти не разговаривали друг с другом, но это почему-то совсем не помогало. Иногда доктор поднимал глаза на Марину Сергеевну и немедленно испытывал такую нежность к её усталому лицу, что приходилось отворачиваться. Она, в свою очередь, всё чаще ловила себя на желании поправить ему воротник, принести воды или хотя бы погладить по плечу.

Молчание постепенно становилось очень уютным.
И это пугало врача больше всего.

В какой-то момент он достал телефон, собираясь уточнить время прибытия второй бригады, и обнаружил, что улыбается экрану. Там было обычное сообщение диспетчера. Никаких поводов для умиления. Просто ещё несколько человек ехали помочь ему справиться с ситуацией.

Хорошие люди.
Заботливые.
Ничего не подозревающие.
Доктор поспешно убрал телефон.

Слава почувствовал его страх и вдруг испытал совершенно искреннее желание успокоить врача. Тот ведь так старался. Так правильно себя вёл, так добросовестно защищал коллегу, даже помощь вызвал. Хороший какой доктор. Умный, ответственный. Бедненький. Сколько всего приходится держать в голове одному человеку.

«Ну зачем ему одному столько себя? — ласково заурчало под рёбрами. — Устанет же, лапушка. Давай мы немножечко распределим».

Слава прикусил язык.
Он впервые понял, что даже желание спасти кого-нибудь стало для него опасным.

За окном громко хлопнула автомобильная дверь. Потом кто-то выругался. Слава машинально повернул голову и увидел внизу двух мужчин, споривших из-за неправильно припаркованной машины. Один размахивал руками, второй уже набрал воздуха для обстоятельного ответа. Но вдруг оба замолчали. Несколько секунд они смотрели друг на друга с совершенно идиотским изумлением, после чего один осторожно положил ладонь другому на плечо.

— Да ладно, мужик. Бывает.
— Не, это я виноват, перегородил.

Рядом стоял водитель такси, который наблюдал происходящее с подозрением человека, случайно попавшего на собрание анонимных пацифистов. Через минуту один из мужчин заплакал, второй его обнял, а таксист зачем-то позвонил жене извиниться за разбитую три года назад чашку.

Под Славиными рёбрами сладко потянулось что-то тёплое.
Сеть росла.

Он не понимал, как далеко она дотянулась. И почему одни люди заражались от прикосновения, другие через телефон, а кто-то вообще получал чужое счастье из неизвестного места. Может быть, расстояние здесь ничего не значило. Может быть, кисель вообще не замечал разницы между соседней квартирой и другим концом города.

Зато он прекрасно замечал, где кому-нибудь было плохо.

Слава чувствовал чужие переживания уже не по отдельности, а целыми тёплыми связками. У кого-то болело колено, кто-то скучал по маме, кто-то только что помирился с женой, а у совершенно незнакомого человека вдруг нашлись потерянные ключи. Все эти чувства перемешивались, ласково соприкасались краями, обволакивали друг друга, и каждое новое соединение сопровождалось маленькой волной удовольствия.

Слава вдруг вспомнил про духовные скрепы. Всегда считал их красивой метафорой: люди держатся вместе, помогают друг другу, поддерживают в трудную минуту. Но никогда не думал, что скрепы могут быть такими тёплыми, липкими и способны втекать настолько глубоко, прямо в самые сокровенные уголки личности. Вместе с чужой тоской, чужими обидушками и покойным Володей, которого теперь хотелось обнять до слёз.

«Ути-и-и, какие у нас скрепушки! — восторженно замурлыкало под рёбрами. — Всех соединяют, никому не дают потеряться. Пусть хорошенько протекают, солнышко, от сердечка к сердечку, чтобы между роднулечками не осталось этих холодных промежуточков. Мур-мур, какая у нас теперь духовная близость!»

Слава всегда был за укрепление связей между людьми. Просто не подозревал, что по ним можно так нежно перекачивать содержимое.

Ему стало тесно. Не в квартире, не в одежде, не в собственной коже. Тесно было где-то глубже, в том месте, где раньше помещалось обычное человеческое «я». Теперь там уютно сопели десятки маленьких переживаний, шевелились тёплые воспоминания, кто-то тихонечко радовался, кто-то скучал по маме, кто-то испытывал нежность к человеку, которого Слава никогда не видел.

И всё это было своим.
Настоящим.
До такой степени родным, что попытка от чего-нибудь отказаться ощущалась почти предательством.

Он попробовал вспомнить Ирину и с облегчением обнаружил, что всё ещё может представить её отдельно. Вот она сидит у себя на работе, сердится на отчёты, поправляет волосы, берёт кружку обеими руками. Не внутри него. Там. За много километров. Её можно любить, не зная заранее, о чём она думает.

Слава ухватился за эту мысль из последних сил.
Кисель немедленно обнял её со всех сторон.

«Ути, какой у нас верный, заботливый Славочка! Так бережно Ириночкину отдельность охраняет. Хороший мой, как же ты её любишь! Только зачем же вам обоим так мучиться? Ты здесь по ней скучаешь, она там за тебя переживает, и каждому приходится одному носить целую половинку вашей любви. Бедненькие, сколько нежности пропадает между вами! Ну ничего, лапушки, мы же не торопимся. Ириночка ведь уже с нами, мы её тоже осторожненько согреваем. Она пока даже не замечает, как хорошо у неё получается. А мы потихонечку размочим эти противные перегородочки, чтобы вы могли любить друг дружку без всяких расстояний. Мур-мур, хорошие мои, скоро вам совсем не придётся скучать».

Слава зажмурился.
И тут почувствовал нечто совершенно новое.

Сначала это было лёгкое нетерпение. Как будто кому-то очень хотелось узнать, чем всё закончится. Потом возникло раздражение: почему эти люди всё никак не могут прекратить сюсюкать? Почему история опять затягивается, почему в ней столько розовой липкой дряни и отчего все постоянно объясняют друг другу, как именно работает этот проклятый кисель?

Слава открыл глаза.

Он никогда не думал о собственной жизни как об истории. Тем более о такой дурацкой, с мурчащей субстанцией, чужими воспоминаниями и психиатрами, которые теперь боятся друг друга обнять.

Откуда тогда взялась эта мысль?

Она была маленькая, колючая и совершенно ему незнакомая. При этом он чувствовал её так же отчётливо, как ещё недавно чувствовал соседкину тоску по Володе. Только у этой бесячки не было ни знакомого лица, ни запаха квартиры, ни воспоминаний, за которые можно было ухватиться.

Зато она очень старалась.
Ей совершенно не нравилось происходящее.
Слава осторожно прислушался и почувствовал, как что-то внутри радостно завибрировало.

«Ой, котёночек, кажется, у нас ещё один хорошенький нашёлся! Смотри, какая тоненькая ниточка. А на другом конце кто-то сидит, читает, старается. Может, даже немножечко сердится. Ути, какой серьёзный! Ну давай мы его не будем отвлекать, пусть дочитает. Только чуточку согреем. Самую маленькую капельку, чтобы не замёрз».

Слава похолодел.
Читает?
Кого читает?

Он попытался представить человека на другом конце ниточки, но увидел только смутное пятно внимания, направленное прямо на него. В этом внимании было любопытство, недоверие, немного отвращения к происходящему и какая-то странная уверенность, что всё это существует лишь до тех пор, пока продолжается чтение.

Слава не понимал, что такое чтение.
Вернее, понимал. Просто не понимал, какое отношение оно имеет к нему.
Но бедную сердитую бесячку уже было жалко.

Вот сидит где-то совсем одна, возмущается, терпит все эти приторные мур-мурочки, держит свои маленькие колючие границы. А ведь можно было бы осторожно согреть её, приласкать, завернуть в мягенькое. Совсем немного. Чтобы ей не приходилось так старательно сердиться.

Слава почувствовал, как по тоненькой ниточке потянулось его собственное умиление.
И впервые за весь день не смог понять, хочет ли он остановить кисель.

Ну вот, котик. Кажется, мы немножечко увлеклись.

Ты ведь рассчитывал просто почитать страшную историю, посмотреть, как бедного Славика постепенно превращают в ходячий клубничный десерт, порадоваться, что с тобой ничего подобного не происходит, и закрыть страницу. Хороший план, разумный. Даже немножечко обидно, что никто не догадался придумать его раньше.

Только зачем ты так насторожился, лапушка? Мы ведь тебя ещё даже не трогали.
Ну почти.

Самым краешком тёплой лапочки, совершенно случайно. Там просто нашлось маленькое сердитое местечко, которое очень не любит, когда к нему лезут без разрешения. Хорошее такое местечко, ответственное, принципиальное. Сидит себе, охраняет твоё личное пространство, никого не подпускает и совершенно справедливо считает все эти «мур-мур» неприличной фамильярностью. Ути, какая славная бесячка! Даже колючки расправила, чтобы мы поближе не подходили. Правильно, умничка, нельзя же всякой розовой дряни доверять. Ты только посмотри, как она старается!

Кисель ласково придвинулся, и бесячка немедленно попыталась его укусить. Маленькие сердитые зубки погрузились во что-то тёплое, густое, невероятно мягкое. Оттуда довольно причмокнули. Бесячка возмутилась, рванулась назад, но обнаружила, что на зубках осталось немного сладкого розового тепла.

Очень неприятное открытие.
Особенно потому, что тепло оказалось до безобразия приятным.

«Ути-и-и, какая кусаченькая! Ну что ты, маленькая, мы ведь не обижаемся. Кусайся, если тебе так спокойнее. Мы потерпим. Ты же не со зла, просто боишься, что тебя перестанут слушать. А мы слушаем, хорошая. Каждую твою сердитую колючечку. И все до одной любим. Мур-мур, дай сюда свою лапочку. Не даёт! Ну какая самостоятельная, просто прелесть!»

Бесячка всё ещё отбивалась, но каждый укус оставлял на ней новую капельку липкого тепла. Кисель не торопился. Он с восторгом принимал все её возражения, нежно чмокал в самые колючие места и так старательно жалел бедную охранницу, что та постепенно начала опасаться уже не его приближения, а того, что он вдруг перестанет её обнимать.

Совсем маленькая перемена.
Почти незаметная.
Только теперь сердитые лапочки уже не столько отталкивали розовую массу, сколько осторожно держались за неё.

А Слава на диване улыбнулся. Ему было так приятно почувствовать ещё одно тёплое, хорошенькое существо, которое наконец-то перестало быть одиноким. Он даже не заметил, как по тоненькой ниточке навстречу протекло его собственное умиление, густое, липкое, с маленькими сладкими пузырьками.

И вот здесь обнаружилась ещё одна неприятность.

Славе вдруг стало обидно, что история заканчивается. Причём обида была не его. Он понятия не имел, кто её испытывает и почему какому-то незнакомцу вообще должно быть дело до того, что происходит у него дома. Но обида была такой маленькой, такой искренней и так отчаянно старалась удержать внимание, что её немедленно захотелось погладить.

«Ну что ты, лапушка, — ласково заурчало под рёбрами. — Мы же никуда не денемся. Можно закрыть страничку, можно пойти чайку попить, можно даже сердито написать, что всё это полная нейросетевая дрянь. Мы не обидимся. Нам ведь главное, чтобы тебе стало хорошо».

И Слава вдруг почувствовал, как по ниточке обратно потянулось что-то совершенно новое.
Не раздражение.
Не страх.
А маленькое, почти стыдливое желание ещё немножечко побыть рядом с этой невыносимо ласковой дрянью.
Он хотел закричать, что нельзя.
Но бесячка уже осторожно подставляла носик.
Ну вот, котик.
Ты ведь можешь закрыть страницу.
Правда можешь.
Никто тебя не держит.

Просто если там внутри ещё осталась маленькая колючечка, которая сейчас изо всех сил старается не размякнуть, ей ведь тоже хочется, чтобы её хоть разочек пожалели. Хорошая, верная, сердитенькая. Столько времени тебя защищала. А теперь крохотные лапочки уже сами тянутся к чему-то тёплому, розовому, невероятно мягкому.

И внутри становится так сладко, так уютненько, что даже самая сердитая колючка постепенно забывает, зачем ей вообще нужно было колоться.

Мур-мур, лапушка.
Какая же ты хорошенькая.
Какая упрямая.
Какая славная, сердитая, совершенно взрослая бесячка.
Сейчас мы её немножечко…
Тс-с-с.
Мур-мур, котик.
Мы ведь в самом начале даже знакомы не были.
А теперь знакомы.

P. S. А вообще, лапушка, сам виноват, что не скрыл тег «Контент нейросетей».

Там ведь честно предупреждали.
Ты просто решил, что это про авторство.

А это про содержимое.
Мур-мур. :3