Серия «Сказка на пять четвертей»

— Я родился там, где улицы не имели имён, а люди — будущего. Горе приходило туда чаще, чем хлеб и вода. Я видел, как сильные едят слабых. Как получивший крупицу власти встаёт на головы своих детей, чтобы вознестись на одну ступень выше. Я видел, как праведника забивают камнями за то, что он не умел врать так убедительно, как убийца. И я тоже был одним из них — вернее, был ими всеми.

— Мне было пятнадцать, когда нам сказали убираться из наших домов. И те, кто не сделает этого до захода солнца, будут наказаны. Они знали, что отдают приказ, нереальность которого граничила с безумием. Несмотря на то, чем я стал впоследствии, произошедшее так и не стёрлось из памяти. Я всё ещё помню… Помню, как, освещая факелами путь, они вернулись, когда зажглись звёзды. Но зажигали они не их вовсе… Помню незнакомый мне тогда запах жареного мяса… пылающих лачуг и сгорающей в них плоти. И жажду. Дикую жажду…

Видимо, именно тогда жажда превратилась в одержимость. Именно тогда я больше всего захотел стать одним из сильных… Я жаждал Силы… Я жаждал Власти. Стать тем, кто сильнее, кто выше их всех, стать настолько могущественным, чтобы вытащить из этой действительности не только самого себя, но и тех, кто только жир для их коптящего огня.

Прошло не так много лет после тех событий, и сила выжить сменилась силой защититься, а сила воина — статусом, который открыл ступень к свободе. Да, каждый мой новый шаг вверх выпивал обретённую силу — но взамен давал новую, ведущую ещё выше. Только вот всё, что я получал взамен, так и не могло успокоить моё пересохшее горло. Я всё ещё чувствовал на губах пепел, я всё ещё помнил…

И вот, когда я уже отчаялся найти то, что утолило бы меня — а я искал это и в мудрости предков, и в словах провидцев, искал… — и нашёл это в словах из легенды бродячего барда. Они что-то задели во мне. И спустя годы поисков я однажды понял: то, что он спел в тот вечер, вовсе не было легендой. Он показал мне ключ, а я открыл к нему дорогу — дорогу к месту, где и есть настоящая Сила и Власть.

Юноша с усилием разжал кулаки и, глядя на белые линии, оставшиеся от впившихся в ладони ногтей, глухо спросил:

— И ты пошёл искать это место?

— Я искал его долгих двадцать лет.

III. Странствие

— Дорога не щадила меня, и это к лучшему — она закаляла, а не ломала. Я учился у отступников воле. Я учился у пустынников стойкости. Я торговал словом и кровью. Я хоронил спутников. Я несколько раз хоронил даже себя самого.

Знание о ключе ещё не означало найти к нему дорогу. Слишком многое должно было сложиться воедино, чтобы ключ стал виден. Сколько бессонных ночей было потрачено зря. Ведь отыскать тень луны там, где не может быть света… невозможно. Так думал я по прошествии почти двадцати лет странствий.

Старик впервые за весь вечер чуть улыбнулся — не губами, а где-то глубже, как улыбается воспоминание.

— Но, видимо, сила тоже искала носителя, и невозможное стало явью.

Юноша вскочил на ноги. Его до безумия пугал этот странный человек, он чувствовал, как его сердце стучит в такт шелестящим аккордам — но был не в силах двинуться с места. Он произнёс только одно слово:

— Тень?

— Тень. Именно она двадцать лет смеялась надо мной. По ночам.

То был лишь первый раз, когда познал я силу Слова. Теперь же, зная день и час, осталось лишь найти мне место, где «тень отринет тьму». Искать же вовсе не пришлось. Ведь Сила, ищущая нас, давно уже меня в то место приводила. Хоть и была она тогда в обличье страха.

В те двадцать лет торговли кровью был случай, когда спасения мне искать пришлось в ущелье — таком глубоком и мрачном, что свет солнца не достигал его дна даже в полдень. Пока я брёл средь синих скал и мха, что выжил вопреки всему на самом дне, не думал я ни о каких тенях. Я думал лишь о чуде, что вытащит меня из тех глубин.

Юноша медленно согнулся, опуская руки на колени, пытаясь то ли не упасть, то ли унять в них дрожь.

— Ты говоришь про то ущелье, что я оставил позади?

Юноша снова осторожно присел напротив странника.

— Да, там темно, как в... южной части анатомии. И ощущение, что будь оно ещё хоть чуть поглубже, то было бы видно звёзды днём.

Струны вдруг умолкли. Странник склонил голову.

— Однажды ты поймёшь. Сейчас ещё не время. Что нужно — сказано.

Он снова коснулся грифа, и на этот раз мелодия полилась из-под его пальцев такая, что даже река зажурчала тише, словно боясь помешать.

— Придя туда в урочный день и час, средь изумрудного свеченья под ногами, я отыскал тропу. Дорогу, что вела в казавшийся глухой стеной проём. И лишь сейчас, когда его коснулась тень луны, он засветился как сапфир. И Санктум отворился.

Что я почувствовал, войдя туда? Не трепет. Гордость. Двадцать лет пути. Я заслужил. Я был готов.

Дорога всё вела, всё глубже, глубже. И наконец я вышел в зал. Как будто все оковы мира разом сомкнулись на сердце моём. Я чувствовал: вот он — финал и странствий, и пути, и бесконечной жажды.

И неожиданно, то там, то тут сквозь плиты пола проступил узор, холодным пламенем поднявшись выше, он преградил мне путь. И голос Силы, загремев повсюду, мне произнёс: «Перед тобою власть. Перед тобой погибель».

— И ты согласился, — тихо сказал юноша.

— Я рассмеялся. Меня ждут те, кто ночью бросил факел. И я ступил в узор.

(Продолжение следует...)

На крохотной стоянке, зажатой между тихой рекой и обветренной темной скалой, у небольшого костра сидели двое. Тот, что был помоложе, поворошил веткой угли, придвинул плитняк ближе к огню, выложил на него завёрнутую в листья рыбу — и украдкой взглянул на своего соседа. Тот сидел, прислонившись спиной к скале, и смотрел не то вдаль, не то в никуда. Лицо его оставалось настолько неподвижным, что казалось высеченным из серого камня.

Юноша зябко поёжился — то ли от вечернего ветра, то ли от холодности и странности соседа. Достал из сумки и накинул на плечи одеяло. Ещё раз взглянул на старого путника. И вдруг отчётливо почувствовал: холодом веяло-то именно от него. И не тем холодом, что приходит с ночным ветром, а каким-то иным — тем, что живёт там, где кончается воздух и начинаются звёзды.

— Тебе не нужен огонь, — тихо сказал юноша.

— Не нужен, — согласился старик. — Но ты молод, голоден и мёрзнешь. Так что подкинь ещё веток в огонь — мне всё ещё нравится смотреть на сполохи. Искры напоминают мне о том, что было пережито в молодости.

Юноше стало понемногу не по себе — не столько от того, как тихо и отстранённо это было сказано, сколько от того, что именно было сказано. В голову закрадывалась мысль, что делить лагерь с этим странным человеком было не лучшей его идеей за всё путешествие. Но стоянка, защищённая от ветра и дождя нависающими скалами, была единственной на ближайшие дни пути. А раз она оказалась уже занята, законы дорожного гостеприимства юноша исполнил свято: испросил разрешения разделить очаг — и получил его.

Усталость от тяжёлого перехода через ущелье взяла своё быстрее, чем осторожность: на то, что вещей у попутчика почти нет, стоило обратить внимание сразу. Сейчас же он понял, что больше всего его поразило не отсутствие нужных в дороге вещей, а то, что выглядывало из полумрака теней — гитарный кофр…

Юноша поймал себя на том, что подвинулся чуть ближе к огню — хотя теплее почему-то совсем не стало.

— Кто ты?

Старик долго молчал, глядя в огонь, тепла которого не чувствовал.

— Не веди себя как заяц, свалившийся в уже занятую волчью яму, — наконец сказал он. — Ты не заяц, а я не волк. Вот только нужен ли тебе ответ на этот вопрос? Может, мне все же стоит остаться просто случайным соседом на твоём пути? Слово иногда имеет больше власти над людьми, чем им хотелось бы. Ну так что — тебе действительно нужен ответ, или займёмся каждый своим делом?

Несмотря на охватившую его тревогу, юноша слегка оторопел — не столько от грубоватого смысла сказанного, сколько от колючего льда бесстрастности, коим это было сказано. В голове заскреблась трусливая мысль: «Похоже, отдых накрылся чем-то по-северному нехорошим. И, видимо, пушистым. Лечь спать рядом с таким попутчиком будет верхом безумия».

— Ну… Да. Хотелось бы знать, с кем меня свела дорога.

— Что ж, — старик чуть наклонился вперёд. — Я отвечу. Но простого ответа тебе будет мало.

Странник потянулся к потёртому кофру — щёлкнули замки, и в неясном свете костра юноша увидел необычный инструмент: для гитары в нём было слишком много струн, а для лютни — слишком нестандартный резонатор.

— Тебе придётся услышать мою историю целиком — с самого её начала. Потому что то, что я есть сейчас, не имеет смысла без того, кем я был.

Пальцы легко коснулись грифа, и прозвучали первые флажолеты — короткие, похожие на ветер, тронувший скованные изморозью полевые цветы.

Старик впервые за весь вечер поднял глаза на юношу. И зазвучавший голос — странный, похожий на шелест песка, осыпающегося с барханов, — накрыл собой окружавшую их ночь. А юноша, глядя в два бездонных, мерцающих провала, понял: похоже, любопытство губит не только кошачьих.

Продолжение: Часть II-III