Элементы физиологии (1875)
Внутренние чувства
...Люди, лишенные воображения, жестки. Они слепы душой, как другие бывают слепы телом.

...В вопросе о наших чувствах надо обратить внимание на одну вещь, а именно: мы пользуемся ими в таком виде, в каком их дала нам природа и какого требуют обстоятельства и потребности, мы не совершенствуем их. Мы не обучаемся видеть, обонять, чувствовать, слушать, если только нас не принуждает к этому наша профессия.

Влияние тела на душу
...Какое-либо действие, произведенное непроизвольно в природе или внутри нас, влечет за собой длинный ряд идей. Разум похож на безумие в том отношении, что оба эти явления происходят как в нашей голове, так и в природе с той лишь разницей, что здравомыслящий человек не принимает того, что происходит в его голове, за картину мира, а безумец заблуждается на этот счет.

Воображение
...Воображение есть источник несуществующего счастья и отрава счастья реального. Это способность преувеличивающая и обманывающая. Вот почему неожиданные удовольствия возбуждают больше, чем удовольствия, к которым мы готовы; воображение не имело времени испортить их обманчивыми посулами.

...Человек с воображением мысленно прогуливается так же, как какой-нибудь любопытный прогуливается во дворце; на каждом шагу его внимание привлекают интересные вещи; он идет в одну сторону, затем возвращается; он не может выбраться из дворца.

Воображение — это картина детства, когда все привлекает нас без всякой системы.

Сила образа или представления
Какой-то бедняга — виновный или невинный — был заключен в тюрьму по обвинению в преступлении. Стали разбирать его дело. Судьи пришли к мысли о необходимости доследования его, и, так как голоса разделились, они склонялись к mitiorem partem [менее строгому подходу]. Но вот подошел один советник, который ни разу не присутствовал при разборе дела и не слышал его обсуждения. Ему вкратце излагают дело. Он высказывается за применение пытки. И вот начинают пытать, терзать, мучить этого несчастного, от которого, однако, не могут добиться ни жалобы, ни вздоха, ни слова. Палач заявляет судьям, что этот человек колдун. Между тем он был колдуном или бесчувственным, не более чем любой другой. Как же объяснить эту беспримерную твердость характера и выдержку? Угадайте, если можете. Это был крестьянин. Готовясь к предстоящей пытке, он нарисовал на одном из своих деревянных башмаков виселицу, и в то время, как его пытали, он не отрывал глаз от этой виселицы.

Разум
...Ошибки относительно целых предметов совершаются легко. Существует только один способ познать истину — переходить от части к части и умозаключать лишь после точного перечисления, да и этот способ не непогрешим. Истина может быть настолько связана с целостным образом, что невозможно высказаться ни положительно, ни отрицательно на основании даже самого тщательного анализа частей.

В среде умеренности и аккуратности. 1874-1877
Господа Молчалины
...
Начать с того, что в словах «ни в чем не замечен» уже заключается целая репутация, которая никак не позволит человеку бесследно погрузиться в пучину абсолютной безвестности. Ни в чем не замечен — это значит: послушлив, благонадежен, исполнителен и, стало быть, может быть пристроен к какому угодно делу. А коль скоро человек «пристроен к делу», коль скоро он надел на себя вещественный знак этого пристройства (чиновничий вицмундир или приказчичью чуйку — это все равно), так тотчас же он сделался человеком «нужным», а следовательно, и известным. Но это именно та безобидная, тихая, почти безвестная известность, которая никого не затрогивает, никому не бьет в глаза, не прибегает к «малороссийскому борщу» *, но и не огорчает начальства, утверждая, что земля вертится. Одним словом, известность, которая освещает и согревает кротким своим светом только существование своего скромного обладателя, известность, не переступающая пределы той устричной скалы, к которой прикреплены раковины, скрывающие Молчалиных... Я знаю, есть люди из категории «беспокойных», которые, быть может, сочли бы себя оскорбленными, если бы им предложили такого рода известность, но думаю, что в этом случае прозорливость и благоразумие не на их стороне, а на стороне Молчалиных. Только последние вполне ясно понимают, что вместе с безвестной известностью открывается целый мир не блестящих, но прочных благополучий, которые в глазах солидного человека гораздо ценнее всяких апофеоз. Тут все: и верный кусок пирога, и благосклонная улыбка «нужного человека», и спокойный послеобеденный сон, и чувство обеспеченности от риска сломать себе шею, провалиться сквозь землю или иным образом пропасть... Чего еще надобно!
* деликатная замена слова «розги».
...
Тем не менее такое решение было бы справедливо лишь в том случае, если бы речь шла о той абсолютной безвестности, которою пользуется человек лебеды и при которой, действительно, бытие равняется небытию. Но Молчалин не хочет такой безвестности и не соглашается умереть. Его претензию составляет область умеренности и аккуратности, которая не только не исключает живучести, но даже деятельным образом поддерживает ее. Понятное дело, что существование подобной претензии не может обойтись без усилий и жертв и что в этом виде задача Молчалина уже принимает размеры сложного и вовсе не шуточного предприятия.
Бессилие, забитость, приниженность и робость — плохие помощники в деле жизнестроительства, но они в замечательной степени изощряют в человеке одну способность: исключительно, почти болезненно сосредоточиваться на мелочах своего личного я. Это маленькое, вечно ноющее я, окрепнувшее в суровой школе угнетения, делается для своего обладателя центром, к которому приурочивается жизнь целой вселенной. Пускай кровь льется потоками, пусть человечество погрязает в пучине духовной и нравственной нищеты — ни до чего нет дела этому я, до тех пор, пока привычная обстановка остается неприкосновенною, пока не затронуты те интересы, которых совокупность составляет область умеренности и аккуратности. Это интересы серенькие, но необыкновенно цепкие. Дешевизна или дороговизна квартир, съестных припасов и других незатейливых жизненных удобств, возможность или невозможность оставаться при однажды принятом образе жизни и привычках — вот обыкновенная их канва. Но в них заключено все внутреннее содержание забитого человека, и потому в его глазах они представляют единственное мерило для оценки великих и малых событий, совершающихся на всемирной арене. Для защиты их неприкосновенности считаются возможными и законными все средства: унижение, злоба, предательство, месть...
Вот этим-то ноющим я в высшей степени обладает Молчалин.
...
Остановимся же на сейчас названных свойствах субъекта и попробуем указать, что требуется, чтоб смягчить их и придать им по возможности безопасный характер. Начнем с непредвиденных движений души.
Человек, обуреваемый непредвиденными движениями души, может быть уподоблен грозной и неприступной крепости, без надобности поставленной в такой местности, где царствует полная тишина и безмятежное спокойствие, где никто слыхом не слыхал ни о внешних ни о внутренних врагах и где, следовательно, необходимости в стрельбе не настоит. Но так как крепость выстроена и вооружена пушками, то весьма естественно, что она обязана выполнить свое назначение. И вот она стрельнет и опять замолчит, потом опять стрельнет и опять замолчит, и опять, и опять. Без порядка, без системы, без руководящей мысли, потому что сама крепость непутевая, построенная, так сказать, в забвении чувств, как бы для того единственно, чтоб напоминать миру, что человек смертей.
Понятно, что если подобные сооружения существуют во множестве, то совокупное их действие может иметь в результате народное бедствие. Положим, что орудие в действительности никого не убивает, но непрерывным гулом своим оно все-таки производит известное болезненное раздражение, которое тоже немало способствует умалению обывательского благополучия. Чтоб освободиться от этого раздражения, окрестным обывателям ничего другого не остается, как выбрать из своей среды излюбленного ходока (рискуя даже быть обвиненными в «скопе» и «измене»), которому поручить утруждать высшее начальство нижайшею просьбой: 1) дабы во множестве настроенные в благополучных местах крепости стреляли лишь холостыми зарядами или же пускали свои снаряды в твердь небесную, так как последняя, от такого немилостивого стреляния, ни расколоться, ниже закоптеть не может; и 2) а так как сие их ходатайство, всеконечно, имеет быть признано непомерным и затейливым, то распорядиться, по крайней мере, чтоб стрельба с упомянутых выше крепостей производилась в определенные часы, в продолжение которых вольно было бы обывателям избегать опасной ходьбы мимо крепостей и тем избавлять себя от безвинного и немилостивого расстреляния.
И так как начальство благодушно и просвещенно, то несомненно, что оно благоприятным оком взглянет на подобную просьбу и даже не посадит излюбленного ходока в острог. А последствием такого снисходительного мероприятия будет: а) что крепости останутся на своих местах, по-прежнему внушая страх, но уже никого не пугая; б) что в определенные часы небесная твердь будет неупустительно расстреливаема, но без малейшего для нее вреда; и в) что обывательские животы будут навсегда обеспечены от напрасной смерти или внезапного членовредительства, при твердой, однако ж, уверенности, что таковая обеспеченность во всякое время может быть обращена в необеспеченность.
Вот эту-то самую роль, которую должен бы был играть воображаемый ходок относительно воображаемых крепостей, — играет Молчалин относительно человека норова и непредвиденных движений души. А именно: он обязывается устроить так, чтоб человек этот палил в небо, а обывателям внушал лишь страх, но членовредительств не причинял.
Вопрос: как достигнуть этого?
...
Я помню, начальник у нас в то время был необыкновенно деятельный. Это был какой-то дервиш в вицмундире, который с утра до ночи кружился и что-то выкрикивал. Всякая входящая бумага получала в его глазах характер вопиющего преступления, которое надлежало преследовать немедленно, по горячим следам. Каждая была испещрена его надписями: «нужное», «весьма нужное», «самонужнейшее», «завтра же», «сегодня же», «сейчас же». На каждую он как бы роптал, что она попала к нему в руки сегодня, а не вчера, не месяц, не год тому назад. Это было что-то ужасное. В урочный час начиналось судорожное слоняние из угла в угол, и горе, бывало, тому чиновнику, который попадался на этом скорбном пути. Мы, молодежь, знали это и заранее забивались в одну из боковых комнат и уже оттуда прислушивались к стонам. Но Молчалину спрятаться было невозможно и некуда. Его должность именно в том и состояла, чтоб всегда находиться на самом скорбном пути и, так сказать, на лету уловлять малейшую судорогу восторженного дервиша.

...Нас встретил пожилой господин, на лице которого действительно ничего не было написано, кроме неудержимой страсти к правописанию.

Первая часть. Натуралистическое направленіе
Глава II. Гербертъ Спенсеръ и Непознаваемое
III. Значеніе ученія.
...Это просто проявленіе того закона, который управляетъ взаимоотношеніями разума и воображенія. Одинъ знаменитый англійскій моралистъ, Лесли Стефенъ, такъ выразилъ этотъ законъ: The imagination lags behind the reason, т.-е. воображеніе отстаетъ отъ разума. Когда разумъ уже обнаружилъ ложность какого - нибудь мнѣнія, воображение, сердце, привязанныя къ этому мнѣнію, продолжаютъ упорствовать въ немъ болѣе или менѣе долгое время. Ихъ эволюція, дѣйствительно, требуетъ внутренней работы, которая не можетъ быть выполнена сразу, но которая однакоже непремѣнно будетъ исполнена, ибо согласіе сознанія съ самимъ собой есть высшій законъ и изъ двухъ наличныхъ силъ никогда не измѣнитъ только разумъ.

...Вопросъ въ томъ, насколько абсолютный объективизмъ является возможной и законной точкой зренія. Безъ сомненія, возможность объективной точки зренія есть постулатъ науки: съ этой точки зренія она приспособляется къ тому, чтобы выкраивать въ природе ясные и вполне очерченные образы, которые она можетъ ставить рядомъ другъ съ другомъ, сравнивать, налагать, противополагать и уподоблять ихъ. Но можно ли сказать, что наука достигаетъ той полной объективности, къ которой она стремится? Не будетъ ли скорее и сама она, подобно всемъ человеческимъ вещамъ, компромиссомъ между возможнымъ и идеальнымъ? Добудетъ ли она когда-нибудь данный, вполне чистыя отъ субъективнаго элемента, результаты, конкретное значеніе которыхъ не предполагаетъ никакого заимствованія у чувства? Если въ физико-математическихъ наукахъ человеческій разумъ настолько приближается къ совершенной объективности, что иногда является иллюзія, что онъ ее осуществляетъ, то слѣдуетъ ли отсюда, что то, что удается въ одномъ ряду знаній, будетъ возможно и подходяще и для остальныхъ? Почему всѣ науки должны быть построены по одному и тому же типу, и почему этимъ типомъ должна быть физическая необходимость? Достаточно ли, слѣдовательно, одного случая, чтобы обосновать индукцію? Почему наука должна бытъ исключеніемъ изъ того правила, что обязанность человѣческаго ума — сообразовать свои концепціи съ реальностями, а не навязывать реальностямъ свойства своихъ концепцій? Почему методъ въ самой наукѣ не долженъ приспособляться къ объекту?

Глава III. Геккель и Монизмъ.
1. Ученiе Геккеля о религіи въ ея отношеніяхъ къ наукѣ.
...Философiя, которая выходить изъ науки, резюмируется въ двухъ словахъ: Монизмъ и Эволюціонизмъ. Съ одной стороны, бытіе—едино, и всѣ существа—одной и той же природы, такъ что все различіе между ними заключается только въ степени или является количественнымъ. Съ другой стороны, бытіе не неподвижно, но обладаетъ началомъ измѣненія; это измѣненіе, само въ себѣ чисто механическое и подчиненное непреложнымъ законамъ, служить источникомъ разнообразія существъ, которыя, такимъ образомъ, являются продуктомъ всецѣло естественнаго творчества.

Съ высоты этой-то философiи наука и должна разсмотрѣть тѣ вопросы, которыми занимается религія.

Съ этой же точки зрѣнія она противопоставляетъ религіознымъ догмамъ діаметрально противоположныя заключенія.

По научной философiи человѣкъ не можетъ быть центромъ и цѣлью вселенной. Человѣкъ есть звено въ цѣпи существъ, которое связано съ другими точно такъ же, какъ черви связаны съ протистами, а рыбы—съ червями. Его превосходство есть только случай чрезвычайнаго выступа, который приняли позвоночныя надъ однородными съ ними въ теченіе универсальной эволюціи.

Искусственному творчеству міра наука противоставляетъ естественное творчество.

Природа въ себѣ самой содержитъ всѣ силы, нужныя для произведенія всѣхъ встрѣчающихся въ ней формъ существованія. Виды произошли одни изъ другихъ путемъ трансформаціи по тѣмъ законамъ и по тому порядку, которые теперь является возможнымъ опредѣлить. И, такимъ образомъ, миѳъ о твореніи наука замѣняетъ естественной исторіей міра.

Догма о безсмертіи души является не менѣе противорѣчащей наукѣ, для которой человѣческій индивидъ есть только временное соединеніе матеріальныхъ частицъ, аналогичное другимъ.

Главный принципъ религіозныхъ догмъ лежитъ въ антропоморфизмѣ, въ искусственномъ твореніи, въ сверхъестественномъ. Этимъ понятіямъ наука противополагаешь пояятія натурализма, непрерывности, естественнаго творенія. Нѣтъ ничего въ природѣ, что не объяснялось бы природой же. Нѣтъ ничего, что было бы до нея, нѣтъ ничего, что бы ее превышало. Для того, кто отдаетъ себѣ отчетъ въ томъ, каково значеніе ея законовъ, особенно законовъ естественнаго отбора, природа сама въ себѣ является виновницей своего творенія и своего прогресса. И, такимъ образомъ, наука по отношенію къ религіи есть то же самое, что Дарвинъ по отношенію къ Моисею.