Похоже, у каждого почтальона здесь был свой метод. Одни оставляли записи прямо в Служебной инструкции. Другие черкали заметки на недоставленных письмах, квитанциях, салфетках — в общем, на всем, что попадалось под руку. Даже дядя Расти вел учет своим приключениям.
Теперь, надо полагать, дошла очередь и до меня. Только у моей истории будет обратная связь. Живая аудитория.
Если вы это читаете, то поздравляю: вам либо смертельно скучно, либо дико любопытно, либо вас каким-то лешим занесло в ту же чертовщину, в которой увязла я.
Зовите меня Рори. Мне тридцать лет, я работаю в почтовой службе и воспитываю двоих мальчишек — поровну диких и ласковых. Последние девять месяцев я развожу почту по маршруту, которого нет ни на одной официальной карте.
Ну... ладно, это не совсем правда. Карта существует. В каком-то смысле. Предыдущие почтальоны годами собирали ее по кускам, делая пометки на полях и обозначая места, которых быть не должно, но они почему-то есть. Я и сама кое-что туда добавила.
Впрочем, я забегаю вперед.
Утро началось как обычно.
Я пила чай, который сама вырастила, собрала, высушила и заварила, попутно загружая дневную почту в свой песочного цвета «Джип Вранглер». Одно из немногих преимуществ привычки вечно ковыряться в земле — это нескончаемый запас заварки.
Коротко махнув на прощание начальнику отделения, я запрыгнула в салон, завела мотор, еще раз проверила, на месте ли Инструкция, и выехала из города.
Первый отрезок пути прошел без происшествий. Несколько счетов, пара каталогов и посылка, в которой, как я сильно подозревала, ехала очередная керамическая лягушка для коллекции миссис Питерсон. Я делала привычные остановки, стараясь не думать о том, сколько кофеина уже влила в себя к восьми часам утра.
Где-то на середине утреннего объезда на пассажирском сиденье завибрировал телефон.
Рен. Улыбка сама собой поползла по лицу еще до того, как я открыла сообщение.
«Повезла мелких в город. Нужно что-нибудь?»
Следом тут же прилетело второе:
«Сайпресс заявляет, что без дино-наггетсов не выживет. Сидар с ним согласен».
Как будто они хоть раз спорили из-за наггетсов.
Я покачала головой и, притормозив у знака «Стоп», набрала ответ:
«Молока, если все равно туда едете. И хлеба, если будет по акции».
Три точки появились почти мгновенно.
«Поняла! Мальчишки передают привет :)»
От этого смс мне стало теплее, чем следовало бы. Когда у тебя дети, какая-то часть мозга всегда занята ими, какой бы чертовщиной ни оборачивался твой день. Обулись ли они? Что они сейчас едят? И как двое маленьких людей умудряются генерировать столько грязного белья, что можно одеть небольшую страну?
В тот момент меня больше всего волновало, не забыла ли я включить посудомойку перед уходом. Я еще не знала, что уже к обеду буду сомневаться в собственном рассудке.
Вскоре дорога привела меня к мосту.
Мост — это начало Глухого маршрута. Не официально, конечно. Никаких указателей там нет, и на почте это разделение никто не признает. Но каждый почтальон знает, где пролегает эта черта.
За мостом дорога сужается, петляя между исполинскими соснами и березовыми рощами. Почтовые ящики попадаются все реже, а подъездные дорожки уходят глубоко в чащу.
Телефон пискнул напоследок и потерял сеть. Точно по расписанию. За девять месяцев я перестала это замечать. Глухой маршрут не был опасным. Ну, обычно не был. Он был просто... другим.
Я переехала через Полый ручей, и по телу, как всегда, разлился смутный фоновый страх. Тени здесь всегда казались гуще. Лес — тише. Даже воздух будто становился тяжелее. Птицы облетали это место стороной. Деревья шелестели, хотя ветра не было и в помине.
Большинство людей сочли бы это жутким. И, наверное, были бы правы. Но как ни странно, мне здесь нравилось.
Я никогда не умела ладить с людьми. Во мне есть та странная неловкость, которую замечают не все, но я-то о ней знаю. Любой разговор для меня — как головоломка, к которой всем остальным выдали ответы, а мне нет.
Здесь же все казалось проще. Деревьям не нужны пустые разговоры. Ручью плевать, если я скажу глупость. Да и большинство местных обитателей, похоже, вполне устраивало то, что я их не трогаю.
Первым знакомым лицом этим утром стал Рыбак.
Он стоял у кромки Полого ручья с удочкой в руках, вполоборота к дороге. Ничего необычного — этот человек удил рыбу всегда. Вообще всегда. Ручей, пруд, река, озеро — без разницы. Если рядом была вода, Рыбак непременно оказывался где-то поблизости. За все девять месяцев я ни разу с ним не заговорила. Насколько я знала, прошлые почтальоны тоже.
В Инструкции о нем говорилось скупо:
Рыбак: На вид 30–40 лет. Постоянно рыбачит. Дружелюбен. Равнодушен. Скорее всего, Местный.
Видимо, со временем писать о нем что-то еще просто надоело. Человек ловит рыбу. Вот и все. В дождь, солнце, снег, засуху — не важно. Рано или поздно его упоминал каждый почтальон, но ничего нового никто так и не узнал.
Проезжая мимо, я сбросила скорость. Рыбак не помахал мне. Не повернулся. Вообще никак не отреагировал. Его взгляд был прикован к воде.
Я покачала головой и поехала дальше.
Ручей бежал рядом еще с милю, а потом скрылся за деревьями. Смотреть особо было не на что: редкие почтовые ящики да мелькающая сквозь сосны вода. Только дорога, деревья и привычный гул мотора моего «Джипа».
Я уже думала о кемпинге. Размышляла, будут ли Грейнджеры снова подглядывать из своего фургона, и пыталась вспомнить, погрузила ли я утром их посылку.
И тут телефон завибрировал.
Я нахмурилась. Одно это уже было странно — связи в этих краях отродясь не ловило.
Я потянулась к пассажирскому сиденью, чтобы взять трубку, и в этот момент увидела ее.
Она выскочила из леса прямо на дорогу. Я резко ударила по тормозам. Машина пошла юзом и со скрежетом замерла, гравий зашуршал под колесами. Лиса даже не шелохнулась. Она просто сидела посреди дороги и смотрела на меня.
У нее был только один глаз. Вторую половину морды обезображивал глубокий шрам, уходивший под шерсть.
Мы застыли так, и это длилось, казалось, целую вечность. Не знаю, как объяснить, но лиса не просто смотрела. Было ощущение, что она изучает меня. Оценивает. Запоминает.
В любой другой ситуации эта мысль показалась бы бредом, но у меня внутри все похолодело, а волоски на затылке встали дыбом.
Затем, так же внезапно, как и появилась, лиса развернулась и потрусила в чащу. Перед тем как окончательно скрыться в кустах, она остановилась и оглянулась еще раз. И пропала.
Я выдохнула воздух, который, как оказалось, задерживала, и откинулась на спинку сиденья. Взгляд сам собой упал на зеркало заднего вида.
Там, слегка покачиваясь от резкого торможения, висел маленький деревянный кулон в виде лисы. Дядя подарил мне его много лет назад. Расти.
По любым меркам топорная работа. Одно ухо чуть выше другого, хвост слишком толстый. Но я всегда обожала эту безделушку. Как и он сам.
Расти вечно привозил что-то из своих поездок. Камни, открытки, странные безделушки из мест, о которых я никогда не слышала. И к каждой прилагалась история. Кусочек пустыни. Камень с горной тропы. Монетка из городка, в который он забрел случайно и название которого благополучно забыл.
У него всегда была история. Пока в один прекрасный день все не прекратилось. Он уехал в очередное путешествие и не вернулся.
Я посмотрела на кулон еще секунду, а затем включила передачу. Почта сама себя не развезет.
Первая остановка на Глухом маршруте — это всегда кемпинг «Полый ручей», хотя словом «кемпинг» это место можно назвать с большой натяжкой.
У въезда стоит главный домик — видимо, администрация для тех редких чудаков, которые умудряются здесь остановиться. Места в «Полом ручье» никто не бронирует. Сюда просто... забредают. Мне искренне жаль тех, с кем это случается. Большинство в итоге находят дорогу назад. Некоторые — нет.
Я никогда не видела никого внутри этого домика, как не видела и намека на то, что за лагерем кто-то присматривает. Но это не значит, что он пуст. Жители в кемпинге есть.
Их трейлер стоит у самого въезда под раскидистыми соснами. Насколько я знаю, никто из них ни разу не выходил наружу, но видят их часто. Обычно кто-то один, а иногда и оба, стоят за жалюзи и провожают взглядом любого, кто проезжает мимо. Постоянно смотрят.
В Инструкции о них говорилось следующее:
Грейнджеры: Муж и жена? Снаружи фургона замечены не были. Постоянно пялятся через жалюзи. Местные. Безвредные, но жуткие до чертиков. Оставляйте посылки на верхней ступеньке.
Чуть ниже, втиснутая на полях другим почерком, шла приписка:
Дополнение: Жена сегодня плакала. Так же пялилась, те же жалюзи, но по лицу текли слезы. Выяснять причины я не стал, поскорее убрался оттуда.
Записка была датирована четырнадцатью годами ранее. С тех пор никто ничего не добавлял.
Я припарковалась у трейлера и взяла с соседнего сиденья посылку. Это всегда была одна и та же коробка. Тот же размер. Тот же вес. Тот же аккуратный почерк. Никакого обратного адреса. Никаких указаний на то, что внутри. Только фамилия Грейнджеров и название кемпинга.
За девять месяцев на маршруте я привозила эту посылку раз пятьдесят. И до сих пор понятия не имела, откуда она берется. Или почему продолжает приходить. Знала только, что каждый раз, когда я несу ее к трейлеру, у меня мороз идет по коже.
Я опустила коробку на привычное место. Жалюзи дрогнули.
И все. Ни приветствия, ни спасибо. Никакого движения, кроме слабого шевеления ткани за стеклом.
Я пошла обратно к машине, стараясь не смотреть на окна. Постаралась — и, конечно, не удержалась. Разумеется, они оба стояли там, за ламелями жалюзи. И провожали меня взглядом.
Я залезла в «Джип» и поехала дальше.
Остальная часть этого отрезка была вполне привычной.
Сначала почтовый ящик в конце подъездной дорожки, которая вела в никуда. Ни дома, ни даже фундамента. Просто ящик и гравийная тропа, исчезающая в лесу. Почта из него всегда исчезала к следующему дню.
Затем миссис Олдер. Детская площадка. Автобусная остановка. Привычные ориентиры. Привычные остановки.
Обычно рутина меня успокаивала. Но сегодня мысли то и дело возвращались к лисе. Отсутствующий глаз. Шрам. То, как она сидела посреди дороги, словно ждала именно меня.
Я ловила себя на том, что то и дело всматриваюсь в стену леса. Втайне ожидая увидеть ее снова. Но она больше не появлялась.
Наконец дорога вильнула, деревья расступились, и показался Мотель. Не какой-то мотель, а именно Мотель. На Глухом маршруте он один.
Здание выглядело так, словно его построили в семидесятых и благополучно забыли. Краска давно облупилась, по перилам ползла ржавчина, а вывеска «Свободных мест нет» мигала день и ночь, хотя, насколько я знала, пустующих номеров там отродясь не бывало. Сюда никто не заселялся. Отсюда никто не съезжал.
Мотель заслуживает отдельного рассказа. Даже нескольких. Но пока вам нужно знать только одно: некоторых жильцов лучше обходить за милю.
Женщина из 14-го номера — одна из немногих местных, кого я искренне недолюбливаю. И не потому, что она груба. Как раз наоборот. Она потрясающе вежлива. Даже услужлива. И в этом вся проблема.
Когда я только устроилась на эту работу, я прочитала Инструкцию далеко не так внимательно, как следовало. Молодая, самоуверенная, я была убеждена, что большинство предупреждений — просто страшилки для новичков.
Поэтому, когда женщина из 14-го номера мило улыбнулась и рассказала мне про срезку, которая сэкономит добрых двадцать минут пути, я поблагодарила ее. И поехала туда.
Первые минут десять все шло отлично. Дорога была ровной и вполне приличной, я даже помню, как мысленно возгордилась своей сообразительностью. А потом деревья начали редеть. Гравийная полоса сузилась. И прежде чем я успела сообразить, что к чему, мой «Джип» уже катился к краю отвесного обрыва. Ни ограждения. Ни предупреждающих знаков. Только пустота.
Я успела затормозить. В самый последний момент.
Когда я наконец добралась до дома — бледная, трясущаяся и злая как черт — я села и внимательно прочитала ту самую строчку, которую проигнорировала:
Номер 14: Не принимайте никаких советов, указаний, услуг, предупреждений, приглашений или просьб.
Чуть ниже, другим почерком, было приписано:
Дополнение: Почтальон принял приглашение на чай. Не вернулся.
А под этим, уже третьей рукой:
Еще одно дополнение: Да перестаньте вы уже брать что-либо у 14-го номера!
И все. Ни объяснений. Ни даты. Ни имени. Просто записка на полях от кого-то, кому явно надоело смотреть, как люди совершают одну и ту же ошибку. С тех пор я соблюдала это правило беспрекословно.
Я пропихнула ее почту в щель и пошла дальше по галерее.
Следующим был номер 9. Изнутри в дверь что-то скреблось. Медленно и методично. Словно ногти тащили по дереву. Я не обратила внимания и оставила письма. Скрежет продолжался все время, пока я там стояла, и затих, только когда я пошла прочь. Я не оборачивалась. Это был еще один урок, которому меня научил Маршрут.
Номер 10 был последней точкой.
Я просунула конверт в прорезь для писем и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг из щели выскочила рука и мертвой хваткой вцепилась мне в запястье. Я вскрикнула и рванулась назад. Хватка тут же усилилась, пронзив руку острой болью.
Я дернула сильнее. Бесполезно. Пальцы держали намертво.
В какой-то ужасный миг мне показалось, что меня сейчас затащат прямо в эту узкую щель. Паника липкими лапами сдавила грудь. И тут из-за двери донесся голос. Глухой. Тихий. Почти сочувственный.
У меня внутри все оборвалось. Я даже не успела спросить, что это значит. Хватка мгновенно исчезла. Я отшатнулась, едва удерживая равновесие, и крышка почтового слота с хлопком закрылась.
Я стояла, растирая запястье и пытаясь выровнять дыхание. На коже уже наливался синяк. Впервые за девять месяцев работы на Маршруте мне до безумия захотелось развернуться и уехать домой.
Но вместо этого я сделала то, чему рано или поздно учится здесь каждый почтальон.
Я села в машину и поехала дальше.
