Марина учится в параллельном классе. Она высокая, стройная, с длинными русыми волосами и голубыми глазами. Учится хорошо, занимается спортом, участвует в соревнованиях и обладает неприятной для некоторых людей привычкой вмешиваться, когда считает происходящее несправедливым.

Именно из-за этой привычки Эдвард впервые и обращает на неё внимание.

На перемене между уроками в коридоре начинается очередной спор между учениками старших классов. Ничего необычного: вокруг быстро собираются зрители, кто-то пытается понять, из-за чего всё началось, остальные просто рады любому событию, которое интереснее следующего урока.

Эдвард наблюдает за происходящим со стороны.

— Что им нужно? Что они хотят?

— Чтобы ты решил их проблемы.

— Окей. Это платная услуга.

Но вмешиваться ему не приходится.

Марина уже стоит рядом с двумя девочками из младшего класса, из-за которых, судя по всему, всё и началось. Она что-то говорит старшеклассникам, спорит с ними и совершенно не собирается уходить.

Эдвард смотрит на неё и неожиданно забывает о разговоре.

Он видел Марину раньше много раз: в столовой, в коридорах, на школьных мероприятиях. Но почему-то именно сейчас замечает, насколько спокойно она держится. Не пытается никому понравиться, не боится выглядеть смешно и, похоже, вообще не думает о том, какое впечатление производит.

Звенит звонок.

Марина уходит вместе с девочками, остальные тоже начинают расходиться по кабинетам.

Эдвард ещё несколько секунд смотрит ей вслед, а потом идёт на урок.

С этого дня в его привычной жизни что-то меняется. Не настолько, чтобы это заметили окружающие, но достаточно, чтобы заметил он сам.

Эдвард всё чаще встречает Марину в коридорах и каждый раз невольно провожает взглядом. Иногда она идёт с подругами, иногда торопится на урок, иногда несёт спортивную форму. Марина ничего об этом не знает и, кажется, вообще не замечает его.

Эдвард не привык долго размышлять над вещами, которые можно решить действием, поэтому довольно скоро приходит к выводу, что нужно просто познакомиться. Остаётся найти подходящий случай.

Такой случай появляется на школьных соревнованиях по волейболу.

В тот день играют мальчики против девочек, и Марина оказывается в одной из команд. Она двигается быстро, играет азартно и почти не стоит на месте. В какой-то момент становится понятно, что для неё это не просто школьное развлечение — проигрывать она явно не любит.

Эдвард тоже хорошо играет. Невысокий рост приходится компенсировать скоростью и точностью, но это его никогда особенно не смущало. На площадке он действует так же, как в обычной жизни: быстро оценивает ситуацию и старается заранее понять, что произойдёт дальше.

Только сегодня следить за игрой оказывается сложнее обычного.

Взгляд всё время возвращается к Марине.

Это начинает раздражать.

Несколько раз он ловит себя на том, что смотрит не на мяч, а на неё, и заставляет себя сосредоточиться.

Матч заканчивается победой команды мальчиков — 14:10.

Пока его товарищи радуются, спорят о лучших моментах и пьют воду, Эдвард решает, что более подходящего случая всё равно не будет.

Он находит Марину возле раздевалки.

— Привет! Спасибо за игру. Меня зовут Эдвард, — говорит он и протягивает руку.

Марина смотрит на него немного удивлённо, но руку пожимает.

— Привет, Эдвард. Спасибо. И поздравляю с победой. Я Марина.

— Марин, ты давно занимаешься волейболом?

— Да, три года. А ты?

Почему-то простой вопрос заставляет его замешкаться.

— М-м-м... две недели.

Марина несколько секунд смотрит на него, потом смеётся.

— В таком случае у тебя слишком много преимуществ. Классно играешь. Тебе нравится волейбол?

— Да, интересно.

Разговор получается совсем коротким. Марину уже ждут подруги, а Эдварду пора в раздевалку.

— Ладно, давай, до встречи!

— До встречи. Приятно было познакомиться.

Эдвард уходит в раздевалку в довольно хорошем настроении. Настроение настолько хорошее, что заниматься привычными делами после школы совершенно не хочется.

Одноклассники пытаются что-то с ним обсудить, напоминают о договорённостях, задают вопросы, но он отмахивается:

— Завтра. Всё завтра. Напишите мне вечером. Может, оно вообще того не стоит.

Сейчас ему хочется только принять душ, закинуть вещи домой и пойти к реке. Голова требует отдыха.

Марина тем временем тоже возвращается домой. Подруги звали её вечером прогуляться, но она отказалась. Дел накопилось слишком много, и свободные вечера она обычно старается использовать именно для них.

Дома её ждёт Андрей — младший брат, который снова сидит с книгой.

Марина иногда посмеивается над его увлечением фантастикой. Андрей способен часами читать о несуществующих мирах, путешествиях и существах, которых никогда не было. Ей это не очень понятно. Она предпочитает вещи, существующие на самом деле: спорт, соревнования, планы, работу, которую можно закончить и вычеркнуть из списка.

В семье вообще редко бывает по-настоящему свободное время. Мать много работает в ресторане, поэтому значительная часть домашних дел ложится на Марину. Её это не особенно пугает. Она привыкла рассчитывать на себя и давно знает, чем хочет заниматься после школы. Университет выбран, направление тоже — административная работа и управление персоналом. Родители её выбор одобряют и стараются не вмешиваться.

Вечер проходит как обычно.

На следующий день всё тоже идёт своим чередом.

Проходит неделя.

Эдвард снова встречает Марину, на этот раз в парке. Она катается на роликах, а он сидит неподалёку с приятелями, обсуждая очередной вопрос, который кому-то понадобилось решить.

Он замечает её почти сразу и уже плохо слышит, что ему говорят.

— Так что будем делать?

— Что?

Приятель повторяет вопрос.

Эдвард смотрит на Марину и неожиданно решает, что ответ вполне может подождать.

— Потом разберёмся.

— Когда потом?

— Завтра.

— Ты в последнее время всё переносишь на завтра.

— Значит, завтра будет очень занятой день.

Он встаёт и идёт к огороженной площадке, где катается Марина. Подойдя ближе, останавливается у ограды и ждёт, пока она окажется неподалёку.

Марина замечает его и подъезжает.

— О! Привет! М-м-м... кажется, Эдвард с волейбола?

— Привет. Да, всё правильно. Как дела?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже. Увидел тебя, решил подойти. Катаешься?

— Да. Стараюсь больше двигаться, а то поднимает настроение.

Эдвард улыбается.

— А у тебя кто-то настроение испортил? Извини, если лезу не в своё дело. Может, прогуляемся по парку?

Марина немного думает.

— Хм... а давай. Только сначала к реке? Подождёшь, пока я сниму ролики?

— Конечно.

Они идут к реке.

Сначала разговор не особенно складывается. После нескольких случайных фраз возникает пауза, но, к удивлению обоих, она не кажется неловкой. Вокруг тихо, рядом вода, и после школьного шума это действует почти успокаивающе.

Постепенно они начинают говорить.

Сначала о волейболе, потом о школе, учителях, одноклассниках. Марина рассказывает о соревнованиях и о том, куда собирается поступать. Эдвард — о своих планах, хотя о некоторых своих школьных «услугах» предпочитает пока не распространяться.

Потом разговор каким-то образом переходит на книги, и Марина вспоминает Андрея.

— Он может целый вечер читать фантастику. Я вообще не понимаю, как ему не надоедает.

— А ты не читаешь?

— Читаю. Просто не понимаю, зачем столько времени проводить в придуманных мирах.

Эдвард пожимает плечами.

— Может, там интереснее.

— Тогда зачем возвращаться?

Они смеются.

Время проходит незаметно. Когда Марина вспоминает о роликах и о том, что вообще-то собиралась домой гораздо раньше, уже начинает вечереть.

Они возвращаются в парк.

Эдвард помогает ей собрать вещи, и возле дорожки они ненадолго останавливаются.

— Ну, тогда до встречи?

— До встречи.

На этот раз оба знают, что встреча действительно будет.

Потом будут другие прогулки, разговоры после уроков, соревнования, споры и дни, когда они будут друг друга раздражать. Эдвард так и не научится понимать, почему Марина иногда делает то, что не приносит ей никакой выгоды. Марина так и не перестанет удивляться его способности искать выгоду даже там, где остальные её не замечают.

Они станут старше.

Закончат школу.

Поступят в университеты.

У каждого появится собственная жизнь, работа, новые знакомые и свои проблемы. Иногда они будут видеться часто, иногда между встречами будут проходить месяцы.

Со стороны их отношения не раз будут принимать за любовь.

Возможно, когда-то они и сами будут задаваться этим вопросом.

Но ответа им так и не понадобится.

Дружба, начавшаяся с одного взгляда в школьном коридоре и короткого разговора после волейбольного матча, окажется прочнее многих вещей, которым принято давать гораздо более громкие названия.

Она продлится до конца их жизни.

Статья Анатолия Вершинина (журналиста и филолога из Пермского края), которую я привожу ниже, ранее вышла на портале «Литературная Россия» и также опубликована на моём сайте. Автор очень точно уловил смыслы заложенные в притчу "Последний экстренный". И думаю, вы согласитесь, редко когда такому подробному разбору подвергается текст, опубликованный где-то на Автор.Тудей.

Ставлю тег [моё] только по той лишь причине, что поводом для статьи послужил мой рассказ, но, разумеется, указываю авторство и полностью отдаю лавры уважаемому критику.
Приятного чтения!

Анатолий Вершинин
(г. Кунгур, Пермский край) журналист, филолог, пишет о современной прозе, провинциальной культуре и языке как форме исторической памяти.Дмитрий Игнатов. «Последний экстренный»: поезд как модель государства и моральный экзамен

Рассказ «Последний экстренный» разошёлся по литературным периодическим изданиям России — от Дальнего Востока до ДНР — вполне закономерно. В нём есть то редкое чувство времени, которое не просто фиксирует эпоху, а как будто щёлкает по нерву: вот-вот что-то окончательно сдвинется, сломается или, наоборот, удержится на последнем усилии. Но при всей этой остроте текст, по-моему, ещё не был как следует прочитан и проговорён. Именно это и подтолкнуло меня взяться за него всерьёз.

У Игнатова получилась не просто постапокалиптическая история, а вещь на границе притчи, политической аллегории и почти физически ощутимого морального давления. Заснеженное полотно, застрявший эшелон, мёрзлый воздух, дефицит угля, лагерь, где люди уже давно живут не жизнью, а остатками жизни, — всё это не фон, а сама ткань смысла. И в центре этой замёрзшей сцены стоит не абстрактный герой, а власть. Причём власть в самой её тяжёлой, неуютной, почти телесной форме: когда надо решать, кого везти, кого оставить, кого переубедить, а кого — задавить.

Поезд здесь — почти готовая модель государства. Он должен двигаться. Не красиво, не торжественно — просто обязан ехать. Если он встанет, всё начнёт умирать. Поэтому Лаврухин, начальник эшелона, воспринимается не как частный человек, а как носитель функции. Он отвечает не только за маршрут, но и за саму возможность общего движения. В этом и есть важнейшая государственническая интонация рассказа: не хаос, не «само как-нибудь», не власть толпы, а порядок, дисциплина, вертикаль, где решение может быть жёстким, но без него всё рухнет.

Лаврухин при этом не выглядит картонным начальником. И это очень важно. Он груб, прям, иногда почти нарочито резок, местами смешон в своей казённой деревянности, но за этой внешней жёсткостью видна совсем не тупая самоуверенность, а тяжёлая обязанность. Он не играет во власть — он её тянет. И именно поэтому он так убедителен. В нём чувствуется человек, который понимает: если он сейчас дрогнет, застрянут все. Если уступит не тому, если промедлит, если позволит расползтись дисциплине, это уже не «ошибка», а катастрофа.

И тут особенно цепляет деталь со жмущими сапогами Лаврухина. На первый взгляд — почти бытовая мелочь, что-то из области телесного неудобства. Но на самом деле это очень точная вещь. Сапоги, которые жмут, — это не просто про натёртые ноги. Это про власть, которая никогда не бывает удобной для того, кто её несёт. Власть здесь не сидит как хорошо подогнанный мундир; она давит, теснит, натирает, мешает свободно идти. И Лаврухин в этих жмущих сапогах как будто всё время чувствует собственную несвободу: он не идёт по воле, он идёт по необходимости. Шаг за шагом, с болью, с раздражением, с усталостью. Сапоги становятся почти аллегорией бремени власти: она вроде бы должна обеспечивать опору, но сама же и калечит того, кто её носит. И чем дольше он в ней, тем яснее: это не удобная привилегия, а тяжёлая служба, где каждый шаг даётся через дискомфорт и внутреннее сжатие.

На этом фоне Коровчук выглядит особенно неприятно и точно. Он представляет не свободу, а её пошлую подмену: лагерную, блатную, паразитическую стихию, которая любит прикрываться словами про народ, справедливость, демократию, а на деле живёт шантажом и давлением. Это не альтернатива государству, а его гниль без формы. Игнатов очень жёстко показывает: как только исчезает ответственность и всё отдаётся на самотёк толпы, начинается не освобождение, а жор. Сильный начинает пожирать слабого, и никакой романтики в этом нет вообще.

Отдельно здесь хочется сказать о патриотизме. Он в рассказе совсем не плакатный, не громкий, не с фанфарами. Он практический. Это не любовь к абстрактным лозунгам, а верность делу, пути, общему выживанию. Лаврухин не произносит красивых речей о родине — и слава богу. Он просто делает то, что должен: удерживает движение, собирает людей, тащит состав дальше, берёт на себя грязную часть работы. И в этом смысле его патриотизм куда честнее любого громкого слова. Он трагичен, потому что требует не сладких чувств, а тяжёлого выбора. Иногда любить своё — это не умиляться, а брать на себя то, от чего хочется отвернуться.

И вот тут вырастает главная тема рассказа — дилемма власти. У Лаврухина нет хороших вариантов. Вообще. Это очень важный момент: Игнатов не строит иллюзию, будто правильное решение можно просто аккуратно найти, сверившись с моральным компасом. Нет. Если не взять людей — они погибнут. Если уступить Коровчуку — власть рассыплется, пассажиры замёрзнут, а поезд будет разграблен. Если не уступить — будет кровь. И в этой безвыходности герой вынужден не выбирать между добром и злом, а между разными степенями потерь.

Поэтому его внутренние колебания так важны. Он всё время думает, сомневается, прикидывает последствия, злится, упирается, снова думает. Это не поза «твёрдой руки», а именно рефлексия трудного решения, которая не отменяет жёсткости, а делает её почти физически ощутимой. Лаврухин понимает: любое решение будет грязным. Но без решения будет ещё хуже. Вот в этом и состоит страшная логика власти в экстремальной ситуации — не в триумфе, а в необходимости оставаться тем, кто принимает на себя вину за общий спасательный манёвр.

Финал с приказом «Дави их, Путилин» — не пафосный взлёт, а очень тяжёлое, почти ледяное падение в необходимость. Это не победа в нормальном смысле. Это момент, когда мораль уже не может сохранить чистоту, а долг становится страшнее совести. Сильная сцена именно потому и сильна, что в ней нет облегчения. Только понимание: если движение — последняя форма жизни, то сохранить его можно лишь ценой насилия. И герой это понимает.

Постапокалиптический мир у Игнатова не декоративный, не «для антуража». Он работает как обнажение цивилизации до костей. Остались ржавые механизмы, обмороженные люди, остатки прежнего порядка, жалкие запасы, лагерная грязь, обломки привычного быта. Всё будто доживает последние часы. Поезд в такой реальности — почти реликт ушедшей имперской и индустриальной силы, её обгоревший скелет. Но именно в этом скелете и видно главное: цивилизация держится не на комфорте, а на дисциплине, ресурсе, решимости и готовности принуждать, если иначе нельзя.

Отсюда же — эсхатологическое чувство, которое пронизывает текст. Здесь всё звучит как «последний раз», «последний шанс», «последний экстренный». Уже само название работает как сигнал тревоги: дальше — край. Мир словно стоит на пороге конца, и этот конец ощущается не только как физическая гибель, но и как распад самого принципа порядка. Люди ждут. Власть держится на изломе. Любое промедление пахнет гибелью. И в этом есть очень сильная историческая интонация: конец света у Игнатова — не религиозное видение, а конец общего движения, конец связности мира.

Очень точно написаны и «сидуны». Это не просто маргиналы, а образ общества, которое выбрало ожидание вместо действия, а потом само не заметило, как ожидание стало образом жизни, паразитированием. Коровчук — не альтернатива власти, а её изнанка, власть толпы, которая уже не умеет ничего строить и может только давить. Лаврухин и Путилин, напротив, выглядят как последние люди служилого, организующего типа — те, кто ещё верит, что общность должна ехать, а не гнить на месте. И потому финал не кажется случайным или надуманным: он вырастает из самой логики рассказа. Если движение — единственный шанс выжить, то кто-то должен его обеспечить. Даже если для этого придётся стать жестоким.

В итоге «Последний экстренный» читается как очень жёсткая притча о государстве в момент предельного сжатия. Игнатов не прячет цену такого выбора и не делает вид, что она мала. Наоборот, он ставит её в центр. И оставляет нас с неприятной, но честной мыслью: в мире распада спасает не красивое слово о свободе, а способность нести ответственность за общее дело, даже когда руки после этого уже не отмыть. Именно поэтому рассказ так цепляет. В нём есть не только сюжет, но и холодная правда о власти, истории и человеческой цене движения вперёд.

А потом звук изменился. Вместо ровного гула — резкий треск, будто внутри что-то лопнуло. Свет мигнул и погас. Секунду стояла тишина, а затем раздался короткий, злой писк сигнализации.

Когда дверь капсулы открылась, Семён вышел, слегка дезориентированный, но живой. Он сделал шаг, потянулся, привыкая к новому месту, и только потом заметил странность: на полу лежал его собственный пропуск — тот самый, который он точно положил в карман перед входом. Он поднял его, повертел в руках, нахмурился.

И тут дверь в коридор распахнулась, и в неё вошёл… он сам.

Тот, другой Семён, выглядел уставшим, будто только что пережил что-то тяжёлое. На его рубашке была капля кофе — точно такая же, как на рубашке Семёна. Их взгляды встретились, и на секунду оба замерли.

— Ты… — пробормотал второй Семён.

— Это ты, — ответил первый, и голос его прозвучал глухо.

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними будто стал тяжелее. Оба знали, что такого не должно быть. По правилам «Переключателя», оригинал должен был исчезнуть. Но он не исчез. И клон тоже появился.

Система дала сбой. И теперь их было двое.

Первые минуты они просто смотрели друг на друга, пытаясь осознать, что происходит. Потом одновременно заговорили:

— Что делать?

— Кто из нас… настоящий?

Вопрос повис в воздухе. Оба знали ответ: с точки зрения технологии, «настоящего» больше не существовало. Были два идентичных человека, с одинаковыми воспоминаниями, одинаковыми шрамами, одинаковым пульсом.

Семён из коридора — тот, что остался в старой точке, — рассказал, что почувствовал странный холод, будто его на мгновение выключили, а потом снова включили. Он вышел из капсулы, увидел пустую комнату и подумал, что всё прошло как надо. А потом заметил на столе свой телефон, который точно должен был быть с ним. И только тогда понял: что-то пошло не так.

Теперь перед ними стояла проблема, которую никто не предусматривал. Если они появятся вместе, это вызовет панику. Если один попытается скрыться, это вызовет подозрения. А если они оба останутся, система рано или поздно обнаружит аномалию.

Они сели друг напротив друга за стол в маленькой комнате отдыха. Оба пили один и тот же кофе, оба морщились от горечи — привычка, которую не подделать.

— Надо сообщить, — сказал тот, кто пришёл из коридора.

— Нельзя, — возразил второй. — Представь, что начнётся. Нас обоих могут просто… отключить. Как ошибку.

Он был прав. В инструкциях к «Переключателю» не было пункта «если клон и оригинал выживут». Были только протоколы на случай отказа передачи — и они заканчивались фразой «объект подлежит утилизации».

Они молчали, глядя друг на друга. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых объяснениях. Они были одним человеком — и теперь стали двумя.

Решение пришло неожиданно.

— Давай сделаем так, — предложил первый Семён. — Я останусь здесь. Ты вернёшься туда, где должен был оказаться. И мы будем… синхронизироваться. Писать друг другу. Делиться тем, что узнаём. Чтобы не было расхождений.

Второй Семён кивнул. Это был единственный способ сохранить обоих. Пока система не заметит ошибку, пока не поймёт, что в двух точках мира живёт один и тот же человек.

Но уже выходя из комнаты, он обернулся и тихо спросил:

— А если однажды мы начнём отличаться? Если у одного из нас будет другой выбор?

Первый Семён не ответил. Он просто посмотрел на него — и в этом взгляде было всё: страх, надежда и понимание, что теперь они оба — настоящие.

И с этого момента их жизнь перестала быть простой. Потому что быть двумя — это не просто удвоить себя. Это значит научиться жить с тем, кто знает тебя лучше, чем кто-либо. И с тем, кто может однажды стать кем-то другим.

К вечеру горы окутал плотный, сиреневый туман, и весь лагерь «Горного воздуха» стянулся к большому костру на поляне. Языки пламени весело лизали сухие пихтовые головешки, рассыпая в темнеющее небо каскады искр. Парни и девчонки, набросив на плечи тёплые куртки, сидели на брёвнах в обнимку, заворожённо глядя на огонь. Атмосфера дышала той самой хоровой вековой соборностью, которую Римма так отчаянно искала на увядающей равнине своего будущего .

Гитара в руках Олега наконец зазвучала чисто, ловя правильное, ностальгическое легато. Он запел — негромко, бардовским, чуть хрипловатым мужским голосом, выводя пронзительную балладу о дорогах и уходящих поездах. Весь лагерь затих, подпевая вполголоса, сливаясь в один единый, хоpовой организм. Римма сидела чуть в стороне, натянув рукава ситцевой рубашки на ладони, и смотрела на пламя сквозь лёгкую пелену слез.

— Хорошо поёт, правда? — Олег подсел к ней после песни, бережно отставив гитару в сторону. — Из Свердловска я. На завод после института распределили, вот, профсоюз путёвку дал. А дома отец... строгий он у меня. Всё по линейке, всё по инструкциям, конформизм этот кругом. Душно мне там, Римма. Чувствую, что в разные стороны с ним дышим.

Римма повернула к нему голову. Её взрослый разум Наблюдателя чётко помнил, как именно эта глухая стена между Олегом и их общим отцом через десять лет превратится в сокрушительный взрыв, который раскидает их семью по разным городам и сломает парню судьбу. Но сейчас, под этим кавказским небом, у неё в руках были все варианты. Она могла переписать этот сценарий.

— Олег, — мягко, но с железной пуританской твёрдостью произнесла Римма, глядя ему прямо в глаза. — Страх и инструкции — плохой советчик для жизни. Твой отец просто боится потерять контроль, потому что мир вокруг меняется слишком быстро. Не спеши судить его сгоряча. Попробуй услышать его не через правила, а через человеческое тепло. Мы ведь все между мостами живём, и разрушить их легко, а вот удержать... Оберегай его делами, словами — слишком не спеши. Ошикма.

Олег удивлённо притих, вглядываясь в лицо этой странной, мудрой девушки из Куйбышева . На его упрямом лбу разгладилась залегшая складка. Диффузия правильных, честных слов Наблюдателя мгновенно проникла в его душу, меняя свойства всей будущей системы времени. Первая большая семейная развилка была пройдена на её условиях. Земля возвращала лад.

(Продолжение серии выйдет во вторник)

В данном случае за подготовку аудиоверсии я благодарю блогера Никиту с Rutube-канала «Красный Капеллан». И ещё несколько слов о рассказе…

Жанр социальной фантастики, альтернативной истории, антиутопии подходит для проведения параллелей с реальностью лучше всего. Поэтому не удивительно, что часть читателей сразу усмотрели прямые аналогии. Хотя говорить эзоповым языком мне (как стороннику однозначности трактовок) хотелось меньше всего. Вероятно, именно поэтому в качестве «спора с Эзопом» я в явном виде по заветам Фонвизина использовал «говорящие фамилии». И, думаю, не ошибся. Многие лит. критики прочли эту фантастическую притчу одновременно - и однозначно, и достаточно глубоко (возможно, опубликую одну такую статью здесь). А сама история широко разошлась по изданиям.

Есть она и у меня на сайте в формате PDF.

Ну, а сейчас - приятного чтения!

ПОСЛЕДНИЙ ЭКСТРЕННЫЙ

Комиссар Лаврухин пребывал в подавленном состоянии. Ожидание вымораживало душу начальника эшелона, как и всё внутреннее содержимое вверенных ему вагонов. Многотонный поезд уже пятый день стоял, застыв посреди заснеженной пустыни.

Выдохнув пар, комиссар забрался по лесенке в тамбур, где столкнулся с Венечкой — стареющим интеллигентом в круглых очках и с вечно всклокоченной кучерявой шевелюрой. За время поездки Лаврухин так и не удосужился узнать, кем был Венечка по профессии — то ли писатель, то ли инженер — намного важнее было то, что он каждый раз вызывал раздражение.

— Когда же мы поедем, любезный?— оправдал предчувствия Венечка, затягиваясь сигаретой, зажатой в замёрзших пальцах.

— Скоро. Скоро поедем,— отмахнулся комиссар и спрятался за дверью, ведущей к локомотиву, куда Венечке, как простому пассажиру, было категорически запрещено входить. Там за толстой стальной переборкой простирался широкий отсек тендера, где морозный воздух снаружи смешивался со смолистым запахом угольной пыли и уже отчётливо веял теплом от раскалённой топки. Отметив, что угля заметно убавилось, Лаврухин прошёл к кабине машиниста Путилина, но застал того в кочегарке. От масла и сажи его лицо казалось ещё более сморщенным и измождённым, чем обычно.

— Ну, как там? Сидят?— устало спросил Путилин, вытирая пот со лба.

— Сидят,— подтвердил комендант.

— И чего им надо только?...

— Да шут их знает...— пожал плечами Лаврухин.— Вроде как ждут чего-то. А чего?

— Может это...— машинист осторожно замялся.— С собой их возьмём? Чо они сидят-то?

— С собой?— комендант задумался, мысленно прикидывая, как будет уплотнять пассажиров, но, закончив свои подсчёты, ответил.— Это можно. А машина сдюжит?

— Сдюжит,— уверенно кивнул Путилин.— Чуток потише, но пойдёт точно. Ты знаешь... Ей, главное, ехать,— машинист не без удовольствия похлопал по гулкому боку топки.— Вот бы только помощника мне нашёл. На уголь поставить. А то я тут уже, как раб на галерах...

Кочегара и правда, не хватало. Помер он с месяц назад и лежал теперь где-то в ледяной степи, зарытый прямо на насыпи железнодорожного полотна.

— Пожалуй, из новеньких и найду,— согласился Лаврухин.

— Хоть не просто так уголёк им давать,— вдруг добавил Путилин, и, поймав удивлённый взгляд собеседника, пояснил. — Да, были тут ходоки... Просили. Обещали пути освободить.

— А ты что же?

— Ну, отсыпал мешок. Жалко же... Помёрзнут,— машинист грустно и даже как-то виновато посмотрел на коменданта.— Ты бы это... Поговорил с ними ещё. Ну, как ты умеешь, по-дипломатически. Нам ехать надо. Машине стоять нельзя.

— Нашёл дипломата...

Лаврухин хмыкнул и вышел, про себя обругав Путилина «либеральничающим гуманистом» и ещё парочкой мудрёных слов. А в тамбуре снова встретился взглядом с курящим Венечкой.

— И всё-таки желательно бы иметь определённость. Когда же мы поедем?

— Скоро!— ответил комендант, пытаясь сохранять самообладание.— Людей заберём и поедем. Займите своё место.

— Позвольте! Каких людей?! С какой стати?! Мы тут все за билеты платили...— Венечка хотел привести ещё какие-то аргументы, но Лаврухин уже спрыгнул с подножки и зашагал вдаль по снегу, а выходить на мороз за комендантом интеллигенту совершенно не хотелось. Он докурил сигарету и отправился в купе с твёрдым намерением выпить чаю — непременно с лимоном и сахаром.

* * *

Лагерь «ситдаунов» растянулся вдоль всего железнодорожного полотна. Старые торговые палатки были выставлены неровными рядами, иногда прямо по рельсам. Кое-как укреплённые натасканными со всей округи гнилыми досками, кирпичами, листами проржавевшего железа, каким-то тряпьём и прочей ветошью — они и представляли типичное жильё местных обитателей. Кажется те, кто изначально сюда пришли, просто очень боялись пропустить свой поезд. Но время шло, а заветный локомотив так и не показывался на горизонте. Сменялись поколения, забывались прошлые цели, и вот уже ожидание лучшей жизни постепенно стало самой жизнью. Теперешние обитатели лагеря, похоже, и сами больше не помнили, зачем сидели. Чумазые и оборванные, они жались друг к другу около костров, горящих внутри дырявых бочек. Очевидно, и внутри продырявленных душ этих людей, ещё тлел какой-то странный огонёк надежды, подпитываемый или собственной полурелигиозной верой, или личным фанатизмом их лидера. В любом случае всё здесь делалось или не делалось исключительно по воле пузатого бригадира Коровчука.

Он по-турецки сидел на горе старых покрышек и своим широким раскрасневшимся лицом и вывалившимся через ремень жирным пузом, напоминал Лаврухину какого-то азиатского хана. Не вынимая рук из карманов и никак не здороваясь, комендант сразу перешёл к делу:

— У нас были договорённости.

— Не слышал такого...— ответил Коровчук, чуть перемещая на покрышке свой толстый зад.

— Обещали же Путилину.

— Ну,— физиономия бригадира расплылась в сальной ухмылке,— ему, может, и обещали, а вам нет.

— Какая разница? Вы сказали, что освободите пути.

— Наверное... Но мы же не говорили, что будем это немедленно выполнять,— не сводя взгляда с опешившего коменданта, толстяк продолжил.— Вы нам лучше ещё угольку отсыпьте. Одного-то мешка мало будет...

— Нет,— сдавленно выдавил из себя Лаврухин.

— То есть, как это? Вы же... обязаны нам помочь.

Голос коменданта сделался твёрдым и приобрёл металлические нотки.

— Безусловно. Но никакого угля вы от нас больше не получите. Завтра поезд тронется. Желающие могут сесть и поехать с нами, остальным, так или иначе, придётся освободить пути. Всем всё ясно?!

Последние слова он буквально прорычал, поэтому Коровчук даже замахал своими пухлыми ручками.

— Хорошо-хорошо! Не будем горячиться, гражданин начальник. Идёт! Поедем! Но, в конце концов, нам нужно собраться, всё обдумать... Дайте хотя бы до послезавтра срок?

— Ну, ладно,— смягчился комендант.— Но завтра я ещё приду.

Он колючими глазами обвёл притихших вокруг людей. Все они смотрели в ответ: кто со страхом, кто с угрозой, кто с непониманием. Похоже, что в этом худощавом высоком человеке в шинельке и фуражке, они впервые увидели какой-то иной смысл, какую-то иную силу — совсем не такую, какая была у тучного бригадира — и этим она их одновременно и привлекала, и пугала. Лаврухин отвернулся и, ощущая спиной человеческие взгляды, пошёл назад к эшелону. Стянуть с себя нестерпимо жмущие сапоги, сунуть замёрзшие ноги под колючее верблюжье одеяло и, растянувшись на проводницкой полке, забыться сном — вот, пожалуй, и всё, чего он сейчас хотел.

* * *

Поутру Лаврухина разбудил истошный крик: может, бабий, а, может, и нет, но истеричный и какой-то визгливый. Впрочем, через минуту выяснилось, что кричал стареющий Венечка. Из его путаных объяснений следовало, что некто напал ночью на машиниста Путилина, по всей видимости, убил и скрылся. По снегу от паровоза в сторону лагеря действительно тянулся кровавый след. Металлический пол тамбура и скоба двери, ведущая к тендеру и кабине — тоже были перепачканы кровью. Вот только «убитый» сидел всё тут же, прикладывая к разбитой голове платок. Лаврухин даже не знал чему больше удивиться: внезапному воскрешению, или тому, откуда Путилин достал платок, который в его промасленных чёрных руках казался белоснежным.

— Ну, вроде живой,— отметил комендант.

— Да вы гляньте на нашего рулевого! У него же рука трясётся!— продолжал причитать Венечка.— Как он теперь состав поведёт?!

— Да в порядке я,— недовольно пробубнил Путилин.— Обидно, что моим же ведром меня огрел...

— Кто?! Детали!— насел Лаврухин, отодвигая ставшего бесполезным интеллигента.

— Да не разглядел. Захотел по нужде выйти. Смотрю, кто-то в тендере копается. Шугнул. А он, видать, с перепугу меня... По фигуре вроде молодой.
— Ясно. «Ситдауны» эти наведались. Уголёк им наш нужен. Проторили дорожку,— озвучил комендант очевидный вывод и задумчиво посмотрел в сторону лагеря.

Там, где-то на конце сходящихся в точку рельсов, пестрели палатки и поднимался чёрный дым, но не было видно никакого движения.

— А вы ещё этих, с позволения сказать, граждан хотели к нам в поезд определить... Звери они там все!— поддакнул Венечка, но на него снова не обратили внимания.

— Не придёт никто,— проговорил Путилин.— А нам ехать нужно... Машина должна двигаться, а то совсем встанем. Смазка загуснет — поршни заклинит, а если ещё трубопроводы во внутреннем контуре замёрзнут и гайки разопрёт...

— Вот и займись внутренним контуром. Закручивай свои гайки!— огрызнулся Лаврухин.— А на внешнем уж я. Сказал — «до завтра», значит — до завтра.

Поплотнее надвинув фуражку и подняв ворот шинели, он в очередной раз решительным шагом отправился в сторону стихийного поселения.

— Ну куда он снова? С кем там разговаривать?— покачал патлатой головой интеллигент-Венечка, провожая коменданта взглядом из-под блестящих очков.

— С людьми,— ответил машинист, хотя и сам уже не был уверен в своих словах.

* * *

В лагере и правда не наблюдалось никакой человеческой активности. Ни следов рассыпанного угля, ни тем более крови, на снегу не виднелось. Награбленное ночью было уже давно и умело сныкано где-то в недрах этого помоечного караван-сарая. Однако судьба угля волновала Лаврухина в последнюю очередь. Завидев массивную фигуру Коровчука, комендант направился к нему. Бригадир, словно на троне, восседал в старом кресле на деревянных ножках, и грел пухлые ладошки у горящей бочки, пока рядом суетились особо приближённые. Он тоже заметил приближение Лаврухина, и, не поворачивая головы, заговорил первым.

— Ты вот знаешь, комендант, куда эти рельсы ведут?

— Туда ведут.

— А что — там?

Вопрос явно перебил боевой настрой коменданта.

— Ну, не знаю... Восток...

— Во-о-от,— довольно протянул Коровчук.— А мы тут посоветовались и, стало быть, решили, что нам всем нужно на Запад. Так что ты, комендант, не торопись. Переставляй паровоз. И вот тогда мы все с тобой поедем.

— Что?!— возмутился Лаврухин.— Это совершенно невозможно!

— Ну, привыкай, товарищ начальник, у нас тут, не как у тебя... Демократия. Народ решает.

— Ясно. Снова, значит, бредим... Время тянем? Не хотим договариваться? Так я пойду, мне плевать.

Комендант действительно собрался было уйти, но из группы сидящих чуть в стороне вдруг поднялся здоровый детина. В своём сереньком ватнике и коричневых сапогах он был почти не заметен, пока не распрямился в полный рост. От нервозности или для соблюдения некого этикета он стянул с головы шапку, скомкал её в крепких пальцах, продемонстрировав свою пшенично-жёлтую шевелюру, а потом приблизился парой широких шагов и громко произнёс:

— А меня и Восток устраивает. Чего тут сидеть впустую? Ехать надо. Я так считаю.

На пятачке вокруг бригадирского кресла возникло напряжённое молчание. Лаврухин снова ощутил спиной, как оказался в центре внимания сотен глаз. Выглядывающие из-за пологов палаток, скрытые надвинутыми шапками, смотрящие исподлобья — все они сейчас чего-то ждали.

— Тебе что же, наши правила напомнить?— пробасил Коровчук.— Кто не сидит, тот лежит!

— Да мне плевать! — мужчина демонстративно вытянулся ещё сильнее, нагло зыркнув в сторону побелевшего от злости бригадира.

— Сядь!

— Не буду. Я так думаю. Ехать всяко лучше, чем тут жопу морозить,— детина огляделся по сторонам и заговорил совсем громко.— Ребята, девчата! Кто уже собрался? Давай за товарищем комендантом! Поедем уже хоть куда-нибудь! Поезд долго ждать не станет.

По палаткам пошло шевеление. К пятачку, на котором стоял Лаврухин и светловолосый мужик, начал подходить народ со своей немудрёной поклажей.

— А сам?— спросил комендант, заметив, что у здоровяка с собой ничего не было.

— А я потом. Тут ещё стариков много, баб... С детками опять же... Надо поговорить. Помочь. Завтра утром всех приведу.

— Звать-то тебя как?

— Савченко.

— Убьют тебя, Савченко...— проговорил Лаврухин.

— Кишка тонка!— усмехнулся детина.— Днём да поодиночке они трусливые. А ночью... Я не сплю.

Комендант кивнул, а потом повёл собравшихся к эшелону. По пути пожалел только, что не пожал руку этому мужику. Привык свои вечно держать в карманах. А после решил, что, может, оно и к лучшему — не раздражать лишний раз. Вдруг обойдётся?

* * *

Весь день до позднего вечера к поезду тянулись люди, замотанные кто во что. Группками по пять-шесть человек, гружёные небольшим количеством ручной клади.

Венечка стоял у открытой двери тамбура, смотрел, как новоприбывших распределяют по вагонам и по обыкновению курил.

— И почему мы, скажите на милость, должны кого-то забирать? Вы уверены, что мест хватит?— пробурчал он, завидев Лаврухина.

— Не волнуйтесь. Всех разместим.

— Вы хоть их проверяли?

— Надо будет, каждого проверю. Может, с тебя начать?— огрызнулся комендант. Венечка замолчал, но со своего наблюдательного поста не ушёл. Продолжил с подозрительностью и любопытством вглядываться в незнакомые лица. Закурил вторую сигарету.

Мужики какие-то мрачные — рожа кирпича просит. Бабы в бесформенных пуховиках, закутанные в платки — как недавно из-под коровы. Некоторые с детьми. Такими же грязными и лохматыми. Сброд одним словом.

Вот от общей массы отделилась фигурка поизящнее. Молодая девчуля, лет двадцать от силы, тоже в куртке с капюшоном, но всё-таки помоднее, и видно, что симпатичная. И сразу к коменданту. Ну, понятное дело — будет мосты наводить. Проститутка, небось. Такие сразу чуют, к какому мужику следует присосаться.

От этих размышлений тонко организованной Венечкиной натуре стало отчего-то так противно, что он бросил недокуренную сигарету и ушёл в купе. Тем более, что дальнейшего разговора новой пассажирки с Лаврухиным, ему всё равно не было слышно.

— Товарищ комендант,— залепетала девушка.— Меня Ксанкой звать. Можно к вам обратиться?

— Что?

— У меня там жених остался... Колька.

— Что ж с тобой не пришёл?

— Говорит, что не возьмёте его. Боится он...— Ксанка опустила глаза.— Это ж он у вас на днях уголь воровал...

— А ты что же тогда его закладываешь?— усмехнулся Лаврухин.

— Да он не со зла... Дурак просто!— девушка серьёзно посмотрела на коменданта.— Это его боров наш — бригадир — заставил. Велел Кольке ночью уголь таскать, чтобы меня никто не тронул, а иначе... Вот Колька меня за два мешка и выкупил. Я говорю — «вместе пошли», а он — «сама иди», а ему, мол, сюда дорога уже заказана.

— Ясно,— Лаврухин на минуту задумался.— Ладно. Завтра ещё поговорю с вашим Савченко. Одобрит — возьмём твоего Кольку. Но только под твою ответственность.

Глаза Ксанки загорелись радостью, она вдруг так крепко схватила и обняла Лаврухина, что тот аж пошатнулся.

— Ой, спасибо вам, товарищ комендант! Спасибо огромное! Можно я вас поцелую?

— Не положено!

Отстранившись, Лаврухин оставил сияющую девицу и зашагал вдоль вагонов. Нужно было проконтролировать погрузку и размещение пополнившегося личного состава. И хотя человеческий ручеёк, чёрной змейкой топавший через белое поле, к ночи окончательно иссяк, но спать коменданту не пришлось. Завтрашний день обещал быть непростым. Прокручивая в голове свои мысли, Лаврухин несколько раз наливал себе чаю, потом проверял, заряжен ли пистолет, поплотнее кутался в верблюжье одеяло, взбивал слежавшуюся подушку, но так и встретил предрассветные сумерки в каком-то полусонном забытьи.

* * *

Окончательно он проснулся, когда Путилин начал греметь тяжёлой тендерной дверью. Накинув шинельку и засунув ноги в проклятые сапоги, комендант вышел в тамбур и молча поприветствовал машиниста. Вид у Лаврухина, похоже, был настолько разбитый, что Путилин даже выдержал паузу, решаясь снова завести свою обычную шарманку:

— Ну, что? Поедем сегодня али нет? А то ведь...

— Да, знаю, я! Знаю!— перебил его комендант.— Машина ехать должна. Смазка загустнет, поршни заклинит, гайки разопрёт... Поедем мы! Поедем! Прогревай аппарат.

Удовлетворённый ответом, Путилин заулыбался, но в тамбуре появился Венечка с необычной озабоченностью на одухотворённом лице.

— Простите, я краем уха услышал, что мы собираемся ехать?

— Так точно.

— Но, позвольте! Как же?! Меня тут вчера Оксана Евгеньевна просветила... Там же, в этих трущёбах, ещё люди остались. Дети, бабушки... Мы что же теперь их бросим?

— И то правда,— согласился Путилин.— И Савченко этого так вчера и не появилось. Думал, будет мне кочегар...

— Вы, может, не будете меня нервировать?!— вскричал Лаврухин.— Успокойтесь уже! Никого не бросим.

Он буквально спрыгнул с подножки в снег.

— Совсем замёрзнете так бегать,— проявил заботушку Венечка.— Вам бы пальтишко новое справить...

— Вот бы справить мне костюм себе из стали на...— бросил в ответ Лаврухин.— Грейте машину!

Преодолев расстояние до лагеря «ситдаунов» быстрее, чем обычно, он застал его в зловещем запустении. Часть палаток были разрезаны и перевёрнуты. По всей видимости, оставшись без хозяев, они оказались мгновенно разграблены соседями или приближёнными бригадира. Сам хозяин мусорного мирка в окружении нескольких мордоворотов был тут же — на своём месте. Развалившись в старом кресле грел ручонки у костра, подкидывая в бочку небольшие чурбачки.

Внезапно Лаврухин  с ужасом заметил, что из ёмкости торчали обгоревшие ноги в знакомых коричневых сапогах. «Хоть бы обувку сняли...— мелькнуло в голове у коменданта.— Ничего-то им не жалко...». Но свой вопрос задал предельно невозмутимо и с несколько отрешённой грустинкой:

— Убили всё-таки?

— Это наше внутреннее дело, гражданин начальник,— хмыкнул в ответ Коровчук.

Откуда-то из кучи тряпья, бывшего когда-то чьим-то жилищем, вылезла маленькая девочка, бросилась к Лаврухину и, уткнувшись в полы шинели, тихо прошептала:

— Это папка мой... Больше никого не осталось...

— Понятно. Рядом стой.— Комендант не глядел на девочку, а только сверлил глазами бесформенную фигуру бригадира.— Зачем убили?— спрашиваю.

Коровчук поймал взгляд коменданта и растёкся в сальной ухмылке.

— А он сам... На шпалу упал и ударился. Несколько раз.

— Дядя милиционер, они врут всё!— пропищал ребёнок, крепче сжимая ручёнками этого странного худого дядьку, будто сейчас в нём заключалась последняя надежда.— Это они палками его ночью застучали.

— Знаю. Не бойся. Мы с тобой ещё подумаем, что с ними сделать...

— Не о том ты думать собрался, гражданин начальник,— усмехнулся бригадир.— Лучше подумай, может, не нужно тебе никуда ехать? Зачем? Оставайся. Будешь, как сыр в масле, кататься. Уголька надолго хватит. Разгрузишь свой тендер... А мы поможем.

Коровчук самодовольно хихикнул, но сразу поменялся в лице, потому что в него нацелилось чёрное пистолетное дуло. Бугаи позади главаря поднялись с мест, но ринуться вперёд без команды не решились.

— Все назад! Назад! Я ухожу. Ясно? Девочка идёт со мной.

Не выпуская из виду нацеленный на него ствол, бригадир продолжал увещевать коменданта, но тот уже не слушал.

— Так... И ещё... Есть тут Николай? Ну! Ксанкин женишок, который... Николай, выйди!— громче повторил Лаврухин.

Из-за спин подручных Коровчука показался щуплый паренёк.

— А этот папу бил, не помнишь?

— Нет... Он никого не трогал.

— Значит, тоже со мной пойдёшь,— приказал комендант Коле.— Ну! Быстро!

Тот пугливо обернулся, а потом перешёл поближе к человеку в шинели..

— Ах ты крысёныш! Задавлю!— взревел главарь.

— Сиди уж! Любишь сидеть же. А то поскачешь у меня!— осадил его Лаврухин, угрожающе ткнув оружием, а потом оглянулся по сторонам, обращаясь ко всем прочим зрителям, незримо наблюдающих за сценой из своих укрытий.— Другие желающие есть? Нет?! Ну, всё... Хотите сдохнуть, значит, сдохните. Увижу, что кто-то следом идёт — стреляю сразу в лоб.

— Далеко всё равно не уедешь,— сквозь зубы процедил Коровчук.

— Поезд невозможно остановить.

— А это мы ещё посмотрим, гражданин начальник.

Комендант не стал продолжать эту бессмысленную перепалку. Только ещё раз посмотрел в сторону палаток с притаившимися внутри людьми, с обидой прошептал:

— Дебилы, б..ть...— плюнул в снег и пошёл назад к поезду вместе со встревоженным Колей и успокоившимся ребёнком.

Несколько раз он мысленно ругал себя за несдержанность. Никак нельзя было светить «Макаровым». Неоправданный риск. Что у него? Восемь патронов. А у них — злость, кураж и одно на всех неудержимое желание завладеть халявной волыной. Расчёт лишь на то, что жирный боров зассыт и не спустит свою шоблу. Эмоции. Ребячество. Как бы то ни было, погоня не входила в планы трусливого Коровчука, поэтому никакой погони так и не случилось. А локомотив был уже в паре шагов.

* * *

Лаврухин рассматривал поезд. Чёрная угловатая громадина, извергающая горячий пар, возвышалась на фоне белой земли и серого неба, словно фантастический дракон, вытянувший вдоль железнодорожной ветки свой длинный хвост. Одни колёса почти с человеческий рост. Спецрельс и полотно втрое шире обычного. Умели же раньше строить... Настоящий левиафан! И что он таскал? Какие-нибудь боеголовки — не иначе. Отрыжка ядерной эпохи.

А что теперь? Куда он нас везёт? И зачем? Может, и проще вот так вот — сесть и ждать, когда на тебя свалится счастье? Да и есть ли оно в конце этого пути? Кто встретит? Не такие ли морготные морды?

Тягостные раздумья коменданта прервал паровозный свисток. Глянул — все уже погрузились — один Лаврухин стоял в снегу в нещадно жмущих сапогах. Поднявшись по длинной крутой лестнице, он громко закрыл последнюю дверь, пересёк тендер и заглянул в кабину.

— Ну чего? Поехали что ли?

— Да там это...— закопчённое лицо Путилина выражало тревогу.— На рельсы какого-то говна натащили. И, кажись, шпалы пилят. Как бы жертв не было... Котёл-то у меня уже того — под парами.

Воцарилось молчание. Только громогласное урчание исполинской машины, напоминало, что ей никак нельзя останавливаться.

— Что делать-то?— повторил вопрос машинист.

Лаврухин опять задумался, но тотчас вспомнил удивлённого Кольку. Его Ксанку, проданную за пару мешков угля. Испуганную девчонку, чьё имя он пока ещё даже не узнал. Вспомнил эти мерзкие рожи, столпившиеся вокруг растерзанного трупа белокурого Савченко. Вспомнил довольную и лоснящуюся жиром харю бригадира. И неожиданно для самого себя очень чётко ответил:

— Дави их, Путилин.