Избранные произведения Астора Пьяццоллы: "Либертанго", "Обливион", "Концерт для бандонеона и гитары с оркестром" в выпуске канала BuganМузТВ на Рутубе

Астор Пьяццолла. Либертанго

Астор Пьяццолла. Танго "Обливион"

Текст обвинения:
Гауптштурмфюрер СС Гебауэр установил систему зверского истребления людей, которую потом, «совершенствовали» коменданты лагеря – оберштурмфюрер СС Густав Вильгауз и гауптштурмфюрер СС Франц Варцок...

Теперь подробнее.

Каждое утро комендант лагеря оbersturmführer SS Густав Вильгауз начинал с чашки кофе и стрельбы по заключённым, которые должны были бегать по кругу. После того, как попадал, то передавал автомат своей жене, она стреляла плохо, но иногда тоже попадала.

Если несчастные были всего лишь ранены – их добивала охрана.

По воскресеньям ему отбирали маленьких детей до двух лет, которых без труда можно было подбросить в воздух. На стрельбу по таким мишеням собиралась вся его семья и близкие друзья. Они пили пиво и стреляли...

В честь дня рождения Гитлера комендант Вильгауз лично расстрелял пятьдесят четыре человека (именно столько исполнилось фюреру), одного за другим на общем утреннем построении.

Один из руководителей львовского гестапо Вепке поспорил с комендантом на бутылку коньяка, что с одного удара секиры разрубит десятилетнего мальчика пополам вертикально. Спор он выиграл.

Эсэсовец Гебауэр зимой приказывал замораживать в бочках с водой каждого тринадцатого узника, которого отсчитывал на построении.

Другой эсэсовец Варцок развлекался тем, что подвешивал пятьдесят заключенных за ноги к столбам, ждал пока умрут сорок девять несчастных, а пятидесятого отпускал.

Начальник следствия лагеря эсэсовец Гайне любил подвешивать женщин за волосы, приказывал раздевать их полностью, раскачивать их и стрелял из винтовки по сложной мишени. За попадание в грудь награждал себя бокалом пива. Если попадал в другую часть тела, то в этот день не пил.

Он же запомнился тем, что убивал тех, кто говорил слово «последний». Он подходил к очереди из заключенных, стоящих за обедом, и спрашивал: «Кто последний?», того, кто отвечал – расстреливал на месте.

Первого и пятнадцатого числа каждого месяца эсэсовцы Брамбауэр и Бирман заходили в медицинский блок и расстреливали тех, кто находился в больнице более двух недель.

Процесс эксгумации. После освобождения лагеря Красной Армией.

В овраге, недалеко от лагеря, было погребено более 200 тысяч советских граждан. Комиссии потребовалось более 40 дней на эксгумацию

В Яновском лагере применяли «костедробилку» – машину, на которой перемалывались кости убитых и сожженных гитлеровцами людей. Это примитивное устройство на ручной тяге поистине было сатанинским орудием. Оно как бы воплощало в себе варварскую суть фашизма, своего рода образчик технического прогресса людоедов-дикарей!  Один из тех, кто на ней работал –заключенный Корн. Немцы заставили его перемолоть в костедробилке кости сожженной на костре жены.

Танго Смерти

Заместитель коменданта лагеря, эсэсовец Рихард Рокита, который считал себя великим, но не признанным музыкантом, решил организовать лагерный оркестр.

В состав быстро включили всех узников–евреев с ближайших концлагерей, кого не успели расстрелять в первые дни – это были лучшие львовские музыканты с мировым именем. Руководителем стал Яков Мунд – скрипач, композитор и дирижёр, бывший директор всех Львовских городских театров. Заместителями Мунда были известные в то время музыканты Леон Штрикс и Юзеф Герман. Во время убийства заключенных в этом лагере, оркестру было приказано всегда играть танго, автором которого, якобы, являлся сам господин заместитель коменданта, но на самом деле музыку Вильгауз и Рокито заказали другому заключенному, имя которого установить не удалось. Во время наказания провинившихся — фокстрот. В связи с тем, что убийства и издевательства проходили и днём, и ночью, то оркестр играл практически круглосуточно.

Выжившие узники лагеря говорили о произведении «Танго Смерти» следующее – это было великое траурное произведение, которое было насыщенно глубокой трагедией, и звучало оно, как крик отчаявшихся человеческих душ. Эти души кричали с помощью скрипок и выражали всю мучительную безысходность существования узников Яновского концлагеря. Кровь стыла в жилах и сердце цепенело у каждого заключённого, когда оркестр исполнял «Танго смерти».

Рихард Рокита, садист, который с детства ненавидел всё живое, пытал кошек и собак, расчленяя их и выкалывая им глаза, и который, наконец-то добрался до людей, которые не могли себя защитить, был счастлив.

Если у эсэсовцев было лирическое настроение, то оркестр играл под их окнами пока они не засыпали.

Для тех заключённых, чья психика больше не выдерживала, кто уже был готов покончить жизнь самоубийством — была изготовлена, на одиноко стоящем дереве в центре лагеря, так называемая «добровольная виселица» и стояла табуретка под ней.

Так под танго и фокстрот, прошли три счастливых для нацистов, года. Красная Армия приближалась ко Львову. Пора было заметать следы.

Музыканты, которые на фото выше, одни из немногих, кто был в этом лагере с самого начала, потому видели и слышали всё, что творилось на этой территории. Знали каждого нациста, видели их детей, жен, то есть знали больше, чем может знать обычный заключенный – потому их участь была однозначной – смерть.

Оригинальный способ КАК именно должны быть казнены музыканты лагерного оркестра, придумал и доложил начальнику лагеря сам заместитель коменданта унтерштурмфюрер СС Рокита.

Процесс запечатлен на фото выше – из сорока несчастных музыкантов выстроили круг с проходом, который, в свою очередь окружила вооруженная охрана лагеря.

Комендант лагеря приказал играть знаменитое «Танго Смерти».

Далее, по приказу коменданта каждый оркестрант, по очереди, должен был пройти через проход и выйти в импровизированный центр круга, где оставлял свой инструмент на земле, потом полностью раздевался, вставал по стойке смирно и докладывал коменданту о том, что музыкант такой-то к смерти готов. После этого охранник забирал одежду и инструмент, уносил из круга, возвращался и выстрелом в голову убивал несчастного.

Первым был казнен дирижер оркестра Мунд...

Где-то на убийстве десятого узника офицерам СС это наскучило, затея оказалась не такой весёлой, и они отошли в сторону обсуждать последние новости с Восточного фронта, который неотвратимо приближался ко Львову...

Расстрел музыкантов продолжался уже без их непосредственного участия...

На снимке небольшим крестиком отмечен новый комендант лагеря гауптштурмфюрер СС Фридрих Варцок.

Последним из музыкантов, был профессор Львовской консерватории Штрикс. Он стоял с закрытыми глазами и продолжал исполнять это проклятое «Танго». Комендант подошёл к нему лично и поблагодарил с ухмылкой за многолетнее музицирование, которое доставляло всем работникам лагеря истинное удовольствие. В этот момент профессор оборвал игру «Танго» и сначала заиграл, а потом и запел на немецком языке польскую песню «Вам завтра будет хуже, чем нам сегодня»... Доиграть ему не дали.

Из сборника «Неотвратимое возмездие:

По материалам судебных процессов над изменниками Родины, фашистскими палачами и агентами империалистических разведок»:

«В канцелярии лагеря, рассказывает Анна Пойцер, работал заключенный Штрайсберг, с которым она была знакома еще до оккупации. Как-то он сказал, что вряд ли кто из узников останется в живых и что надо было бы сфотографировать и сохранить до прихода наших снимки, показывающие злодеяния гитлеровцев. Как и все заключенные, Штрайсберг верил, что расплата близка. Пойцер удалось принести из города и передать ему фотоаппарат и пленку. Штрайсберг сделал несколько снимков эсэсовцев и узников. Так появилась и фотография оркестра обреченных. Пойцер вынесла ее из лагеря и оставила на хранение у знакомых в городе».

Источник информации о фото: Газета «Красная Звезда» №302 (5982) от 23 декабря 1944 года.

Группа советских следователей попросила бывших узников напеть, пусть даже приблизительно, тему траурного сочинения, для обвинения в Нюрнберге, чтобы положить на ноты, но у них не хватило душевных сил сделать это. Каждый раз при первой же выдавленной из себя ноте они начинали рыдать...

От попыток предъявить в качестве обвинительного документа ноты следователям пришлось отказаться.

«Танго смерти», как родилось в концлагере, так в нём же и похоронено вместе с несчастным его композитором и исполнителями–оркестрантами.

Ту композицию, которую часто путают с «Танго Смерти», или даже так называют, зовётся «Palladio» — автор Карл Дженкинс.

Он создал этот шедевр для струнного оркестра в 1995 году. Произведение имеет три части (Allegretto, Largo, Vivace) и написано в жанре «concerto grosso».

Именно эту часть – Аллегретто, писалась для рекламы Де Бирс в 1993 году, а в 1995 объединены все три части в одно большое произведение. Спасибо @aqredate, за дополнение!

Отрывок из документального военно-исторического романа "Летят Лебеди" в трёх томах, который стал лауреатом XIX Международной литературной премии имени П.П. Ершоваза произведения для детей и юношества в 2025 году

Том 1 – «Другая Война»

Том 2 – «Без вести погибшие»

Краткое описание романа здесь

Вышлю всем желающим жителям этого ресурса

Пишите мне на weretelnikow@bk.ru, и я вам отправлю электронные книги в трёх самых популярных форматах fb2\epub\pdf).

Есть печатный вариант двухтомника в твёрдом переплёте

Предыдущие посты на Пикабу с главами из романа:

6 октября 1942 года из Сталинграда на восток вышел товарный поезд с детьми в составе 60 вагонов...

История одной очень интересной фотографии

Самый жуткий концлагерь Великой Отечественной

Люди из стали

14 октября 1941 года на станцию Тихвин прибыли два эшелона для погрузки и эвакуации пяти тысяч детей из блокадного Ленинграда...

Приключенческая история русского фрегата

Продолжение поста «М р а з и»

Отчаянные

О депортации

А это то, чем занимаюсь уже 4 год:

Всё в наших руках

Для донатов: https://pay.cloudtips.ru/p/bb5ea6d8 На специальное издание военно-исторического романа Летят Лебеди для безвозмездного распространения в школах и университетах Новых Территорий

Роман будет издан и мной лично развезён по учебным заведениям Донецкой, Херсонской и Запорожской областям. Всех меценатов (при их желании) обязательно упомянем на страницах романа...

🌹 Моё последнее танго — Легендарный романс Оскара Строка Погрузитесь в атмосферу 1930-х годов с одним из самых пронзительных произведений «короля танго» Оскара Строка. «Моё последнее танго» — это история о несбывшейся надежде, прощании и глубокой страсти, которая оживает в каждой ноте. В этом видео представлена авторская визуализация легендарного хита довоенной эстрады. Мы постарались передать эстетику той эпохи: дымчатые залы, винтажные наряды и искренние чувства, которые не подвластны времени. В этом ролике: 🎼 Жанр: Ретро-романс / Танго 🎹 Композитор: Оскар Строк 🎞️ Стиль: Noir, Vintage, 1930s Aesthetic Подписывайтесь на канал ARSHIN, чтобы не пропустить новые цифровые реставрации и музыкальные шедевры, созданные с помощью современных технологий! #Танго #ОскарСтрок #Романс #РетроМузыка #МоеПоследнееТанго #VintageMusic #Tango #ARSHIN #DigitalArt #aiartist

Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

«Георгин». Или может быть, «Жоржин» — вывеска была от руки, с завитушками, и буквы просто плыли. Она не разобрала толком, когда потом гуглила.

Катя нашла его в поиске. Ввела «куда пойти 8 марта одной, чтобы не было стыдно» и получила тысячу статей про пятидесят идей и прочую ерунду. Пролистала, пролистала — и вдруг сайт. Одна страница. Чёрный фон, белое письмо: «Закрытый ужин. 8 марта. Только для тех, кто готов».

Для тех, кто готов к чему — непонятно.

Записалась. Почему — так и не поняла. Тридцать четыре года. Переводчик с португальского, фриланс (в феврале, кстати, заказов не было — ноль). Однушка в Медведково. Кот по имени Бриг. Романтики в жизни? Столько же, сколько смысла в этом ужине. Ну, почти.

Восьмого марта надела красное платье.

Единственное. Купила когда-то для свадьбы подруги — в позапрошлом году, если помнить. Подруга развелась через восемь месяцев, платье осталось. Каблуки — ужасные, неудобные, но других нет; в кроссовках на закрытый ужин не пойдёшь, даже в Медведково это перебор.

Адрес привёл в Замоскворечье. Переулок, дверь без номера — только латунная табличка с георгином, выгравированным, не нарисованным.

Внутри.

Зал маленький. Семь столов, и за каждым — женщина одна, без пары. Возраст разнородный: от двадцати с небольшим до шестидесяти с лишком. Свечи. Скатерти — тёмно-красные, как запёкшаяся вишня. Музыка — что-то аргентинское, танго, но в замедленном темпе, как под водой.

Официантов — не было.

За стойкой стоял мужчина. Один. Высокий — нет, не высокий, просто длинный, потому что худой, — с чёрными волосами в хвосте и руками, которые могли бы принадлежать пианисту, хирургу или вору-карманнику. Пальцы тонкие, постоянно в движении: перебирает бокал, салфетку, воздух вокруг себя.

— Добрый вечер. Катерина?

Акцент. Не очень сильный, но ощущается: согласные мягче, чем надо, и буква «р» — совсем не русская.

Она кивнула.

— Ваш стол — третий. У окна.

Меню на столе: одно блюдо, названия нет, только описание — «То, чего вам не хватает». И приписка от руки, карандашом, наклонным почерком: «Не бойтесь».

Катя села. Оглядела соседей. Женщина рядом — лет пятьдесят, очки, короткая стрижка — поймала её взгляд и пожала плечами. Мол, я тоже в замешательстве, но уже здесь.

Принесли еду. Он сам — длинный, с подносом, бесшумный. Тарелка чёрная, матовая. На ней — что-то. Катя просто смотрела. Похоже было на десерт: тёмный, с красными прожилками, запах такой, что в носу защипало, а в груди — что-то провернулось, как ключ в скважине.

— Что это? — спросила она.

— Попробуйте.

Сладкое. Горькое. Солёное — сразу, одновременно. Консистенция как мусс, но плотнее. Проглотила и ощутила, как красиво. Не от смущения. От чего-то внутреннего, поднимающегося из живота к горлу, теплого и чужого; ну, почти чужого — было когда-то, в девятнадцать, когда первый раз…

Нет.

Отложила ложку.

— Это просто еда? — спросила Катя.

Он стоял рядом, ближе, чем положено официанту (хотя официант он явно не был). Пах странно: не духи, не еда, а что-то посредине — нагретое дерево или что-то в этом роде.

— Здесь нет ничего обычного, — сказал он. — С праздником, Катерина.

Музыка стала громче. Танго настоящее, с бандонеоном, надрыв, этот ритм — та-та-тааа, — от которого ноги сами начинают двигаться. Катя не танцевала танго, никогда. Последний раз на выпускном, в школе, и то завуч её заставила.

Он протянул руку.

Её ладонь. Длинные пальцы. На безымянном — шрам, белый, тонкий, полукруг; как от кольца, которое сняли вместе с мясом. У Кати внутри что-то дёрнулось — не страх, не желание, а мешанина того и другого, неразделимая, густая, неприятная, хорошая.

— Я не умею, — сказала она.

— Я знаю.

Встала. Взяла его руку. Ладонь оказалась горячей — не тёплой, а горячей, как после долгой работы, как если бы он держал руки над огнём.

Он повёл. Не по правилам (она потом гуглила: в танго ведёт мужчина корпусом, грудью, а он вёл рукой — одной, левой, на её спине, чуть ниже лопаток). Она не знала шагов и не нуждалась в знаниях; тело движется само, как будто из неё вытащили всю неловкость, двадцать лет неуклюжести, оставив только — движение.

Три минуты. Десять. Полчаса. Часов не было, телефон остался на столе.

Когда музыка кончилась.

Катя дышала ртом. Волосы растрёпаны. Каблук левый — надломлен. И все женщины в зале смотрели на неё.

Он отпустил.

— Спасибо, — сказал ей, как будто она оказала ему услугу.

— За что? — прошептала Катя.

Он наклонился. Близко. Его губы у её уха. Дыхание горячее, как ладони.

— За то, что вы пришли. Все приходят за праздником. Вы пришли за собой.

Фраза была красивая. Слишком красивая — из фильма, из плохой книги, — и Катя должна была фыркнуть, закатить глаза, сказать «хватит». Но не фыркнула. Потому что он смотрел на неё — глаза карие, почти чёрные, и в них ничего: ни иронии, ни игры, ни той маслянистой ласковости, от которой хочется лицо протереть.

В них было узнавание. Как будто знал её давно, дольше, чем она сама себя.

— Кто вы? — спросила Катя.

— Марсело.

— Это не ответ.

— А вы не задали вопрос. Вы начали разговор.

Она засмеялась. Неожиданно — для себя. Громко, в полупустом зале, среди свечей и чужих женщин, которые сюда пришли непонятно зачем.

Он улыбнулся. Первый раз за вечер. Кривая улыбка, неправильная — левый угол рта выше правого, и от этой кривизны у Кати в коленях стало жидко, неприятно-хорошо.

Вернулась за стол. Доела десерт (или как его называть). Выпила вино — красное, густое, со вкусом чернослива и чего-то, на что названия нет. Расплатилась наличными (терминала не было), в меню стояла цена: 808 рублей. Странно.

На выходе — он. Стоял у двери. Протянул визитку. Белую, без имени, без телефона, без адреса. Только слово, напечатанное мелким шрифтом по центру: «Снова».

— Что это значит?

— Когда захотите вернуться — вернётесь. Дверь будет.

— А если не захочу?

Кривая улыбка.

— Тогда вы не спрашивали бы.

Вышла в переулок. Март, мокрый снег, Замоскворечье. Каблук хромал. Телефон: 23:48. Бриг дома, наверняка сбросил со стола что-нибудь — он так делал, когда она задерживалась.

Обернулась.

Двери не было. Стена. Кирпичная, глухая, без таблички. Только — на подоконнике второго этажа — кошка. Рыжая. Смотрела вниз с тем выражением, с которым кошки смотрят на людей, что не понимают очевидного.

Пошла к метро. В сумке — визитка. В груди — что-то теплое, незнакомое, похожее на ожог, только изнутри.

Она знала, что вернётся.

Когда — не знала. И это было лучшее, что с ней случилось за десять лет: не знать, не контролировать, просто чувствовать — и не понимать, что именно.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tango-v-zakrytom-zale