Немногие знают, что поиски актрисы на роль Нади в Иронии судьбы у Рязанова были просто мучением, или как говорят производственным адом.

Никто из наших актрис не дал нужного сочетания. Рязанову нужна была женщина одновременно скромная и раскованная, нежная и интеллигентная, с ощущением прожитой жизни и лёгкой грусти, но без тяжёлой «советской» характерности. Многие сильные актрисы получались слишком властными, резкими или «производственными», а иногда приземленными — не теми, кто может поверить в новогоднее чудо и при этом выглядеть настоящей ленинградской учительницей.

Но сегодня мы пофантазируем, а кто еще мог бы сыграть роль Нади, из тех. кто пробовался на эту роль или просто подходящих по типажу, но в итоге не подходящими по внутренним качествам.

Претендентка номер один: Марина Неелова.

Принцесса в «Старой, старой сказке» (1968), хрупкость, изящество, сказочный шарм. Казалось бы идеальный образ Нади.

Однако нет, Рязанову требовалось очень конкретное сочетание: мягкая лиричность, тихая уязвимость, ощущение уже прожитой жизни и лёгкой грусти, способность поверить в чудо, при этом без капризности, без внутренней жёсткости и без слишком «своего», узнаваемо советского интеллектуального нерва.

Неёлова к середине 70-х уже играла другой тип. Её героини чаще оказываются сложнее, острее, современнее. Даже если взять более позднюю Аллу из «Осеннего марафона» — это женщина активная, требовательная, с внутренней тревогой и довольно сильной волей. Она не «ждёт чуда», она сама пытается перестроить чужую жизнь. Надя Шевелёва совсем другая: она десять лет была «наполовину замужем», устала, одинока, но при этом сохраняет какую-то детскую веру и мягкость. Это не принцесса и не современная любовница — это учительница, которая вдруг оказывается в новогодней сказке.

Плюс возраст и фактура. В 1975 году Неёловой было 28 лет, Наде в фильме — 34. Разница небольшая, но для образа «уже чуть тронутой временем» женщины она ощутима. А главное — экранная энергия. Рязанов после десятков проб советских актрис искал не ещё одну прекрасную «нашу» интеллигентку, а нечто чуть более чужое, более «западное» по пластике и обаянию. Брыльска дала именно этот эффект «не отсюда». Неёлова при всей утончённости оставалась очень своей, ленинградско-московской, театральной. Даже принцессой она была взрывной, экспрессивной.

Претендентка номер 2, но не по значению: Светлана Немоляева

Светлана Немоляева — самый близкий и самый обидный случай. Рязанов её очень хотел. Он называл её «Чаплин в юбке», восемь раз ставил пробы: менял причёски и парики, давал петь, играть скандал, пробовал в очках и без. То есть это была не формальность — он всерьёз пытался вытянуть из неё Надю.

Не получилось по нескольким причинам сразу.

Она сама потом рассказывала, что на пробах её просто зажало. Слишком сильно хотела роль, слишком хорошо понимала, что перед ней сидит Мягков, который уже попал в Женю. Получилась «зажатая кочерга» — актриса стала жёсткой, прямой, без той лёгкости и чуть рассеянной нежности, которая Наде нужна. Рязанов после последней пробы сказал ей знаменитую фразу: «Видит Бог, я хотел тебя снимать. Сделать хуже, чем ты, можно, но трудно».

Плюс тип. Немоляева — очень «наша», остроумная, с характером, с внутренней иронией и определённой силой. Надя должна быть мягче, лиричнее, чуть более беззащитной и одновременно чуть более «не отсюда». У Немоляевой этого воздушного, почти сказочного слоя не получилось — она оставалась умной советской актрисой, а не женщиной, которая может за одну ночь поверить в чудо.

И ещё один момент, который Рязанов позже формулировал через Брыльску: ему не хватало определённой западной женственности и чувственности. Немоляева красива и талантлива, но в ней не было той «другой породы», которую он в итоге увидел у польки.

То есть она не «не подошла» в смысле «плохая актриса». Она не попала в очень узкую ноту, которую режиссёр искал после всех остальных. Восемь проб — это как раз доказательство, насколько он в неё верил и насколько в итоге разочаровался, что нота не взялась.

Третья неожиданная претендентка (а почему нет?) Хелен Миррен или урожденная Елена Миронова.

В 1975 году Миррен было 30 лет. Для 34-летней Нади это приемлемо. Внешне она красива, с высоким лбом, скулами и какой-то смешанной славяно-английской породой. «Инаковость» у неё была бы даже сильнее, чем у Брыльской: не просто «западная», а именно британская, с лёгким аристократическим холодом. При чем "славянское" в томном взгляде Хелен сквозит сильнее, чем у польки, которая славянка на минуточку. Почему? Потому что это славянство русское, характерное, чего у Брыльски нет по определению.

Но нет. Миррен уже тогда играла женщин с внутренним стержнем, интеллектом и довольно явной чувственностью (даже в ранних ролях у неё часто ощущается сила, а не тихая уязвимость). Надя у Рязанова — мягче, лиричнее, более «растворённая». Она должна вызывать желание защитить и одновременно ощущение, что она сама чуть витает в облаках. Миррен чаще выглядит человеком, который сам принимает решения и не особенно нуждается в чуде. Все таки британский характер дает о себе знать. Её Надя получилась бы умнее, жёстче и современнее — ближе к самостоятельной европейской женщине, чем к ленинградской учительнице, которая десять лет терпела «наполовину замужество»

Более того, в 1975 году пригласить британскую актрису на главную роль в большой советский телефильм было почти нереально. Польша — страна соцлагеря, Великобритания — другая вселенная: согласования, идеология, язык. Рязанов и так уже пошёл на риск с полькой и её акцентом.

В итоге Миррен могла бы дать красивую, умную, слегка «иностранную» Надю, но это была бы уже другая героиня — более сильная и менее сказочная. То, что Рязанов искал после всех советских проб (нежность + лёгкая загадочность + «не отсюда, но понятная»), Брыльска закрыла точнее.

Четвертая претендентка - Алиса Фрейндлих

Алиса Фрейндлих не подошла на роль Нади не потому, что ей не хватало таланта. Наоборот: таланта было слишком много и не того свойства.

У Фрейндлих на экране всегда есть внутренняя вертикаль. Даже когда героиня тихая, в ней чувствуется стержень, достоинство, способность держать пространство вокруг себя. Голос, взгляд, посадка головы — всё говорит о человеке, который привык быть центром собственной судьбы. Это актриса крупного плана и крупной души. Рядом с ней мир невольно выстраивается.

Надя Шевелёва устроена иначе. Она не держит пространство — она в нём растворяется. Десять лет «наполовину замужем», привычка оставаться одной по субботам, тихая усталость и вдруг вспыхнувшая готовность поверить в невозможное. Ей нужна не сила характера, а проницаемость. Чтобы зритель увидел не волю, а щёлку, через которую в обыкновенную ленинградскую квартиру входит чудо.

Фрейндлих на пробах эту щёлку закрывала самим фактом своего присутствия. Получалась женщина слишком собранная, слишком ясная, слишком значительная. Даже нежность у неё выходила не беззащитной, а царственной. Капризная принцесса ещё могла бы получиться. Одинокая учительница, которая всю жизнь соглашалась на неполное счастье, — нет.

Да, но она же играла ту женщину которую бросили в служебном романе вроде страдала или страдание это жесткое? - спросите вы.

Да, страдание она играть умеет блестяще. Но страдание страданию рознь.

Калугина в «Служебном романе» — женщина, которая давно закрылась. Её одиночество жёсткое. Она надела на себя броню: строгость, сухие костюмы, страх показаться живой. Когда ей больно, это боль человека, который сам себе запретил быть мягким. Поэтому её оттепель такая сильная: сначала лёд, потом почти обвал. Это страдание с характером, с внутренним запретом, с гордыней.

Надя страдает иначе. У неё нет брони. Она не запрещала себе женственность и не строила из себя каменную директрису. Она просто жила в неполном счастье десять лет и привыкла оставаться одна по выходным. Её грусть не напряжённая, а тихая, почти прозрачная. Она не ломается и не перерождается за одну ночь — она уже открыта, уже ранима, уже готова поверить.

Есть ещё разница темпераментов. Фрейндлих умна насквозь, и этот ум всегда чуть настороже. Надя же должна быть умной иначе: книжно, мягко, почти наивно. Она преподаёт литературу не как человек, который анализирует жизнь, а как человек, который всё ещё надеется, что жизнь однажды станет похожа на хорошую книгу. У Фрейндлих жизнь уже давно книга, и она сама её пишет.

Поэтому Рязанов, который сначала видел её в этой роли и в театре, и в кино, в итоге отступил. Не от слабости актрисы — от её масштаба. Надя не выдерживает соседства с такой силой. Она должна остаться хрупкой, чуть смазанной, почти случайной. Алиса Фрейндлих случайной не бывает.

Действующий двукратный чемпион RDS GP Аркадий Цареградцев находится на четвертой позиции. Для защиты титула ему понадобится практически идеальный финал и серьезная осечка соперников. Но именно Цареградцев уже доказал, что умеет выигрывать чемпионат после старта финального этапа с четвертого места.

Многое может решиться уже в квалификации. Если претенденты окажутся друг против друга в сетке ТОП-32, борьба за титул начнется гораздо раньше финального заезда.

Fresh Racing близка к командному титулу

В командном зачете Fresh Racing опережает «Systeme Electric Одержимые Моторспорт» на 453 балла. Шансы соперников выглядят небольшими, но в дрифте прогнозы легко меняются за один заезд.

За второе и третье места также продолжат бороться Takayama Forward Auto и Carville Racing.

Чемпион RDS Open на старте

Финальный этап станет шансом проявить себя не только для лидеров RDS GP. По уайлд-кард на старт выйдут Сергей Давидадзе, Владислав Ерофеев и Анатолий Щербак — действующий двукратный чемпион RDS Open.

А еще на Moscow Raceway снова выступят юниоры в рамках учебно-тренировочных сборов Aimol Junior. Среди них Тимофей Колобов, Степан Попов и Лука Мигаль.

За событиями можно следить на трибунах Moscow Raceway или в прямом эфире RDS TV. Квалификация доступна бесплатно после регистрации, парные заезды — по подписке.

Кто заберет чемпионский титул — решится в последние выходные лета.

Развитие никогда не происходит в комфорте. Развитие идет только через катастрофу, через дикую сложность выживания, когда ты приперт к стене и не видишь выхода.

Комфорт усыпляет мозг. Кризис его прокачивает.

Если вам сейчас кажется, что жизнь загнала вас в тупик, что обстоятельства невыносимы, а ресурсы на нуле - знайте: это не конец. Это точка старта изменений. Именно в такие моменты, когда старые методы не работают, а «нормально» уже не будет, психика находит решения, которые были недоступны в сытости и покое.

Мы - дети катастрофы. И наша сила не в том, что мы идеальны. А в том, что мы умеем выживать там, где должны были умереть.

Когда я читал Льва Толстого по школьной программе, он для меня был надписью на корешке тома, да портретом на страницах учебника. Глядя на то как он пытался работать наравне с мужиками, и читать мораль, у меня было ощущение, что он просто какой-то престарелый импотент, отгулявший свою молодость и начавший учить других целибату. Ситуация усугублялась тем, что толстовцы ассоциировались со странными престарелыми юношами и девушками, которые из ненасилия сделали щит для собственной слабости, что выглядело как минимум жалко.

В этом и проблема, когда информация передается через третьи руки. Но так получилось, что классики жили уже в век массовой печати и до нас дошли не только художественные произведения, но и публицистика. О ней я бы я и хотел написать, а конкретно описать кратко три моих любимых не художественных произведениях Льва Толстого.

Я приведу сейчас несколько цитат из публицистических произведений, а вы уже сами решите, читать их или нет.

О голоде

Лев Николаевич писал, что во время голода в плане поддержки всё было организовано хорошо:

В высших административных сферах шли и идут безостановочно работы, имеющие целью предотвратить ожидаемое бедствие. Ассигнуют, распределяют суммы на выдачу пособий, на общественные работы, делают распоряжения о выдаче топлива. В пострадавших губерниях собираются продовольственные комитеты, экстренные губернские и уездные собрания, придумываются средства приобретения продовольствия, собираются сведения о состоянии крестьян: через земских начальников — для администрации, через земских деятелей — для земства, обсуживаются и изыскиваются средства помощи. Роздана рожь для обсеменения, принимаются меры для сохранения семян овса на весну и, главное, для продовольствия в продолжение зимы.

Кроме того, по всей России совершаются пожертвования в кружках, при церквах, чиновниками отчисляются проценты из жалований, собираются пожертвования при редакциях, жертвуют частные лица и учреждения.

По всей России основались отделения Красного Креста, и не пострадавшие губернии причислены по одной и по нескольку к одной пострадавшей, собирая для нее пожертвования.

Если результаты, достигнутые до сих пор, меньше, чем можно бы ожидать, то причина этого не в недостаточности деятельности, но в том отношении к народу, в котором происходит эта деятельность и при котором, мне думается, помощь народу в теперешнем
бедствии очень трудна.

Но основная проблема была не в недостатке поддержки, она была куда глубже, в самом принципе распределения плодов труда.

Детям дали лошадь — настоящую, живую лошадь, и они поехали кататься и веселиться. Ехали, ехали, гнали под гору, на гору. Добрая лошадка обливалась потом, задыхалась, везла, и всё везла, слушалась; а дети кричали, храбрились, хвастались друг перед другом, кто лучше правит, и подгоняет, и скачет. И им казалось, как и всегда кажется, что когда скакала лошадка, что это они сами скакали, и они гордились своей скачкой.

Долго веселились дети, не думая о лошади, забыв о том, что она живет, трудиться и страдает, и если замечали, что она останавливается, то только сильнее взмахивали кнутом, стегали и кричали. Но всему есть конец, пришел конец и силам доброй лошадки, и она, несмотря на кнут, стала останавливаться. Тут только дети вспомнили, что лошадь живая, и вспомнили, что лошадей кормят и поят, но детям не хотелось останавливаться, и они стали придумывать, как бы на ходу накормить лошадь. Они достали длинную палку и на конец ее привязали сено и, прямо с козел, на ходу, подносили это сено лошади. Кроме того, двое из детей, заметив, что лошадь шатается, стали поддерживать ее; и держали ее зад руками, чтобы она не завалилась ни направо, ни налево. Дети придумывали многое, но только не одно, что должно бы было им прежде всего прийти в голову, — то, чтобы слезть с лошади, перестать ехать на ней, и если они точно жалеют ее, отпрячь ее и дать ей свободу.

Разве не то же, что делали эти дети с везущей их лошадью, когда они гнали ее, делали и делают люди богатых классов с рабочим народом во все времена и до и после освобождения. И разве не то же, что делают дети, стараясь, не слезая с лошади накормить ее, делают люди общества, придумывая средства, не изменяя своего отношения к народу — прокормить его теперь, когда он слабеет и может отказаться везти?

Придумывают всё возможное, но только не одно то, что само просится в ум и в сердце: слезть с той лошади, которую ты жалеешь, перестать ехать на ней и погонять ее.

Прошло уже больше ста лет, а у нас всё еще сохраняется перекос в плане распределения выгоды от крестьянского труда.

Что такое искусство

На момент написания данной огромной статьи Льву Николаевичу было 68 лет, эту статью он готовил 15 лет, прочитал сотни книг и изучил огромное количество материала, я даже десятую часть фамилий авторов слышал в первый раз.

Для всякого балета, цирка, оперы, оперетки, выставки, картины, концерта, печатания книги нужна напряженная работа тысяч и тысяч людей, подневольно работающих часто губительную и унизительную работу.

Ведь хорошо было бы, если бы художники всё свое дело делали сами, а то им всем нужна помощь рабочих не только для производства искусства, но и для их большею частью роскошного существования, и так или иначе они получают ее или в виде платы от богатых людей, или в виде субсидий от правительства, которые даются им, как, например, у нас, миллионами на театры, консерватории, академии. Деньги же эти собираются с народа, у которого продают для этого корову и который никогда не пользуется теми эстетическими наслаждениями, которые дает искусство.

К зрелому возрасту Толстой начал защищать крестьянское восприятие искусства, пытался донести до современников, что крестьянский взгляд на искусство тоже имеет право на жизнь, что они такие же субъекты искусства, и их критика конструктивна. Что много где в искусстве было усложнение ради усложнения, и что искусство сделанное для того, чтобы быть понятым только кружком единомышленников это не настоящее искусство, а опереточный балаган.

Эстетическое чувство так извращено у этих людей, что беспрепятственно можно встретить такие примеры, что человек, считающийся утонченно образованным — в особенности так мнимо утонченно образованный человек с высокомерием отворачивается от фельетона, повести неизвестного писателя, которая его трогает, заражая чувством сострадания, и внимательно вникает в роман Бурже, Зола, в котором всё холодно, обдуманно и нет искры заражающего чувства. Старательно слушает драму Ибсена, глубокомысленно отыскивая ее сокровенный смысл, и уходит от водевиля, который заражает его неудержимым смехом. С презрением уходят от звуков вальса, венгерского танца, заражающего его веселостью и бодростью, и слушают путаную музыку какого нибудь нового композитора.

Как ни странно сказать это, всякий из нас, любивший в детстве куклу, или собаку фарфоровую, или пастушка, испытал истинное эстетическое чувство, вызываемое скульптурой. То же напряженное состояние, с разными воспоминаниями о суждении других людей, которое испытывают люди, стоя перед Венерой Милосской или Аполлоном, или перед статуей свободы, или святым, изображенным на храме, не есть эстетическое чувство. Точно так же, карандашем сделанный рисунок лошади Виктор Адамом, и рыбки японца, сделанные тремя черточками карандаша, суть истинные произведения искусства, если они передали мое чувство. А Мадонна Сикстинская, не говорю уж о новейших картинах, не вызывает никакого чувства, а только мучительное беспокойство о том, то ли я испытываю чувство, которое требуется.

Исповедь

Самая сложная книга Толстого, в ней он описывает своё экзистенциальный кризис и то как он пришел к тому, что он не может построить свою мотивацию только на рациональных причинах.

Жизнь мне опостылела - какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от неё. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя. Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильнее, полнее, общего хотенья. Это была сила, подобная прежнему стремлению жизни, только в обратном отношении. Я всеми силами стремился прочь от жизни. Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести её слишком поспешно в исполнение. Я не хотел торопиться только потому, что хотелось употребить все усилия, чтобы распутаться! Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил я себе. И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьём на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от неё и, между тем, чего-то ещё надеялся от неё.

В самом деле, с тех давних, давних пор, как есть жизнь, о которой я что-нибудь да знаю, жили люди, зная то рассуждение о тщете жизни, которое мне показало её бессмыслицу, и всё-таки жили, придавая ей какой-то смысл. С тех пор как началась какая-нибудь жизнь людей, у них уже был этот смысл жизни, и они вели эту жизнь, дошедшую до меня. Всё, что есть во мне и около меня, всё это - плод их знания жизни. Те самые орудия мысли, которыми я обсуждаю эту жизнь и осуждаю её, всё это не иной, а ими сделано. Сам я родился, воспитался, вырос благодаря им. Они выкопали железо, научили рубить лес, приручили коров, лошадей, научили сеять, научили жить вместе, урядили нашу жизнь;
они научили меня думать, говорить. И я-то, их произведение, ими вскормленный, вспоённый, ими наученный, их мыслями и словами думающий, доказал им, что они - бессмыслица! "Тут что-то не так, - говорил я себе. - Где-нибудь я ошибся". Но в чём была ошибка, я никак не мог найти.

Поняв это, я понял, что и нельзя было искать в разумном знании ответа на мой вопрос и что ответ, даваемый разумным знанием, есть только указание на то, что ответ может быть получен только при иной постановке вопроса, только тогда, когда в рассуждение будет введён вопрос отношения конечного к бесконечному. Я понял и то, что, как ни неразумны и уродливы ответы, даваемые верою, они имеют то преимущество, что вводят в каждый ответ отношение конечного к бесконечному, без которого не может быть ответа. Как я ни поставлю вопрос: как мне жить? - ответ: по закону Божию. - Что выйдет настоящего из моей жизни? - Вечные мучения или вечное блаженство. - Какой смысл, не уничтожаемый смертью? - Соединение с бесконечным Богом, рай.

Так что, кроме разумного знания, которое мне прежде представлялось единственным, я был неизбежно приведён к признанию того, что у всего живущего человечества есть ещё какое-то другое знание, неразумное - вера, дающая возможность жить. Вся неразумность веры оставалась для меня та же, как и прежде, но я не мог не признать того, что она одна даёт человечеству ответы на вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить.